Текст книги "Академия Князева"

Автор книги: Евгений Городецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 35 страниц)

– …мо-ги-и-ите-е-е!..

– Э-э-эй! – заорал он, надрывая связки. – Держись! – и помчался, не помня себя, выставив вперед руки, спотыкаясь и скользя, прикрываясь локтями от хлестких ветвей. «…Так твою налево… полез вброд… топь… затягивает…» Перед глазами прыгало: стоячая ряска, запрокинутое посиневшее Володькино лицо, залепленный тиной рот…

Ручей разверзся у ног, как пропасть. Лобанов едва успел ухватиться рукой за березку, крутнулся вокруг ствола.

– Во-ло-о-дь!!!

Рябая от дождя черная вода медленно кружила редкие листья.

Хрипло дыша, оскалив зубы, Лобанов побежал к устью. Гнилостой редел, показалась побуревшая равнина болота. Он замедлил шаги, остановился. Беспомощно повел глазами. «Куда теперь? Где искать?»

Сбоку что-то ворохнулось. Лобанов резко повернулся. Володька сидел к нему спиной, склоненная шея с длинными косицами торчала из широкого воротника. Задохнувшись от радости, Лобанов схватил его за плечи. Плечи вздрагивали. Матусевич наклонял голову и отворачивал мокрое лицо.

– Ну чего, чего там, – Лобанов неумело гладил своего дружка по спине, по плечам. – Так ты не кричал? – спросил он погодя. Матусевич, шмыгая носом, покачал головой. – Померещилось… – озадаченно пробормотал Лобанов.

Домой возвращались тайгой, далеко обходя несчастливое место. Матусевич вяло переставлял ноги, голова не держалась на тонкой шее. Все попусту, здесь совершенно закрытый район, за многие маршруты ни одного коренного. Надо ставить гравиразведку, вертикальное электрозондирование и буровые работы. Так и придется доложить… Князев недобро посмотрит на него, нахмурится.

«Это я и сам знаю. А что твои работы дали?»

Ничего, кроме крестиков.

«Я думал, ты геолог», – только и скажет Князев, и это будет страшней всего.

– Шурфы бить надо, – пробурчал сзади Лобанов. – Наскоком оно не получается.

Перед глазами Матусевича встала карта. Где, где еще маршрутить, где бить шурфы? Кругом болота непролазные, все гривки исхожены вдоль и поперек, где? Есть, правда, водораздельный участок, между тем болотом, где они были сегодня, и следующим, огромным, на всю ширину долины. Прочесать и его? Слишком далеко от вершины треугольника, но больше негде. Последняя надежда на этот клочок суши.

Водораздел был шириной в километр только по карте. Границы болота отмечались кромкой леса, но что это в действительности был за лес! Больные от избытка влаги деревья, трижды проклятый кочкарник, прелые валежины. Лишь посредине вдоль водораздельной полосы тянулась едва заметная цепочка плоских бугорков. Эту гривку и надо было прочесать.

Месяц назад Матусевич на вопрос: «Можно ли маршрутить в дождь?» – решительно ответил бы: «Нет, нельзя». Намочишь пикетажку, испортишь карту, дождь зальет скол образца, и все минералы, по которым определяется порода, станут одинаково черными и блестящими. Запрещают маршрутить в дождь и правила техники безопасности, потому что цель каждого маршрута – описать как можно больше обнажений, а лазить по мокрым обомшелым камням – в лучшем случае сломаешь ногу. Нельзя еще и потому, что есть такие профессиональные болезни, как ревматизм и радикулит, день-два походишь в мокрой одежде – и готово, а подарочки эти на всю жизнь.

Теперь все правила и понятия летели к черту. Матусевич только одного боялся – как бы не схватить лихоманку и вконец не свалиться.

Пикетажка в сумке, записывать все равно нечего, карта тоже не нужна. Ход по азимуту 95 от одного болота к другому, тридцать шагов в сторону и обратно по азимуту 275. У Лобанова компаса нет, он делает параллельные ходы, ориентируясь на своего ведущего. За полный световой день по десять-двенадцать линий на каждого.

Лагерь подтянули поближе, к устью втекающего в болото ручья. Матусевич про себя назвал его «Ручьем слез». Он краснел, вспоминая о тех минутах тяжкого разочарования, и с ужасом думал, что Лобанов когда-нибудь напомнит ему об этой непростительной для мужчины слабости.

