Текст книги "Академия Князева"

Автор книги: Евгений Городецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 35 страниц)

В камералке никто не работал, все сидели на столах, в комнате было сине от дыма.

– А накурено, – поморщился Князев, – хоть бы форточку открыли.

– Александрович, – сказали ему, – секретарша уже два раза прибегала. Техсовет собрался, но не начинают, ждут вас.

– Знаю, – сказал Князев, и раскрасневшееся от быстрой ходьбы лицо его напряглось.

Он молча разделся, пригладил волосы, одернул толстый мохнатый свитер. Вынул из стола зеленоватую картонную папку. Пять пар глаз неотрывно следили за ним. Кто-то тихо сказал ему вслед:

– Ни пуха, ни пера…

«К черту!» – мысленно ответил Князев. Сапоги его стучали по коридору громко и уверенно. Так и надо, подумал он. Пусть так и стучат. Чем громче, тем лучше. Пусть стучат.

Перед обитой черным дерматином дверью он остановился. Изнутри доносились неясные голоса. Князев еще раз одернул свитер, задержал дыхание, как перед выстрелом, и рывком распахнул дверь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: НА ЗИМНИХ КВАРТИРАХ

1

За окном в стылой синеватой тьме октябрьского вечера мельтешили снежинки, в комнате было накурено и темно, лишь над дверью просвечивала полоска тусклого керосинового света. У окна за столом, сдвинув стулья, сидели трое. Лица были неразличимы, только смутные силуэты. Один курил в кулак, второй теребил какую-то бумажку, третий легонько клевал край стола большим ножом. Желтоватые блики играли на клинке. Люди негромко переговаривались:

– Зарежем сторожа.

– Так.

– Зарежем двух гидриков и одного старшего.

– Туда им и дорога.

– Правильно, это живые деньги.

– Надо бы и техников туда же, хотя бы двух.

– Жалко, но никуда не денешься.

Под потолком затеплился волосок лампочки, погас, опять мигнул и в полный накал осветил большую продолговатую комнату, заваленные бумагами конторские столы, стеллажи с каменным материалом и два лозунга на стене:

«Да здравствует романтика проектирования!»

«Алкоголь – враг проектирования».

Щурясь от яркого света, Князев подточил карандаш, бросил нож в ящик стола и пододвинул к себе разграфленный лист бумаги.

– Прикинем, что получится.

2

Когда дали свет, Арсентьев вынес керосиновую лампу на кухню, брезгливо понюхал пальцы и долго бренчал рукомойником. Вернувшись в комнату, сказал:

– Вот тебе, Дмитрий Дмитрич, первое задание: подключить контору и ряд домов – я дам список каких – к аварийке. С главным механиком я тебя, кажется, знакомил?

– Знакомил, – густым голосом ответил сидевший на диване мужчина. Он был высок, прям и до удивления худ: впалые виски, словно бы закушенные щеки, мослы коленей. Лицо его напоминало негатив – темная морщинистая кожа и совершенно седые густые крепкие волосы.

Арсентьев погрузил в противоположный угол дивана свое большое тело, подобрал ноги в теплых вязаных носках.

– Так вот, общая ситуация. Мехцех, гараж, стройцех – твои непосредственные владения – теперь в относительном порядке. Было несколько крикунов, я от них избавился. В потенциале контингент базы – наш резерв и опора: сорок процентов голосов на разведкоме, тридцать – на парткоме.

– Так мне и делать нечего…

– И тебе хватит, не волнуйся. Прочный тыл – залог успеха, но это тыл. Передовая будет на камералке. Поисковики… – Он поморщился, погладил левую сторону груди. – Прежнее руководство их разбаловало, а теперь они совсем геройствуют: одна из партий открыла, как они заявляют, месторождение, сейчас составляют проект поисковой разведки. На техсовете пришлось поддержать, иначе нельзя было, ситуация не позволяла… Завтра познакомишься со всеми. Безусловно, реальная сила, ты оценишь это в самое ближайшее время.

Гость зевнул, похлопал ладонью по рту:

– Все ясно, все понятно, о-ох! Устал я с дороги, Николай Васильевич, ты уж извини.

– Стареешь, – сказал Арсентьев. Мягко и тяжело ступая, он принес постель и вышел в другую комнату. Гость неторопливо разделся, залез под стеганое малиновое одеяло. Заглянул Арсентьев, осведомился, удобно ли.

