Текст книги "Академия Князева"

Автор книги: Евгений Городецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 35 страниц)

– А как к его стилю Арсентьев относился? – спросил Павловский, записывая что-то в толстый блокнот.

– Потворствует, прямо скажем.

– К нам почему ни разу не обращались? В крайком, наконец?

Секретарь посипел угасшей трубкой, положил ее обратно в пепельницу. Сказал:

– Во-первых, не хотели беспокоить людей. Во-вторых, не хотели обострять отношения с экспедицией. В-третьих, хотели и хотим, чтобы все хозяйства района выполняли квартальные и годовые планы. Для этого, особенно в наших северных условиях, нужна взаимовыручка. Добровольная взаимовыручка. В-четвертых, тому же райкому без экспедиции тоже никак: то машину у них просим, то трактор. Что ж, за каждым разом в Красноярск звонить?

Сказав это, секретарь усомнился, стоит ли в присутствии посторонних вдаваться в эти мелочи. Этак за деревьями леса не увидишь. Экспедиция здесь – главная сила и главная надежда. Ежели эту глухомань с плотностью населения две сотых человека на квадратный километр и призовут когда к жизни, то только с помощью геологов. Их открытиями… Но, с другой стороны, вопрос-то скорее морально-этический, тут все именно вот на мелочах строится.

– Хочу еще дополнить. Фактики эти мелкие, но игнорировать их вовсе нельзя. А в целом… отношения у нас вполне деловые, вполне приемлемые. Гладко – оно нигде не бывает.

– Ну, хорошо. – Павловский закрыл блокнот, заложив страницу авторучкой. – В общем и целом картина ясная.

– В деталях тоже, – добавил Гаев.

– Да, и во многих деталях. Спасибо, Степан Данилович. Все, что вы нам рассказали, очень существенно. После обеда мы в экспедиции, главные дела, как вы понимаете, – там. Вы-то примете участие?

– Так надо принять, – без видимой охоты сказал секретарь. – Куда денешься от этих разбирательств… Сегодня навряд ли, а завтра смогу, пожалуй. Вы у нас впервые? Ну вот: когда освободитесь, можете в музей сходить. У нас два музея – Свердлова и Спандаряна. В клубе кино, библиотека. Ну, а перед отъездом устрою вам экскурсию на рыбозавод.

Последнее мероприятие было вершиной местного гостеприимства – заключало для приезжих программу их пребывания в поселке и предполагало небольшие подарки на добрую память: рыбу горячего копчения, малосольную икру, знаменитую местную селедку – в зависимости от времени года.

Секретарь райкома пожал гостям руки, вышел вместе с ними на крыльцо, поглядывая по сторонам, и вдруг вскинул голову, потянул носом воздух, раздувая ноздри, и сказал радостно и вместе с тем как бы сожалеюще:

– Во-о! Скоро глухарь затокует!

Членам комиссии было предложено использовать кабинет Арсентьева и его приемную, а вот от услуг секретарши очень скоро пришлось отказаться: почтенная Фира Семеновна, не совладав со снедающим ее любопытством, попросту подслушивала у дверей. Пришлось временно выдворить ее в машбюро. Место за столиком с пишмашинкой и двумя телефонами занял Хандорин.

Весть о болезни Арсентьева разнеслась быстро, поэтому на звонки извне отвечать Хандорину почти не было надобности, главная же его задача заключалась в том, чтобы приглашать того или иного сотрудника экспедиции на собеседование и угонять любопытствующих, что он и делал.

В конторе царила тихая сумятица. Приезд комиссии, болезнь Арсентьева – каждое из этих событий само по себе заслуживало живейшего внимания сотрудников, каждое имело право стать новой точкой отсчета в хронике экспедиции, а тут – оба одновременно, в один день и даже в один час. Было отчего прийти в растерянность.

Что касается состояния здоровья Арсентьева, точнее, состояния его нездоровья, то сотрудники через каждые полчаса звонили в больницу, предлагали свои услуги для круглосуточного дежурства у постели Николая Васильевича, женщины мигом организовали передачу и понесли было, но врач всех вытолкал за дверь: «С ума сошли? Ему не то что разговаривать – пальцем пошевелить нельзя!» А какая-то слишком уж сердобольная бабенка даже упрек высказала, имея в виду Князева и иже с ним: «Ну вот, довели человека до инфаркта…» В экспедиции словно забыли, кто сколько натерпелся от Арсентьева.