В маршрутах они перекликались, чтобы не терять друг друга из виду, а в лагере говорить было не о чем. Молча разжигали костер, сушились, варили ужин, залезали в сырые спальники и лежали с открытыми глазами, слушая дождь. Оба думали об одном: еще день-два, и вся гривка покроется пересечениями через двадцать метров, детальность для поисков чрезмерная, упрекнуть их будет не в чем, что могли – сделали…

Продуктов оставалось дней на пять.

Камень лежал под ногами, как огрызок толстенного карандаша, – длинная шестигранная призма. За вершинами деревьев и дождевой дымкой угадывалось подножье склона. Борт долины, конец. Дальше – свалы базальтов, этот шестигранник оттуда. Стометровая толща на десятки километров бронирует сверху все породы, и только здесь, в долине, в Зоне глубинного разлома базальтовый покров рассечен и срезан.

Матусевич несколькими ударами разбил камень – не для того, чтобы поглядеть на скол, а просто так, рука соскучилась. На стук молотка пришел Лобанов, увидел призматическую отдельность.

– Тьфу! Думал, что путное колотишь!

– Да, Коля, вот такое дело, – сказал Матусевич. – Базальты. И дальше тоже.

– …твою мать, – сказал Лобанов. – Теперь хоть камень на шею.

– Если и шурфы ничего не дадут – тогда все.

– Шурфы… А горняки где?

Матусевич представил, как теперь им возвращаться после всех напутствий и надежд, после переданной с горняками хвастливой записки, что месторождение у них почти в руках. Притащат рюкзак с рудными валунами… «Все месторождение с собой унесли», – скажет Князев.

– Что молчишь, геолог? – Лобанов свирепеющим медведем высился над склоненным Матусевичем. – Чего притих?

– Горняков не надо было отпускать, – виновато промолвил Матусевич.

– Ах, не надо было! Так беги за ними! Беги, потому что и я Князеву на глаза не покажусь! Он, может, не с тебя, а с меня спросит.

Подавленный Матусевич склонился еще ниже. Нет, не геолог он, жалкий студик, которому еще учиться и учиться… Забиться бы куда-нибудь, уткнуться в подушку, натянуть на голову одеяло и проснуться через много-много дней тихим и светлым зимним утром, и чтобы никто не лез и не требовал каких-то слон…

– …государство на него деньги тратило, а он сидит как мокрая курица! Нюни развесил, мамкин сын!

Гневные слова хлестали, как оплеухи, и Матусевич вдруг почувствовал, как из самых потаенных глубин его души поднимается никогда ранее не изведанная холодная и ясная злость.

– …вставай, доходяга! Пойдем, мне шурфы задашь!

Внутри у Матусевича с тихим звоном распрямилась какая-то пружина. Он встал и, глядя прямо в дремучие глаза Лобанова, раздельно, с князевскими интонациями в голосе произнес:

– Чего раскричался? Здесь я командую! Понадобится, так и шурфы будешь бить!

Лобанов моргнул и тихонько закрыл рот. Володька ни с кем еще так не разговаривал.

Яму, в которой ворочался Лобанов, назвать шурфом можно было с большой натяжкой. Грязный, мокрый, по пояс голый, он кайлил тяжелый вязкий суглинок, подчищал лопатой и снова кайлил. Хорошо хоть грунт талый. Рубить дрова, раскладывать пожог, ждать, пока растает, – от тоски взбеситься можно, а продуктов на два дня осталось, считая дорогу.

Лобанов кайлил, не щадя себя, выкладывался весь. Яма уже метра два с половиной, а грунт все тот же – бурый суглинок со щебнем, галька, валунчики каких-то пород. Еще полметра – и хана, лопатой до края не дотянешься, надо вороток ставить, а где его тут взять? Лобанов разгибался, переводил дыхание, утирал пот с лица, отставлял кайло и брался за скользкий черенок лопаты. Когда от налипшей глины лопата становилась как кувалда, он выбрасывал ее на поверхность и хватал кайло. Матусевич очищал глину и спускал лопату обратно.

– Давай сменю, – в десятый раз предлагал он, но Лобанов не отвечал даже. Матусевич отгребал вынутый грунт подальше, чтоб не сыпался в шурф, ковырялся молотком в отвалах, разбивал валунчики – делал все машинально, чтобы чем-то занять себя. Время от времени заглядывал в яму, видел блестящую спину Лобанова и отходил со вздохом… Однажды он спросил Лобанова, почему тот с его здоровьем и силой не идет на горные работы – горняки на сдельщине имели вдвое больше, чем маршрутные рабочие. «Я свежий воздух, зелень люблю, – ответил Лобанов. – А деньжат всех не заработаешь».