– Удивляюсь, за шо вам полевые платят. Свет, радио, паровое отопление…

– Уборные во дворе, – усмехнулся Арсентьев, стоя в дверях. – Спокойной ночи.

– Я шо хотел спросить, – сказал гость, прикрываясь рукой от верхнего света. – На Графитовом кто сейчас командует?

– Из местных один. Исполняет обязанности пока что.

– Волокет?

– Относительно. А что, у тебя другая кандидатура есть?

– Угу, – сказал гость. – Ото я сам.

Арсентьев высоко вскинул брови, вернулся в комнату:

– С какой это стати? Какая тебя муха укусила?

Гость, по-прежнему прикрывая глаза, ответил:

– Та надоело… Устал.

Арсентьев подошел к дивану, сел в ногах на откинутый валик.

– Я не совсем понимаю. В отпуск хочешь? Наводи порядок и поезжай.

– Та нет, я не про то. Та выруби ты этот свет!

Арсентьев выключил свет, сел на прежнее место.

В соседней комнате светила настольная лампа, а здесь стал уютный полумрак.

– Не про то я, Николай. – Гость невольно понизил голос. – Ты знаешь, я про что. Было время… А теперь устал. Зубы притупились, нюх не тот. И я не тот, и ты не тот. И время то… другое.

– То, не то! – с пробуждающимся раздражением сказал Арсентьев. – Зарапортовался. Я его, понимаешь, с улицы взял, человеком сделал, а он… Короткая у тебя память, Дмитрий, – Он помолчал, вглядываясь в лицо гостя. – И что же ты хочешь, я не пойму? Расплеваться со мной?

– Упаси боже. Я против тебя никогда не пойду. Правь как правил, а мне где-нибудь то… Партийку на периферии, тыхэ жыття.

– Ерунду ты говоришь, Дима. – Арсентьев через одеяло потрепал гостя по колену. – И зубы еще острые, и нюх дай боже. Выспишься хорошо, и все пройдет. Доброй ночи!

– Я тебя как человека, как товарища прошу, – с внезапной угрюмостью сказал гость. – Неужто я тебе не все отработал?

Арсентьев еще раз потрепал гостя по колену и ушел в другую комнату. Слышно было, как он раздевается, заскрипела кровать, погас свет. Гость тоже скрипнул пружинами, вздохнул, и словно бы в ответ Арсентьев миролюбиво сказал из темноты:

– Наводи пока что всюду полный порядок. А там видно будет…

Глава первая

В камералке Князев сидел у окна и занимал это место не только по праву начальника – удобней было работать с микроскопом. Слева от него стоял чертежный стол Афониной. Она окончила текстильный техникум, но в Туранске не было легкой промышленности, и Афонина летом маршрутила с мужем, а зимой исполняла черновые планы и была на подхвате. Малого росточка, она чертила стоя, навалившись животом на доску и высоко открывая сзади ноги. Иногда она чересчур увлекалась работой, и тогда сидевший у нее за спиной молодой неженатый инженер Игорь Фишман ерзал и выходил курить, а Афонин начинал покашливать и наконец громким шепотом звал: «Татьяна!» Таня из-за плеча косила на мужа круглым карим глазом и одергивала платье. Впрочем, такое происходило только осенью и весной. Зима диктовала непреходящую моду на лыжные брюки.

У двери боком к окну сидели в затылок друг другу Высотин и Сонюшкин – старший техник с крепким, стриженным под «бокс» затылком, подмороженным рыхлым носом и плутоватыми глазами цвета болотной ряски. Он и Фишман летом работали в отряде Афонина.

Шесть столов, шесть человек, камеральная группа. Они же – проектанты.

Застряв на середине фразы, Князев смотрел в окно на белую улицу с зародышами сугробов. Рассвело недавно, сумрачно было и тихо, шел снег. Четвертые сутки ровно и заботливо присыпал он крыши черных приземистых изб, замерзшие воды, болота, уснувших комаров, прятал под собой неприметные таежные тропы, пепелища костров, полузавалившиеся шурфы, сыпал и сыпал, словно отбирал у людей право на отвоеванные летом крохи, – честный зимний снег, лежать которому до конца мая.