С другой же стороны, внезапность приезда комиссии, напротив, вольно или невольно вызывала в памяти все действия и высказывания Арсентьева за последнее время (о, если бы наши начальники знали, как долго помнят и как тщательно истолковывают их подчиненные каждое слово, оброненное ими случайно, в реплике, мимоходом; не с трибуны, не из-за письменного стола, а именно так, мимоходом…) и будоражила давние сомнения, что «что-то у нас, братцы, не таé…» Да, раз пожаловала такая авторитетная комиссия, то что-то действительно «не таé».

Терялись в догадках, по какому поводу комиссия пожаловала. Те обрывочные фразы, которые Фира Семеновна уловила из-за приоткрытой двери и сразу же сделала достоянием «общественности», никакого света не проливали: речь шла в одном случае о тонно-километрах, в другом – о теории вероятности. Таинственность, окружавшая членов комиссии, усугублялась еще и тем, что в лицо их толком не успели разглядеть, пока они шли по коридору. И никто в экспедиции – ни радетели Князева, ни он сам – не знал еще, что счастливая находка Артюхи, давшая тот единственный и неоспоримый факт, которого так недоставало Переверцеву, письмо постояльцев фрау Фелингер, адресованное секретарю парткома управления, – эти два усилия порознь, может быть, оказались бы и недостаточными, чтобы стронуть с места и привести во вращение тяжелый маховик машины справедливости. А объединенные во времени, одинаково направленные, они произвели необходимый толчок.

Происходило все в такой последовательности. В половине второго, когда большая часть сотрудников еще не вернулась с обеда, члены комиссии в сопровождении Хандорина проследовали в кабинет Арсентьева. Минутой спустя туда же проследовал Нургис, и. о. главного геолога, ставший теперь к тому еще и врио начальника экспедиции; несколькими минутами позже – секретарь парторганизации Филимонов. Вскоре у них в кабинете и начался разговор о тонно-километрах и теории вероятности, а еще через минуту Хандорину что-то понадобилось в приемной, и он едва не пришиб дверью Фиру Семеновну…

Часом раньше прилетел из Курейки Дмитрий Дмитрич Пташнюк. Узнав о новостях этого утра, он заскочил домой, переоделся и помчался на базу. Из мехцеха он позвонил Хандорину и спросил, не нужно ли его присутствие. Хандорин зашел в кабинет, вышел оттуда и ответил, что пока не нужно, но пусть он будет на месте. Дмитрий Дмитрич обещал тотчас же приехать.

Так выглядело положение дел к 14 часам первого дня работы комиссии.

Павловский и Гаев сидели по обеим сторонам приставного столика, Филимонов и Нургис – у стены, через стул друг от друга. Место Арсентьева за письменным столом пустовало.

– …Таким образом, – негромко говорил Павловский, обращаясь к Филимонову и Нургису, – нас хотят уверить, что снимки украдены с целью подсидеть Князева. Письмо, подписанное его сотрудниками, слишком эмоционально и бездоказательно, чтобы служить достаточным основанием для такого вывода, зато рапорт товарища Артюхи весьма и весьма убедителен. Теперь хотелось бы услышать ваше мнение на этот счет, Людвиг Арнольдович?..

– Видимо, так оно и было, – сказал Нургис. Глуховатый Филимонов, который слушал тихий голос Павловского очень напряженно, тоже кивнул.

– Других мотивов или причин исчезновения снимков вы не предполагаете?

Ни Нургис, ни Филимонов других причин не предполагали.

– Скажите, а в экспедиции на этот счет высказывались какие-нибудь суждения? Какие именно?

Нургис посмотрел на Филимонова, и тот ответил:

– Суждения такие высказывались, что между Князевым и Арсентьевым с самого начала были ненормальные отношения, нездоровые. Вот и получилось…

– Что получилось?

– Вот и пропали снимки. И Князев на них погорел…

– А если бы Князев в тот день не оставил бы дверь камералки неопечатанной и снимки не пропали бы, что тогда? – спросил Гаев. – Все равно, рано или поздно погорел бы?