Однако и ему пришлось горняком стать… Кружа вокруг шурфа, Матусевич грыз согнутый палец. Неужели эта гряда – ледниковая морена? Тогда до коренных метров тридцать, не меньше.

…То ли руки устали, то ли лопата потяжелела. Кинешь – и половина назад валится. Тесно, не размахнешься как надо. Глубина уже около трех. Норма на выброс – до двух с половиной. Сергеич говорил, что проходит на выброс до трех с половиной, ну, с его сноровкой… Валится и валится сверху. Перекурить, что ли?

Выбросив лопату, Лобанов поставил кайло ручкой вниз, стал на обушок, но до устья шурфа не дотянулся и полез врасклинку, упираясь ногами и руками в стенки.

– Дай воды, – хрипло попросил Лобанов и долго пил, проливая на грудь. Потом набросил на плечи куртку, сел под дерево и закурил. Матусевич топтался рядом.

– Коля, а ты почему кайло на забое оставил? – осторожно спросил он.

– Попробую еще метра полтора взять… Сбегай в лагерь, приволоки ведро – заместо бадьи. И веревку – от второй палатки шкоты отрежь.

– Ты что, – испуганно спросил Матусевич, – четыре с половиной метра без крепления?

– Не обрушится, – устало сказал Лобанов. – Грунт устойчивый, сухой.

– Нет, я не могу, нельзя.

– Иди, не наговаривайся, что я, ребенок?! Иди, я сказал!

– Я не разрешаю!

– Я тебе покомандую! – угрожающе привстал Лобанов и, схватив Матусевича за руку, потащил к шурфу. – Как же обрушится, если я стенки с откосом проходил? Гляди!

Он подтолкнул его к устью. Матусевич шагнул и отпрянул, лицо его посерело. Шурфа не было, вместо него зияла широкая мелкая воронка, боковые вывалы уходили далеко под прямоугольник почвенно-растительного слоя.

– Мать твою налево, кайло! – воскликнул Лобанов и вдруг тоже побледнел. Представил, что было бы, окажись он в забое минуту назад…

Утром начали новый шурф. Кайло забрали в палатке горняков.

Матусевич долго ходил по покрытой ягелем поляне, все не мог решиться указать место, пока Лобанов сам не выбрал. Содрал мох, углубился на штык, и кайло тюкнулось в мерзлоту.

– Ну вот, – сказал он, – довыбирались. Идем, третью точку покажешь.

– А эта? – спросил Матусевич.

– Бери топор, руби дрова, клади пожог. Я пока следующий начну. А ты как думал!

Следующую точку выбрали севернее. Ровная площадка обрывалась небольшим уступчиком, образуя подобие структурной террасы. Озираясь по сторонам, Матусевич неуверенно сказал:

– Здесь, пожалуй, канаву надо.

– Может, шурф? – спросил Лобанов.

– Нет, канаву, – повторил Матусевич уже уверенней. – И обязательно этот уступ вскрыть.

Лобанов поплевал на руки, взялся за лопату. Чем-то ему это место понравилось, и дождь вроде перестал.

Он наметил направление, по контуру устья подрубил мох, поддел его сверху и скатил по склону, как ковровую дорожку, обнажив широкую темную полосу грунта. Сразу пошло ходко, грунт был податливый, дресвяный, зернистый какой-то. Ниже кайлилось плохо, острие не разрыхляло, а оставляло ямки, несколько раз цокало обо что-то. «Неужто и здесь лед?» – подумал Лобанов.

Он подчистил канаву по всей длине и начал копать под самым уступчиком, с силой вгоняя лопату ногой. Сделалось жарко, он сбросил брезентуху и остался в одной рубашке. Опять что-то звякнуло, штыковка скребнула по камню. Он быстро расчистил землю. Точно, камень! Какие-то желваки, ржавые, тяжелые. Попытался разбить один – крепкие, черти, вылетают из-под кайла. На рудные валуны не похожи, и все же интересно, никогда такого не видел.

Прислушался. Неподалеку тюкал топор. Лобанов выковырял желвак поменьше и пошел показать Матусевичу.

– Глянь, какая петрушка, – сказал он, – молоток надо.