Приятно было наблюдать этот нескончаемый снегопад, как приятно глядеть на живой огонь, на бег волн, на дождь, когда сам под крышей и в тепле. Лета, казалось, и не было. От него остались только воспоминания – то отрывистые и туманные, то пронзительно яркие.

Князев оторвал взгляд от окна. Сотрудники прилежно трудились, лишь Сонюшкин уставился в стену перед собой и сосредоточенно ковырял в носу.

– Юра, палец поломаешь, – сказал Князев.

Сонюшкин вздрогнул и убрал руку, все засмеялись.

– И-и-ипо-ммощно вы меня,– выговорил Сонюшкин. – Так вообще можно йето… йето вот… заикой стать!

В коридоре затопали, зашаркали, кто-то по-хозяйски распахнул дверь. Вошел румяный с холода Арсентьев, за ним высокий худой человек с темным лицом и белыми волосами. Играя ямочками на пухлых щеках, Арсентьев поздоровался, широко обвел рукой комнату:

– Геологопоисковая партия номер четыре во главе с Андреем Александровичем Князевым. А это, – он указал на незнакомца, – Дмитрий Дмитрич Пташнюк, мой заместитель, по административно-хозяйственной части.

Когда начальство удалилось, Высотин заметил:

– Черен, аки грех.

– Красивый, но не симпатичный, – подхватила Таня.

– йето… йето… а-кк… конокрад!

Фишман тихо засмеялся, он всегда смеялся тихо, как бы про себя. Афонин благоразумно промолчал. А Князев вернулся за письменный стол и в задумчивости почесал нижнюю губу – вот и подкрепление к Арсентьеву прибыло.

Клуб в центре Туранска чуть отступает фасадом за порядок деревянных домов, и место это называется площадью. Посреди невесть для чего врыт столб, обычный телеграфный столб, но без проводов. Поселковые псы, которых в Туранске не меньше, чем людей, оставляют здесь свои визитные карточки, и к концу зимы основание столба обрастает сталагмитами. Клуб – предмет гордости туранцев, он двухэтажный и наполовину из кирпича. Большая фанерная афиша на высоком крыльце извещает то о новом фильме, то о лекции, а по пятницам и субботам – о танцах.

Незадолго до конца рабочего дня Князева позвали к телефону.

– Андрюша, здравствуй, – сказал в трубке тонкий с ехидцей голосок, и Князев узнал Тамару Переверцеву. – Как жизнь? Голова не болит после бани?

Князев покосился на секретаршу, недовольно спросил:

– Тебе Сашку позвать?

– Нет-нет, я с тобой поговорить хочу. Так не болит?

– Томка, мне некогда!

– Где это вы вчера с Сашкой набрались, а? – вкрадчиво спросила Тамара.

Князев замялся. Вчера после бани они действительно выпили в буфете по стакану мутного перемерзшего вермута, и Сашка сказал, что пошел домой. Но не подводить же друга…

– Понимаешь, встретили кое-кого, ну и…

– Да-да, встретили школьного товарища, год не пей, а после бани выпей, мужская солидарность – знакомые штучки. Слава богу, девятый год замужем. Ну, хорошо, ладно. И не такое прощала. Слушай. Сегодня пятница, женская баня, а мы, между прочим, тоже люди.

– Ну, так на здоровье!

– Э нет, дудочки. Мы в забегаловках не пьем. В общем, приходи. Будут пельмени и еще кое-что. А потом в клуб сходим.

– Приду, – сказал Князев, обрадованный не столько приглашением, сколько миролюбивым исходом разговора.

Переверцевы жили недалеко от конторы на улице Геологической, в просторном двухквартирном доме с паровым отоплением. Дома эти заселяли прошлым летом, когда геологи были в поле. Вселение происходило стихийно. Обещанную Переверцевым жилплощадь захватил экспедитор, навесил на дверь амбарный замок и пошел за машиной. Кто-то из доброхотов позвонил Тамаре, которая работала медсестрой в больнице. Простоволосая, в белом халате, со злым румянцем на худых щеках, ворвалась она в контору, перегнувшись через чернильный прибор, стучала кулачком перед носом тогдашнего начальника экспедиции Ландина, и пронзительный голосок ее был слышен в противоположном конце коридора.

Жилплощадь осталась за Переверцевыми. А экспедитор перевесил свой замок на другую дверь.