– Наверное, – простодушно сказал Филимонов. – Рано или поздно, но Арсентьев бы его допек…

Павловский, будучи председателем комиссии, не должен был прежде времени высказывать свое отношение к тем или иным фактам, иначе люди, которым он задавал вопросы, могли бы отвечать ему в угоду. Но тут он не стал сдерживаться.

– Значит, все видели, что Князева откровенно подсиживают, и все с этим мирились? И общественность, и партийная организация – все молчали? Здоровый коллектив, ничего не скажешь. Вас же так всех поодиночке можно перещелкать, как рябчиков, а вы будете молчать…

Павловский позволил себе не сдержаться не только потому, что был возмущен, но также и потому, что понимал: необходимо с самого начала повести разговор остро атакующий, выявить все противоречия, все слабинки и от них плясать. Комиссия, инспекция, ревизия – это всегда нападение, розыск; тем же, против кого данное действо направлено, остаются увертки, глухая защита.

Павловский рассчитал правильно – выпад его подействовал. Филимонов набычился, лицо и шея его начали буреть; он так походил сейчас на молодого бычка, который вот-вот возьмет бодаться… Нургис, напротив, начал оскорбленно выпрямляться и запрокидывать назад голову – само негодование, само оскорбленное благородство. Однако оба пока что молчали, блюли дисциплину, ждали, пока начальство выскажется и предоставит им слово.

– Так кто же, все-таки, эти снимки украл? – напористо продолжал Павловский. – Или скажем так: по чьему наущению они украдены?

– Может быть, пригласим Артюху? – сказал Нургис. Его коробил этот тон, как на допросе. – Он, все-таки, первый сигнализировал, и потом это больше по его части…

– Артюху мы тоже выслушаем в свое время, а сейчас нам интересно знать ваше мнение. Кто?

– Ну, – осторожно начал Нургис, – если это удар со стороны м-м-м… Арсентьева, то удар, так сказать, вполне закономерный.

– Почему? – спросил Гаев.

Нургис замялся, обдумывая ответ, и тут Филимонов засопел и неожиданно сказал:

– Потому что больше некому.

Пташнюк нервничал. Внешне это ничем не выражалось: был он по-всегдашнему шумлив, настырен, успевал разговаривать одновременно с тремя посетителями, и в кабинете его, едва он переступил порог, тут же воцарилась атмосфера планерки, еще больше подчеркивающая напряженную больничную тишину в коридоре. У замначальника экспедиции все было как всегда, однако пристальный сторонний наблюдатель, хорошо знавший стиль и манеры Дмитрия Дмитрича, заметил бы в его поведении некую натужность. Он словно бы исполнял чью-то роль: играл точно, профессионально, но все-таки играл.

Он нервничал и не знал, почему. Все у него в полном ажуре, дела идут, контора пишет. Комиссия? Какое ему дело до этой комиссии и до того, что она тут собирается расследовать. Он хозяйственник, и только хозяйственник, отчетность у него в полном порядке, несчастных случаев, связанных с производством, в его цехах не было, серьезных аварий – тоже. Все остальное его не касается, а шить ему чужие дела – этот номер не пройдет.

Такие вот тезисы заготовил Дмитрий Дмитрич на случай, если к нему начнут «прискребаться» по какому-то поводу. Себя же самого успокаивал тем, что если он за последние месяцы и обделал несколько своих делишек, то ушей его там нет, все шито-крыто, концы в воду или… в огонь. «Концы в огонь» – это он сам придумал и тайно гордился тем, что так удачно дополнил народную поговорку.

И все-таки он нервничал. Ему бы втихаря порадоваться, что «патрон» (не без его, не без его, Дмитрия Дмитрича, помощи!) надорвал себе сердце, и теперь распалась та проклятая цепь, которой Арсентьев приковывал его к себе. Теперь он сам себе хозяин и голова. Но радости не было, а была настороженность.