Матусевич схватил желвак и бросился бежать.

Лобанов догнал его у самой канавы, вниз они спрыгнули одновременно. Молоток, оказывается, лежал подле. Матусевич сильно ударил по краю небольшой глыбы. Лобанов нагнулся за отлетевшим осколком, Матусевич вырвал осколок у него из рук и повернул к свету.

Лупа не понадобилась. Эту породу он не раз видел в геологических музеях: типичный пикрит – черный оливин, насыщенный рудой…

Матусевич много раз воображал, как это произойдет. Он не знал, где именно встретит руду: в береговом обрыве, на вершине скалы, в развалах или в выработке. Но одно было обязательно – яркий солнечный день, пальба в воздух, объятия и крики «ура».

Он никак не мог предвидеть, что вдруг ослабеют ноги и придется опуститься на бруствер канавы.

А Лобанов оттолкнул его и, сопя, яростно застучал кайлом по ржавым обохренным глыбам коренной руды.

Глава шестая

Самоходка стояла в устье Тымеры, наехав носом на гальку. Груз быстро и весело вносили по узкому трапу с поперечными набойками и складывали у высокой рубки. Груза было немного, главным образом ящики с образцами и пробами. Большая часть снаряжения осталась на базе. В начале зимы за ним прилетят.

Рубка голубела свежей краской, сверкала медью и никелем. Рядом с этим великолепием, с этим чудом техники прожженные у костра телогрейки и робы казались Заблоцкому еще непригляднее, лица товарищей были еще землистей и небритее рядом с загорелыми, упитанными лицами команды. Но это никого не смущало.

Заблоцкий подошел к рулевому.

– Старшой, дай монетку. У наших ни у кого нет.

Рулевой с недоумением протянул ему гривенник. Заблоцкий зажал его в руке, засмеялся и поспешил на помощь Тапочкину, которого водило на крутом трапе под ящиком с пробами.

Князев скомандовал к отплытию. Самоходка медленно сползла с гальки, качнулась, стала разворачиваться. Низкий рев сирены пронесся над Тымерой. Заблоцкий стал лицом по ходу, положил монету на ноготь большого пальца и через плечо швырнул ее за борт, в быструю светлую воду. Через минуту он сидел между Тапочкиным и Матусевичем, обнимал их за плечи и подпевал:

 
У берез облетела листва,
По утрам замерзает вода.
Значит, время пришло опять
Нам с тобою в Туранск уезжать…
 

Был прохладный солнечный день начала сентября. Звонко и печально стало в поредевшей тайге. Слетывались в косяки птицы, готовясь в дальнюю дорогу. На вершине Северного Камня уже выпал снег.

После ночевок в двухдневных маршрутах лагерь с его палаткой, нарами и спальным мешком казался Заблоцкому родным домом. Рубленая избушка на базе партии с печкой и радиоприемником была воплощением комфорта. А Туранск!

Разбежались глаза. Сколько судов у пристани, сколько движения, вон грузовик едет, вон трактор, а люди, сколько людей! До чего же приятно смотреть на незнакомые лица! О, черт, женщины! У них крепкие ноги, туго обтянутые голенищами сапог, и крутые бедра, а вон одна даже в ботиках и красивой меховой куртке… Ну, старик, старый таежный волк, пяль, пяль глаза, ты заслужил! Подойди к любой, хотя бы вон к той бойкой девчушке в пыжике, возьми ее за локоть или за плечи, поверни к себе, и пусть попробует сказать, что ты грязен и небрит!

В чайную ввалились гурьбой. Денег было мало – рублей десять на всех. Взяли три бутылки портвейна, на закуску пошли все те же консервы, остались от последнего перехода. Сдвинули столики.

– С прибытием!

– С окончанием!

– С рудой!

Семейные, отдав дань товариществу, вскоре ушли. Оставшиеся сплотились. Было хорошо, тепло, портвейн был сладким, чуть терпким, и пить его было очень приятно. В каждом жила большая гордая радость, что стодневное поле позади, дырявые палатки, дожди, комары, болота, консервы и каши-«бронебойки» – все позади. И недаром. Но об этом никто не говорил, а говорили все разом о будущем, которое начиналось за порогом чайной.