Подсвечивая фонариком, Князев шел по узенькой тропке через пустырь на редкую цепочку огней. Давно не звали к себе гостей Переверцевы. До Томки дошли слухи, что пока она воевала за квартиру, вселялась, хлопотала о дровах, конопатила оставшиеся после строителей щели и замазывала огрехи, муженек ее в поле крутил любовь со студенткой. С того времени никто не видел Переверцевых вместе, ни в праздники, ни в будни, и что дома у них происходило – никто не знал. Не выносили они сор из избы, не плакались знакомым, Томка вроде бы уезжала куда-то, а Сашка осунулся, перестал смеяться и засиживался в конторе допоздна. Горько было видеть, как люди сами себе портят жизнь: он – не умея каяться, она – не умея прощать. Но теперь, кажется, все перемололось, и коль позвали на пельмени, будут не только пельмени.

На Геологическую Князев вышел задворками. Улицу застроили, зима изменила ландшафт, и он не сразу нашел нужный дом. Потопал унтами, сбивая снег, мазнул лучом фонарика по стенкам просторных сеней и дернул набухшую дверь. В кухне было натоплено и светло, у духовки сидела Тамара, сушила длинные темные волосы.

– Раздевайся, проходи. Я сама только пришла, в бане очередяка такая.

– Жара у вас.

– Ольку купать будем. А ты снимай унты, свитер. Сашок, дай шлепанцы.

Князев прошел в комнату, сделал пальцами «козу» трехлетней Ольге, та испуганно обхватила ногу отца. Переверцев был в растянутых на коленях тренировочных брюках и майке, на плечах и груди курчавились волосы. Тамара рядом с ним выглядела худеньким подростком. Князев похлопал его по животу – раскормила тебя жена! – и сел в мягкое кресло, снятое с пассажирского ЛИ-2. Хорошо, домовито было у Переверцевых. Во многих квартирах бывал Князев, и почти везде пахло бивуаком – складные столы, стулья, кровати-сороконожки, вместо шкафов самодельные фанерные пеналы. А здесь даже ковер на полу лежал, подле дивана.

Развалясь в кресле, Князев перелистывал журнал и слушал, как за перегородкой в кухне повизгивала и плескалась Ольга, ворковала Тамара, ласково бубнил Сашка. Милая семейная возня. На работе Сашка совсем другой – молчаливый, жестковатый. Ну, правильно, так у людей и получается: дома отдыхают от работы, на работе – от дома.

Купание закончилось, Ольгу унесли спать. Переверцев вытаскивал воду, Тамара звякала кастрюлями. Князев услышал, как на кухонный стол высыпали вроде бы камешки, и скоро до него донесся умопомрачительный дух закипающих пельменей.

Но прежде была строганина из нельмы. Прозрачные, розовато-белые стружки таяли во рту, даже вкус трудно было уловить.

– Ее чтоб распробовать, надо целиком съесть. – Переверцев с сожалением отодвинул пустую тарелку. А Тамара уже накладывала пельмени. Не какие-нибудь там уродцы, среднее между клецками и варениками с мясом, что подают в ресторанах и домах нерадивых хозяек, а настоящие – маленькие, упругие, аккуратные, как девичье ушко, сочные, по три на ложке… впрочем, ели их вилками, обмакивали в разведенную уксусом горчицу и ели. Они тоже таяли во рту, и каждый пельмень требовал подтверждения, на самом ли деле так вкусно или только показалось. А спирт из густо запотевшего графинчика, разведенный градусов под шестьдесят, обжигал горло и грел душу.

После чая с брусничным вареньем разомлевшие мужчины перешли в комнату, закурили. У Переверцева посоловели глаза, он прилег на диван и, поставив рядом с собой блюдце, после каждой затяжки щелчком сбивал в него пепел. Обсуждали служебные дела.

– Расклад такой, – неторопливо говорил Переверцев. – Осенью сдали пять двухквартирных домов, а кто в них вселился? Бухгалтер, плановик, кладовщик, старший бурмастер, котoporo никто раньше в глаза не видел, двое из мехцеха, двое буровиков из гидроотряда, ну, этим надо, ребята с семьями второй год в общаге жили. – Переверцев загибал короткие крепкие пальцы. – Восемь? Девятую квартиру Арсентьев райкоммунхозу отдал, за какие доблести – неизвестно. И только в одной живет геолог. Я иной раз себя спрашиваю: может, мы не геологическая экспедиция, а планово-экономическая? Может, не мы, а они тут главную роль играют?