«Комиссия, – думал он. – Шо она расследует, та комиссия, кому отходную готовит? Патрону? То-то, он, говорят, заметушился, замандражировал, даже меня вызвал. А зачем он меня вызвал? Для страховки? Шоб я то… ответственность разделил? А может, шоб с себя вину снять? На меня все переложить? Ишь, гнида… Не выйдет, дорогой патрон. Мы ото в одной лодке: начнешь меня топить – и сам на дно пойдешь. Я-то с моим неполным средним выплыву, а ты куда с двумя университетами? Учителем в ШРМ? Так тебя там быстренько второй инфаркт скрутит…»

Размышляя таким образом, Дмитрий Дмитрич прекрасно понимал, что патрона теперь ему нечего опасаться, тот в больнице и показания сможет давать разве что господу богу, если тот его приберет. А остальные… Остальных Дмитрию Дмитричу тоже бояться нечего, алиби он себе всегда железное обеспечивал.

Да, ничьих разоблачений не боялся Дмитрий Дмитрич, чувствовал себя кругом застрахованным, неуязвимым, – и все-таки нервничал…

Филимонов окончил свой краткий доклад, стал прикуривать, а Павловский подвел в блокноте черту и спросил Нургиса, не добавит ли он чего-нибудь.

– В общих чертах я… м-м… согласен с Леонидом Ивановичем. Все примерно так у Арсентьева с Князевым и происходило. Поэтому-то я и хотел сказать, что это хищение – вполне логический финал развития их отношений.

– Финалом был, скорее, приказ о смещении Князева с должности, но это не суть важно. – Павловский взглянул на часы. – Вы до шести? Да, не густо на сегодня.

– Может быть, пока рабочий день не кончился, камералку посмотрите? – спросил Филимонов. – А дом, у которого, вы говорите, фотографию нашли, – вон он, в окно видать. Тоже можно осмотреть, пока светло.

– Чего там смотреть, – сказал Гаев, – мы не сыщики.

Павловский обвел присутствующих взглядом, предлагая сосредоточиться на предмете обсуждения, и спросил сразу всех:

– Товарищи, давайте вот над чем подумаем: если аэрофотоснимки действительно взял Арсентьев – он это своими руками сделал или чужими?

– Слушай, – ворчливо заметил Гаев, – чего мы тут вчетвером… Позвать Артюху, пусть тоже поломает голову.

– Я имел в виду его попозже привлечь. Впрочем… – Павловский приоткрыл дверь в приемную. – Пригласите, пожалуйста, Артюху.

Повисло молчание. Ждали, обдумывали сказанное и еще не сказанное. Логика диктовала, что в хищении фотографий виноват Арсентьев и только он, – к такому выводу можно было прийти после того, как все высказали свое мнение. Конечно, комиссия – не следствие, заключение может строить и на логических выводах, и все же факты, показания очевидцев были бы незаменимы…

Пауза затягивалась. Наконец появился Хандорин и извиняющимся тоном доложил, что Артюха сейчас занят приемом документации от камеральщиков – конец дня – и зайдет немного позже.

– Подождем, – сказал Павловский и, расслабившись, откинулся на спинку стула.

– Вот что странно, – начал Гаев. – Я Арсентьева знаю давно, он же сердечник, он конфликтов избегает, как черт ладана, для того и Пташнюка при себе держит, а тут… Этот Князев, наверное, склочный тип? – вопрос Нургису и Филимонову. – Знаете, есть такая порода твердолобых правдоискателей. Как носорог, вперед по прямой ломится, пока в стену лбом не упрется…

Филимонов оживился – он любил порассуждать:

– В том-то и дело, что Князев не такой. Парень он спокойный, сдержанный, склочников сам не любит… Ему лишь бы работать не мешали, вот! – Филимонов обрадовался, решив, что нащупал основополагающую черту характера Князева. – Деловой он человек, шибко деловой. Ну, а если уж ему на мозоль наступят, да не один раз, а несколько, – тут он спуску не даст…

– Кто любит, чтобы ему на мозоль наступали? – заметил Павловский.

– Мне кажется, – сказал Нургис, – что первопричина конфликта – психологическая, так сказать, несовместимость, несходство характеров. В этом, я полагаю, все и кроется.

– Мотивировка, которая годится для расторжения брака, но никак не оправдывает конфликт, от которого лихорадит коллектив.