…Здорово подгадали – в банный день… в клубе сегодня «Железная маска», а завтра танцы, соображаете – танцы!. денежки получим, в раймаге, говорят, костюмы импортные есть… странно на стуле, за столом – все на пол тянет… не, законно, я, как с поля приезжаю, на кровати спать не могу, спина прогибается… а мне дома душно, и матрац всегда сползает… братцы, девчат сколько новых приехало!. на танцы с бородой не пойду… конечно, отгул положен, а как же… законно, до Красноярска вместе… нет, только самолетом, на теплоходе ресторан, я за себя не ручаюсь… жаль, что пива в Туранске нет…

– …дайте слово сказать! – надрывался Заблоцкий, потрясая листочком меню. – Слушайте, читаю: «Копалуха жареная с гарниром – девяносто семь копеек, уха из налима – двадцать девять копеек, таймень жареный с гарниром – шестьдесят четыре копейки».

За столом дружно грохнули. Тапочкин, кашляя от хохота, воскликнул:

– Общий смех, оживление в зале. Никуда, мальчики, не попрешь – цивилизация!

Спустя четыре дня в Туранской экспедиции была устроена привальная.

Загодя еще рядом с доской приказов и объявлений прикнопили лист ватмана, на котором красной тушью было начертано: «Полевики! Не напивайтесь индивидуально, напьемся коллективно!» В углу листа сразу же появилась карандашная приписка: «Одно другого не исключает».

Как бы то ни было, привальную ожидали с деятельным нетерпением. Избрали оргкомитет. Много спорили о том, где гулять – в экспедиционном красном уголке или в чайной. Умудренный опытом прошлых привальных, отвальных и премиальных, оргкомитет решил: сор из избы не выносить.

Заблоцкий пришел вместе с Князевым, того сразу обступили, Заблоцкий отошел в сторонку и начал осматриваться.

У стены через весь зал тянулся стол, застеленный белой бумагой. Сервизные тарелки (надо же, сервиз на полсотни персон!), граненые стопки, фужеры, салатницы – и все в тон, в цвет. Не знал он, что два года назад геологи купили в складчину четыре одинаковых сервиза – специально для таких торжественных случаев. И еще поразила его закуска. Он ожидал постылые консервы, а увидел твердую колбасу, сыр, маринованные огурцы и томаты, вазы с конфетами и яблоками, селедку, умело украшенную колечками лука, и главное, пожалуй, украшение – четыре огромных блюда с винегретом, от одного вида которого рот наполнялся слюной. А по всему столу графины с водой, и возле каждого тройка бутылок – «Спирт питьевой», «Портвейн 777» и «Советское шампанское».

Дверь поминутно хлопала, зал наполнялся людьми – веселыми, оживленными. Хорошие костюмы, белые сорочки, галстуки, нарядные свитеры – трудно было узнать заросших хриплоголосых бродяг в сапогах и робах, какими впервые увидел их Заблоцкий в коридоре экспедиции. Появились женщины, захлопотали у стола, загремели кастрюльками, пахнуло жарким, соусами. Вот они какие, геологини, те самые, о которых даже Князев говорил с уважением, которые работали в поле наравне с мужчинами и уступали им разве что в физической силе. Прически, туалеты, косметика, куда там! И не конь-бабы – обычные женщины, не старше тридцати. Только руки красные, исцарапанные, потрескавшиеся. Нет еще таких кремов, чтоб возвращали коже белизну и эластичность за неделю.

А кто этот бородач с черной повязкой на глазу? Это и есть Переверцев, их сосед? Ого, как его тискают, как лупят по спине, ну да, он ведь сегодня утром приехал. Смеется, дает трогать бороду. «Пока полевой отчет не защитим, не бреемся!»

Еще какие-то парни, женщины. Что, эта толстуха тоже в маршруты ходила? А, машинистка… Ну вот, садятся за стол.

Заблоцкий сел рядом с Матусевичем, слева седа крепенькая девушка лет двадцати в красном шерстяном платье с короткими рукавами. У нее были очень густые рыжеватые волосы и полная открытая шея. Платье было ей чуточку тесновато.

– Вы новенький? – скороговоркой спросила она Заблоцкого. – Молодой специалист, студент? Я вас раньше не видела. – Не дожидаясь ответа, взяла его тарелку. – Давайте за вами поухаживаю.

Она привстала, накладывая ему всего понемножку, касаясь его то плечом, то коленом. Заблоцкий сжимался от этих мимолетных и нечаянных прикосновений, перед лицом его двигалась обнаженная девичья рука, он уловил запах каких-то недорогих духов.