– Зачем вам квартиры? – сказала из кухни Тамара. – Вы к палаткам привыкшие.

– Да, привыкшие, – повысил голос Переверцев. – Мы ко всему привыкшие. Но когда я выхожу из тайги, мне крыша над головой во сто крат милее. И не чужая, где я квартирант, а моя собственная. – Он сердито покрутил в блюдце окурком. – Не понимаю я тех, которые и дома будто в поле живут: на раскладушках спят, на ящиках обедают. Уважать себя надо!

Князев тоже не мог похвастать меблировкой и убранством своей квартиры, поэтому сделал вид, что последние слова к нему не относятся. Он сказал:

– Сами виноваты. Надо было избирать разведком, а не начальническую балалайку. Тогда и квартиры были бы.

– Ты тоже за него голосовал, – заметил Переверцев.

– Где? В Красноярске? Я в то время с проектами ездил.

– А-а… Ну, ничего. Скоро перевыборы.

– Перевыборы перевыборами, но если мы будем храбрыми только дома за рюмкой, толку не будет. Помнишь, как мы Ландина перевоспитывали? Вот и сейчас так надо, всем коллективом.

– Вспомнил! Тогда в экспедиции было три партии, а сейчас двенадцать, и народу впятеро больше. В лицо-то не всех знаешь.

– Больше людей – больше союзников.

– У кого? У Арсентьева? Он недаром везде у руководства своих ставит.

– Все равно, начальство воспитывать надо, иначе заестся.

– Между прочим, мы с тобой тоже начальники.

– Какие там начальники! – Князев сделал протестующий жест, для него вопрос о собственном служебном положении был давно ясен. – Вместе со всеми комаров кормим. Только и того, что спросу больше.

Переверцев с ноткой зависти сказал:

– Положим, у тебя был шанс. И сейчас еще есть. Нургис до сих пор пока что и. о. главного геолога.

– Не искушай меня без нужды, Сашенька. Мне и так хорошо. Лишь бы никто не мешал.

– Приди к власти и покажи, как надо руководить.

– Я наоборот: всю жизнь мечтаю, чтоб мною хорошо руководили.

Вошла Тамара, заведя руки за спину, развязала фартук:

– Эй вы, деятели! Довольно курить, айда в клуб на танцы! С Ольгой баба Тася посидит.

Переверцев недовольно покосился на жену, лично он предпочел бы диван, Князев начал было оправдываться, что он в унтах, но Тамара отмахнулась – сойдет и так! – и потянула мужа за шею:

– А ну, кто быстрее оденется?

На дворе было морозно и тихо, вызвездило. Тамара держала мужчин под руки, едва доставая обоим до плеч, толкала, повисала на руках и в конце концов растормошила. Переверцев схватил ее под коленки, Князев – за плечи, раскачали и забросили на вершину сугроба.

У клубного крыльца маялся вывалянный в снегу пьяный без шапки и в штиблетах, никак не мог одолеть скользкую горочку; за углом толклась группа подростков. Князев купил билеты. Миновали сердитую тетку-контролершу, разделись, подождали, пока Тамара приведет себя в порядок, и под призывные звуки фокстрота чинно вошли в зал. Тамара сразу же схватила мужа за руку и повлекла в самую толчею. Князев прошел вдоль ряда стульев и сел в углу.

Танцевали под баян. В клубе был радиоузел с магнитофоном и радиолой, но музыку эту крутили редко, предпочитая те же мелодии в исполнении доморощенного баяниста. Зал просторный, с большими окнами и деревянными колоннами посредине. В дальнем конце буфет, где можно купить печенье, окаменелые шоколадные конфеты, терпкий брусничный морс местного производства, а если хорошо попросить, то что-нибудь и покрепче, закрашенное морсом.

Последний раз Князев был здесь в конце прошлой зимы, вот так же забрел случайно, в легком подпитии и с компанией, и даже, кажется, танцевал. Да, танцевал, пригласили на дамское танго, потом на вальс с хлопками, несколько раз «отхлопывали», а кто – он и лиц не запомнил.