– И тем не менее…

Отворилась дверь, и вошел Артюха с папочкой в руках. Сдержанно сказал общее «здравствуйте», в том числе и Гаеву, самому большому своему начальнику, ничем его не выделив среди остальных, и остался стоять у двери.

– Здорово, здорово, – ответил за всех Гаев, – проходи ближе, присаживайся. Как видишь, отреагировал на твой рапорт, комиссию вот прислали: нас с Аркадием Семеновичем…

Говоря это, он двинулся Артюхе навстречу, пожал ему руку и увлек к приставному столику, усадил рядом с собой.

– Сто лет тебя не видел… Ну, как жизнь молодая, как здоровье?

Все с той же сдержанностью Артюха ответил, что на здоровье не жалуется.

– Еще б тебе жаловаться! – воскликнул Гаев. – Таким воздухом дышишь, такую воду пьешь – и еще надбавки получаешь! Это нам, горожанам, надо надбавки платить: за загазованность, за городской транспорт, за потолки два шестьдесят… Ишь! На здоровье он не жалуется…

Артюха от такого натиска опешил и, не найдя, что ответить, развел руками: виноват, дескать, но я за свое здоровье не отвечаю, это, так сказать, от природы.

Гаев любил поерничать, любил, чтобы ему отвечали в таком же ключе, поэтому пресная мина Артюхи его слегка раздосадовала. Отбросив шутливый тон, он заговорил с обычной своей ворчливой деловитостью:

– Аверьян Карпович, мы тут обменялись мнениями и пришли к выводу, что в пропаже аэрофотоснимков, по всему судя, виновен Арсентьев. Так сказать, был ослеплен неприязнью и все такое прочее. Вопрос второй, который мы хотели обсудить уже в твоем присутствии: кто взял эти снимки? Сам Арсентьев или кто-то другой?

Последние слова Гаев адресовал, главным образом, Нургису и Филимонову, поэтому Артюха не стал спешить с ответом: пусть вначале выскажутся руководители. Однако руководители в данном случае ничего определенного сказать не могли, им попросту нечего было сказать, не на кого указать. Снимки могли взять и Арсентьев, и любой другой человек… Но нет, обгорелый обрывок фото найден именно у дома Арсентьева, значит – он… Это ничего еще не значит, выкрасть снимки мог кто-то другой – выкрасть и передать потом Арсентьеву… Но зачем Арсентьеву лишний свидетель?.. Да, незачем…

– Товарищи, – спохватился Нургис и обвел всех недоумевающим взглядом – как это его раньше не осенило! – Мы забыли о дактилоскопии! На этом клочке могли быть отпечатки пальцев…

– Даже если бы они и были – что из того? – спросил молчавший доселе Павловский. – Где вы возьмете отпечатки пальцев всех сотрудников? Каждому будете стакан воды подавать? Начитались криминальных романов…

– М-да, – сказал Нургис и сконфуженно умолк.

Гаев тем временем поглядывал на Артюху, на серую коленкоровую папочку в его руках. Уж он-то знал: если тот пришел с папкой, значит, там что-то есть.

Павловский с раздражением в голосе продолжал:

– Аверьян Карпович, вам есть что сказать? Если нет – давайте закончим этот беспредметный разговор.

Артюха помедлил самую малость и положил папку на столик, прямо перед Павловским. И раскрыл ее. Там лежал листок бумаги, покрытый крупными каракулями, и целлофановый конвертик, а в нем – несколько обгоревших клочков плотной бумаги, судя по всему, – фотографий.

– Откуда у вас это?! – резко спросил Павловский.

– Все оттуда же. Из печки.

…Отправив две недели назад свою находку в управление, Артюха на этом не успокоился. Он вызвал к себе уборщицу, которая топила у Арсентьева и Пташнюка. Надо заметить, что технички и сторожихи боялись Артюхи пуще всякого другого начальства, и причиной тому были не только обитая железом дверь, решетки на окнах и сейфы, но и то, что уборку у себя в помещении Артюха разрешал только в своем присутствии. Поэтому, когда Артюха спросил уборщицу, как часто она выгребает золу и куда ссыпает, та сильно оробела, будто ее уличали невесть в чем, и пролепетала, что золу выгребает раз в три дня и ссыпает на помойку у дома. «Когда последний раз выгребала?» – «Вчерась».

«Вчерась» – это и был тот день, когда Артюха нашел обгоревший клочок. Оставалось надеяться, что в поддувале еще сохранилась зола, нагоревшая в тот день, когда злоумышленник сжигал аэрофотоснимки, а вместе с него – и новые улики.

Доверительно и одновременно строго Артюха наказал сегодня же, в рабочее время, пока хозяев нет дома, выгрести всю золу из обеих печей и поглядеть внимательно… Давая такое задание уборщице, Артюха рисковал, конечно, но не настолько, чтобы страх перед возможными последствиями заглушил в нем голос долга.

Уборщица вернулась через час. Вид у нее был такой, будто она все это время делала подкоп под здание госбанка. «Ну?» – спросил Артюха. «Вот», – ответила уборщица и достала из кармана бумажный сверток. В обрывок газеты были завернуты обгоревшие клочки аэрофотоснимков.

«Где это было?» – холодея от нахлынувшего ощущения удачи, спросил Артюха. – «У Дмитрия Дмитрича». – «А у Николая Васильевича?» – «Там ничего».

Аверьян Карпович продиктовал уборщице докладную на свое имя и отпустил ее с миром, многозначительно посоветовав не болтать языком. Когда уборщица ушла, он тут же справился у секретарши, где Пташнюк, и получил ответ, что Дмитрий Дмитрич позавчера вечером улетел на месяц в Курейскую партию.

…– Значит, он, – сказал Павловский. – Ай-ай, кто бы мог подумать… Хранил снимки у себя дома, а перед тем как уехать в командировку, сжег, чтобы в его отсутствие кто-нибудь их случайно не обнаружил… Вот вам и разгадка всех загадок.

– Нет, не всех! – Гаев сделал протестующий жест. – Эта разгадка – начало новых загадок. – Он повернулся к Нургису. – Какие отношения были у Князева с Пташнюком?

– М-м… Нормальные, надо полагать…

– Видите ли, – вмешался Филимонов, – Пташнюк камеральщиков почти не касался и в конторе бывал не часто… Во всяком случае, никаких стычек меж ними не было, это я точно знаю… Но Аверьян Карпович… Ну и скрытный же человек! Поражаюсь, до чего скрытный. Такими фактами владел – и ни гу-гу!

Сейчас, когда прошла первая оторопь и улеглась первая досада на себя за то, что искали похитителя не с того конца, у всех появилась еще большая досада на Артюху: знал же, кто сжег снимки, но молчал. Почему молчал? Филимонов, натура наиболее непосредственная, это недоумение за всех и высказал. Остальные глядели на Артюху выжидательно, тому ничего не оставалось, как объяснить свою скрытность. Он сказал:

– Я ждал, как отреагирует руководство на мой первый сигнал.

– И долго бы ждал? – усмехнулся Гаев.

– Недели две еще.

– А потом?

– Ну, там было бы видно, – уклончиво ответил Артюха.

– Ох и скрытный…– с восхищением повторил Филимонов. – Да, тебе можно секреты доверять…

Павловский сказал:

– Товарищи, седьмой час. Кроме разных мелочей, нам еще предстоит побеседовать с товарищем Князевым и… с Пташнюком. Но это – завтра, на свежую голову.

Он встал, и остальные поднялись, а Нургис – позже всех. На лице его было разочарование, он жаждал крови немедленно.

Павловский нажал кнопку звонка и сказал вошедшему Хандорину:

– Позвоните, пожалуйста, в больницу…

– Только что звонил. Сказали, что первая опасность миновала, но состояние тяжелое.

– Да-а… – Павловский помолчал. – Это не семечки… Будем надеяться на лучшее. Все свободны, товарищи.

Павловский и Гаев поужинали в чайной и теперь прогуливались по берегу Енисея, наблюдали с высокого обрыва бескрайнюю равнинную тайгу левобережья белую поверхность реки в торосах и застругах, вечерние краски неба. Гаев, истый горожанин, озирая дали, только головой покачивал да языком причмокивал то ли восторгался пейзажем, то ли по-хорошему завидовал провинциалам. Разговаривать не хотелось, и они в молчании шли неторопливо берегом, пока путь им не преградил овраг. Свернули к дороге, к мостику. Навстречу две мохнатые лайки тянули нарточки с березовым долготьем. Тесня друг друга боками, собаки семенили на подъеме, припадали к дороге, упряжь перепоясывала их. Они тянули не грудью, а бедрами, постромки проходили меж задних ног. Никудышный достался им хозяин.