Конопатенький баянист с длинными соломенными волосами наяривал, фантазировал, рвал на переходах мехи, в общем-то, играл скверно, но танцевали азартно. Разные люди здесь были: угловатые школяры и принаряженные продавщицы из райпотребсоюза, чистенькие медсестрички и неловкие в танцах грузчики рыбкоопа, девочки с метеостанции, работники почты, пьяненький лысоватый счетовод-кассир из «Заготпушнины», несколько представителей местной интеллигенции в лице библиотекарши, врача-фтизиатра, двух-трех учителей младших классов и судебного делопроизводителя, а также речники с различных плавсредств, экспедиционная шатия-братия и извечные их соперники по женской части – аэропортовские.

В веселой этой толчее не было однообразия. Стандарты больших городов сюда еще не дошли, в пестроте причесок и нарядов чудилось что-то карнавальное: от косичек и перманента до челок и шиньонов, от ширпотребовских уродливых чоботов и жакеток с ватными плечами до наимоднейших туфелек, японского силона и мини-юбок. Тут же шевиотовые костюмы моделей первых пятилеток и роковые «дуды» конца пятидесятых годов, а в центре зала выпендривался заезжий молодой человек в немыслимой вязаной кофте и клешах со складками внизу. Но все, почти все оставили зимнюю обувь в раздевалке, и Князев прятал под стул ноги в рыжих собачьих унтах.

Попадались знакомые, приветствовали, интересовались, почему он сидит, и уплывали, влекомые медленным водоворотом. Танцы следовали один за другим, почти без перерыва, в зале было жарко. От мелькания лиц, шарканья подошв и всхлипываний баяна Князеву сделалось нехорошо, скучно и одиноко. Словно стеклянная стена возникла между ним и залом. Потянуло на свежий воздух. Он встал, поискал глазами Переверцевых, чтобы попрощаться. Нигде их не, было видно. Он начал пробираться к выходу и вдруг увидел их в двух шагах от себя. Они танцевали – медленно, через такт. Тамара прильнула щекой к груди мужа, положила руки ему на плечи, а он, касаясь подбородком и губами ее волос, вел бережно-бережно, и вокруг них тоже была стеклянная стена. Переверцевы праздновали свое примирение.

Князев быстро оделся и вышел, с облегчением вдыхая морозный воздух. Было не более одиннадцати, но поселок уже спал, лишь кое-где светились окна да редкие лампочки на столбах отмечали главную улицу. Домой не хотелось, дома никто не ждал. Он неторопливо шагал по пустынной укатанной дороге, следя, как по мере приближения к уличным фонарям тень его то удлинялась, то укорачивалась, то двоилась. Миновал мостик, пекарню, Первый магазин, и тут ноги сами понесли его в проулок, где вдоль пустыря стояли темные избы. В серебристом, отраженном от снега тусклом свете луны на ущербе видна была малоезженная дорога. Лениво побрехивали собаки.

Возле третьего от угла дома Князев свернул по тропинке, подошел к темным окнам. Тихо было, в доме спали. Снег под окнами лежал нетронутый, нетоптанный. Князев кинул в ближнее окно комком смерзшегося снега. Стекло звонко тинькнуло. За окном Князеву почудилось какое-то шевеление, но занавеска осталась неподвижной. Нет, не ждали, его здесь сегодня или просто не слышали. Он поднял еще комок, подержал в пальцах, но бросать не стал. Постоял, прислушиваясь, и пошел обратно.

Дом, где он жил, стоял на окраине, на самом берегу Енисея. С каждым паводком береговой обрыв приближался, но Князев прикинул, что в ближайшем пятилетии его жилищу обвал не угрожает, а загадывать дальше было незачем.

В сенях, почуяв хозяина, завозился и застучал хвостом по полу Дюк. Накануне он сбежал на собачью свадьбу, вернулся на трех лапах, и Князев его запер. «Лежать!» – крикнул он, когда Дюк попытался прошмыгнуть в кухню, и, притянув обитую войлоком дверь, накинул крючок. За сутки квартира выстыла, изо рта шел парок. Не раздеваясь, он выдвинул заслонку, открыл дверцу и поднес спичку к заранее приготовленной растопке. Через минуту в топке затрещало, загудело. Князев проломил ковшом ледок в бочке, наполнил чайник, поставил на огонь и шагнул за беленую дощатую перегородку.

Включив свет в комнате, он с внезапным неудовольствием обвел взглядом свое жилище. Продавленная кровать, грубо сколоченный стол, покрытый клеенкой; белая больничная тумбочка, на ней «Спидола» с примотанными изолентой батарейками от радиометра; самодельная этажерка, забитая книгами; вдоль стен обшарпанные вьючные ящики; на полу на всем свободном пространстве – шкура сохатого.

Он прилег, отогнув угол постели, положил на край кровати ноги в унтах. Надо бы разуться, но еще не нагрелось. Напрасно он в этих собаках в клуб ходил… Перед ним вдруг плавно засеменили в танце ножки в черных и разноцветных туфельках, в темных и светлых чулках, сухощавые и полные, стройные и не очень стройные, но одинаково быстрые, старательные, приподнявшиеся на цыпочки…

На плите зашипел, задребезжал крышкой чайник. Князев нехотя встал, заварил чай, пошуровал в печке. Заметно потеплело, запотели и начали оттаивать окна.

Он поскреб ногтем корочку льда, приблизил к стеклу лицо. Бездонный мрак, ни огонька. Он прошел обратно в комнату, включил транзистор. В Москве было девятнадцать часов тридцать минут. Сотни тысяч девушек в этот час творили перед зеркалом красоту, столько же молодых людей завязывали галстуки или жужжали электробритвами…

Князев машинально потрогал отросшую за день щетину, затем быстро разделся, выпил кружку чаю вприкуску и выключил свет. Лежал без движения, слушал, как в печке умирает пламя, как тихо потрескивают угольки и где-то лениво, с подвывом, лает собака. Раздался нарастающий рев моторов: прямо над крышей, сотрясая воздух, пронесся самолет. Он шел на набор высоты. Князев представил себе, как в салоне в откинутых мягких креслах, зачехленных белой парусиной, полулежат пассажиры, посасывают леденцы, глядят на светящееся табло, где по-русски и по-английски написано: «Не курить. Застегнуть ремни». Скоро табло погаснет, перестанет покалывать в ушах, и пассажиры погрузятся в дрему. И каждый миг быстротечного времени будет приближать их к большому городу, где допоздна светятся окна и один человек может позвонить другому по телефону, чтобы встретиться и пойти куда-нибудь…

Князев нашарил босыми ступнями комнатные туфли и зашлепал к двери. Ноги обдало холодом. Дюк свернулся на своей подстилке, подогнув под себя передние лапы и уткнувшись носом в пушистый хвост, и одним глазом косился на хозяина.

– Иди сюда, – тихо позвал Князев. – Ну, иди!

Скользнув в полуоткрытую дверь, пес радостно загарцевал в тепле. Князев прошел в комнату, указал на середину шкуры.

– Сюда иди! Ложись тут!

Дюк замешкался, вопросительно взглянул на хозяина. В кухню он еще был вхож, но в комнату…

– Иди же, дурень!

Нерешительно переступив порог, Дюк обогнул шкуру, покружился на месте и лег с краю. Князев взял его за лапы, выволок на самую середину, почесал ему грудь, за ухом, похлопал по спине. Пес притих, вытянулся, показывая светлые подпалины на животе. Но когда Князев выключил свет и лег, Дюк пружинисто, бесшумно встал, выскользнул на кухню и устроился возле входной двери.

Князев начал засыпать, уже спал, и даже сон к нему слетел, как вдруг у самой его головы негромко, дробно постучали в окно. Он сразу вскочил, с бьющимся сердцем сел на постели. Приснилось, что ли? В окно постучали еще раз, он увидел мелькнувшую за стеклом тень, включил настольную лампу и, натянув брюки, пошел открывать. Дюк загарцевал у порога. Возясь с тугим крючком, Князев услышал с улицы притворно-жалобное:

– Пустите погреться, люди добрые, моченьки нет, ручки-ножки озябли…

Он впустил свою гостью и стоял перед ней, держа ее за руки и широко, радостно улыбаясь, а она стояла перед ним – рослая, румяная с мороза, круглолицая и волоокая, с маленьким сочным ртом.

– Здравствуй, Валюша, здравствуй, моя хорошая.

– Здравствуй, Андрюша, здравствуй, мой хороший. Ну как ты тут живешь? Раздеться-то можно?