Павловский неодобрительно взглянул на идущего следом за нарточками мужичка и сказал Гаеву, кивнув на собак:

– Так их, бедняг, и калечат. Лень нормальную упряжь сшить…

Гаев ничего не ответил, но вид измученных животных, реплика Павловского нарушили благостную умиротворенность от этой тихой вечерней прогулки. Когда миновали мостик, он спросил, возвращаясь к неоконченному разговору:

– Значит, ты полагаешь, что Арсентьев эту кражу санкционировал?

– Наверняка. Пташнюк – его правая рука, это давно известно.

– Думаешь, Пташнюк признается? Арсентьева продаст? Вряд ли…

– Роль Арсентьева тут и так очевидна, а Пташнюк – только исполнитель.

Назавтра комиссия продолжила работу. Снова все собрались в кабинете Арсентьева, а Хандорин занял свой охранный пост в приемной. Ждали Пташнюка, который должен был подойти с минуты на минуту. Ждали по-разному. Для Павловского и Гаева предстоящий разговор был лишь одним из многих расследований, которые они проводили, будучи членами парткомиссии, и к которым всегда старались подходить деловито и корректно. Нургис, как уже было сказано, жаждал крови. Пташнюка с его грубоватыми замашками он терпеть не мог, его бесило, что тот, выскочка, хозяйчик с неполным средним образованием, держится с ним, Нургисом, на равных, а в присутствии Арсентьева даже позволяет себе насмешки. Филимонов был уязвлен тем, что на его глазах рушились – в который раз! – доброе имя и авторитет руководителя. Пташнюку сейчас предстояло нести ответ за всех тех, кто эти высокие понятия не сберег. И, хотя Павловский предупредил, что работа комиссии не есть заседание местного комитета, посвященное какому-нибудь разбирательству, и что эмоции надо держать при себе, так как обвиняемый впоследствии обратит против комиссии любой ее промах, Филимонов готовился произнести гневное обличение и нетерпеливо ждал, когда ему представится такая возможность. Артюха был, как всегда, невозмутим, но испытывал сейчас то, что газетчики называют «чувством глубокого удовлетворения». Его убежденность в неизбежном восторжествовании справедливости еще раз подтвердилась, и радостно было сознавать, что он этой справедливости помог.

Итак, ждали Пташнюка, и он не заставил себя долго ждать. Бас его пророкотал в приемной, громыхнуло что-то, брякнуло, стукнуло, распахнулись обе двери – Пташнюк «нарисовался». Бесшумный, ловкий Хандорин тут же эти двери плотно прикрыл, и у всех мелькнуло сравнение, что Дмитрий Дмитрич как бы в ловушке.

Дмитрий Дмитрич, приговаривая «здравствуйте, здравствуйте», пожал руки членам комиссии (он все-таки пронюхал в доме заезжих фамилии), затем и остальным присутствующим, и никто этому не противился, потому что он еще оставался полноправным членом общества и коллектива, его еще не разоблачили… И он сам, не чуя над собой беды или не желая показать этого, прочно уселся в ряду своих сотрудников рядом с Артюхой и сообщил всем:

– В больнице сейчас был, с главным врачом разговаривал. Обещает то… подремонтировать нашего Арсентьича…

– Это хорошо, – сказал за всех Павловский. Он играл здесь первую скрипку. – Будем надеяться, что Николай Васильевич поправится… Кстати, Дмитрий Дмитрич, что, по-вашему, послужило причиной болезни, поводом? Знаете, до инфаркта ведь можно довести…

Пташнюк притаил улыбку:

– Ото я всегда считал, что Николай Васильич – большой человек. Не успел заболеть – уже комиссию прислали, расследовать причины болезни. Как то… глава правительства. – Он ждал одобрительных улыбок, но лица у всех, особенно у его сотрудников, были подчеркнуто серьезными. – Ото и вы стали причиной, приезд ваш…

– Откуда такая осведомленность? Вы ведь, кажется, были на участке и приехали позже нас?