Он принял у нее шубенку, она, потянувшись зрелым сильным телом, забросила наверх вешалки шаленку и варежки, мимоходом глянула за перегородку, на раскрытую постель.

– Иду к тебе и всегда боюсь кого-то застать, аж сердце сжимается.

– Кого ж ты у меня застанешь кроме себя самой?

– Ах, Андрюшенька, может, ты и вправду не такой, как все, сключительный, как моя свекровка говорит, а? Ну, как ты живешь? Спал уже, поди? Разбудила?

Сам виноват, нечего под чужими окнами шастать. Не ты, скажешь? Больше некому, Андрюшенька, остальные гости ко мне в дверь ходят, и не по ночам, а когда положено… Сон перебил мне, а ну, думаю, и я ему перебью. Ну, здравствуй, что ли? Дай поцелую тебя. Только Дюка, Дюка прогони, я при нем стесняюсь…

Выдворенный на улицу Дюк обошел вокруг дома, оставил свои меты на всех четырех углах, сбегал к дороге и береговому обрыву, проверяя, все ли в порядке, потом вернулся к дому. Потоптался на крыльце, покружился на месте и лег, свернувшись клубком, поджав лапы и уткнув кончик носа в пушистый волчий хвост.

Меж тем в доме, на половине Князева, сна как не бывало, на кухне горел свет, в комнате, как положено, царили уютные сумерки. «Спидола» передавала эстрадную музыку. Хозяин и гостья теснились на узкой койке, он уговаривал ее:

– Ну, останься, куда ты пойдешь ночью? Не уходи, Валя. Давай я будильник на шесть утра поставлю. Вернешься – они еще спать будут. Ну, послушай меня…

Полузакрыв глаза, она держала его за руку горячей своей рукой, улыбалась расслабленно, тихо говорила:

– Нет-нет, Андрюшенька, не уговаривай, пустое это дело, нельзя мне, ты же знаешь. Настенька вдруг прокинется, бывает с ней, тогда и Кольчу разбудит, поднимут рев в два голоса, что я старухе скажу?

– Ты напридумываешь… Нет, все равно не пущу. Ухвачу вот так и не пущу. И не вырвешься.

Смеясь, они затеяли возню и едва не упали на пол. Валя говорила, чуть запыхавшись:

– Ну, сильный, сильный, с бабой в постели сладил. Погоди вот, встану, так я тебя скручу и по одному месту отшлепаю.

– Рука у тебя тяжелая…

– С малолетства к работе приучена, верно, еще мой Степка, дурак, говорил, а он не слабей тебя… Ну, пусти, Андрюшенька, пусти мой хороший, самой неохота, а надо. Ох, это «надо»… Сколько я у тебя в полюбовницах? Года два, больше, а если сложить те часы, что мы вместе провели, те минуточки, так и недели не наберется. Какой там недели, два-три денечка всего и набежит…

Да, давно уже длилась эта связь, удобная и необременительная для Князева и рискованная, чреватая многими последствиями для Вали Поповой, детной вдовы, жившей одним домом со старухой свекровью. Однако как бы хорошо им ни бывало, планов совместной жизни они не строили. Сперва Князев предупреждал Валю, что жениться на ней не собирается, так что пусть не тратит на него молодые годы. Она отмалчивалась или, улыбаясь извинительно, говорила, что ничего и не ждет, ни на что не надеется, а сердцу – не прикажешь. А после уж Князев все неохотнее отпускал ее в короткие и мимолетные их встречи, и теперь Валя уговаривала его походить в клуб на танцы или где-нибудь в командировке или отпуске присмотреть себе хорошую девчонку и жениться. Первый раз, дескать, сорвалось, второй – обязательно получится. «А ты пошла бы за меня?» – спрашивал он. «Я для тебя старая, – отвечала она, – жена должна быть моложе, а я старше. Буду уж тебе полевой женой, а в город уедешь – женишься на образованной. Степка-то мой, дурак, ровня мне был…» Однажды он спросил, почему она называет покойного мужа дураком, нехорошо ведь. Она с сердцем сказала: «Конечно, дурак! Из-за рыбалки этой проклятой жизни решился, меня в тридцать лет вдовой оставил, деток осиротил. Непутевый дурак! Никогда ему этого не прощу…»