– Люди так говорят.

– То, что говорят люди, мы уже слышали, нас интересует ваше мнение.

Это Гаев врубился в разговор, и резкость его тона насторожила Пташнюка:

– Вы от шо, товарищи дорогие. Со мною темнить не надо, спрашивайте сразу главное. Шо знаю – отвечу.

– Хорошо. – Павловский, сидевший к Пташнюку вполоборота, развернулся вместе со стулом к нему лицом. – Что вам известно о конфликте между Арсентьевым и начальником партии Князевым? Не с чужих слов, а лично вам!

Вот когда только открылась Дмитрию Дмитричу цель приезда комиссии, вот что ее, оказывается, интересовало! Дмитрий Дмитрич сразу поймал на себе взгляды пяти пар глаз, острые взгляды, прицельные… Но он был опытным бойцом, и кожа у него была толстая, и краснеть он да-авно разучился.

– С Князевым? Это которого Николай Васильич в техники перевел? Ей-богу, не знаю, с чего у них началось. Мне своих конфликтов хватает.

– Поговорим о том, чем кончилось. Кто, по-вашему, украл из камералки Князева аэрофотоснимки?

Дмитрий Дмитрич развел руками:

– Спросите шо-нибудь полегче…

– Значит, не знаете?

– Без понятия.

– Николай Васильевич вам на этот счет никаких указаний не давал?

– Какие указания, товарищи дорогие? Меня полмесяца здесь не было!

– Когда пропали снимки, вы были, кстати сказать. Ну, хорошо. В квартире вы один живете?

– Один.

– Гости, посетители, вообще посторонние у вас часто бывают?

– Бывают, а в чем дело? Я вас шо-то не пойму…

– Сейчас поймете. На время отсутствия вы кому-нибудь ключ оставляли?

– Оставлял. Завхозу. Наказал, чтоб печь протапливал.

Павловский выложил на середину столика папку Артюхи, достал нз нее целлофановый пакетик и показал издали Пташнюку.

– Вот здесь обгоревшие обрывки аэрофотоснимков – тех, что исчезли из камералки Князева. Уборщица нашла их в поддувале вашей печки, среди золы, на другой день после вашего отъезда. Как вы это объясните?

– Какие обрывки, какая уборщица? Здесь шо-то не то, не то… Не тому дело шьете, дорогие начальники… – Говоря это, Пташнюк приблизился к столику, протянул ручищу. – Дайте-ка глянуть.

Павловский поднес пакетик к глазам Пташнюка, но в руки не дал. Однако Пташнюку и не надо было ничего смотреть, он сразу понял, что влип, влип, как никогда, и сейчас тянул время, обдумывал, как повести себя дальше.

– Узнали? – спросил Гаев. – Те самые?

– Ничего не знаю, – с каменным лицом сказал Пташнюк и вернулся на место, сел – независимо, нога на ногу. – Меня не было дома, мало ли кто мне шо мог подкинуть. С больной головы на здоровую? Не надо меня в эту канитель впутывать, я тут ни при чем. Чего надумали! Арсентьева довели до инфаркта, теперь взялись за Дмитрия Дмитрича? Дмитрий Дмитрич вам – не подарок, не-ет!

Столько в его голосе было обиды и искреннего негодования, что Филимонов обеспокоенно взглянул на своих сотрудников, на членов комиссии: кажется, перегнули, товарищи, катим бочку на невиновного…

– Погодите! – сказал Гаев. Он обращался к Пташнюку, но избегал как-либо называть его. – На этих клочках есть отпечатки пальцев. Ваших, надо полагать. Доказать это сможет любой эксперт-криминалист. Но для этого нам придется передать это, – он поднял за уголок целлофановый пакетик, – передать это следственным органам. Они тут же заведут на вас уголовное дело. К тому времени и Николай Васильевич Арсентьев, будем надеяться, поправится настолько, что сможет давать показания. Не думаю, что он станет вас выгораживать. Но и без его показаний у правосудия будет достаточно улик, чтобы упрятать вас за решетку. Так вот, выбирайте: либо вы честно во всем сейчас признаетесь, либо мы сегодня же приглашаем следователя. Ну?