Пришли опоздавшие. Их встретили криками и смехом, потеснились. Девушка в красном передвинулась на скамейке ближе, Заблоцкий плотно ощутил ее теплое бедро.

– Меня зовут Алексей, – негромко сказал он и хотел добавить, что никакой он не студент и не специалист, но Князев, оказавшийся в результате перемещения напротив, подмигнул всей щекой:

– Зиночка, это хороший мальчик, смотрите, не обижайте его.

– Это ваш? Я так и подумала. Довольно спирта, спасибо, я сама разведу.

С другого конца постучали по бутылке, сделалось тихо. Встал очень высокий и очень худой мужчина лет сорока пяти:

– Товарищи! Мы снова вместе, снова встречаемся за этим столом. Мы хорошо поработали. Около двадцати рудопроявлений открыли наши геологи за этот сезон. Одно из них, видимо, можно будет назвать месторождением. Я поздравляю Андрея Александровича Князева и коллектив его партии с ценным открытием. – Он поднял стаканчик. – На правах самого старого здесь геолога я поздравляю всех вас с окончанием поля, с возвращением домой, с привальной.

Все встали и стоя выпили. С минуту за столом было тихо, только вилки мелькали да кто-то промычал: «Винегрет – сказка!»

Едва успели заесть первый тост, как снова поднялся высокий, худой геолог:

– А теперь, друзья, по традиции – за тех, кто в поле!

И снова все встали. Один поисковый отряд, самый северный, остался в тайге, застигнутый ледоставом. Вчера с самолета им сбросили теплую одежду и продукты. Остались в тайге буровики и горнопроходчики, им зимовать там. Остались участковые геологи, топографы, геофизики. У них нет такого стола и такой выпивки, нет электричества и парового отопления. Так пусть им будет теплее!

На этом официальная часть окончилась.

За столом воцарилась шумная неразбериха, хлопнули пробки шампанского, порозовели лица.

Кругом ели, пили, кричали через стол, передавали друг другу закуску, группировались, все были заняты собой и ближайшими соседями, никто не заметил, как открылась дверь и вошел Арсентьев. На миг все умолкли, а потом кое-кто повскакивал с места:

– К нам, Николай Васильевич, к нам!

Арсентьев сиял шапку и подошел к краю стола, улыбаясь и кивая по сторонам. Он был в теплой куртке, лицо казалось бледным и отечным. Накануне его пригласили, но он сослался на здоровье и отказался.

– Простите, что без стука, – заговорил он тихим глуховатым голосом, – счел приятным долгом поздравить всех вас с завершением полевых работ, посмотреть, как вы тут празднуете… Какие все нарядные, даже узнать трудно… – и все искал глазами кого-то.– Нет, спасибо, пить не могу сейчас, рад бы, но не могу, сердце… Ага, и Андрей Александрович здесь! Вас особо поздравляю, вы – герой дня.

Он быстро подошел и поставил перед Князевым бутылку «КВВК». Кругом восторженно ахнули. Князев, не вставая, удивленно поднял на Арсентьева глаза, сдержанно сказал:

– Спасибо, только это не мне – Матусевичу. Он нашел.

– В двухдневном рекогносцировочном маршруте на сопредельную территорию? Кажется, так в вашей радиограмме сказано?

– Кажется, так.

– Везучий вы человек! – Арсентьев усмехнулся, но зрачки его на миг сделались вертикальными. – Редкостная удача! В случайном маршруте открыть месторождение…

Князев прищурился:

– Уметь надо!

Однако Арсентьев уже овладел собой.

– Днями я соберу техсовет, и мы обстоятельно рассмотрим все ваши соображения. А сейчас – веселитесь, не буду вам мешать.

Он отвесил общий поклон и с достоинством пошел к выходу. Посерьезнев, Князев проводил его взглядом. Не понравилось ему это поздравление. Он сосредоточенно накалывал на вилку кубики свеклы из винегрета и хмурился.

А кругом – пир горой, дым коромыслом. Душа просила песни, и несколько голосов затянуло:

 
Держись, геолог, крепись, ге-о-о-лог,
Ты серому волку брат…
 

Мягкий высокий баритон Матусевича скреплял и выравнивал пьяноватые шаткие голоса, сам он стоя вдохновенно дирижировал вилкой:

 
Ой да ты тайга моя густая,
Раз увидел – больше не забыть.
Ой да ты девчонка молодая,
Нам с тобой друг друга не любить…
 

К полуночи веселье достигло разгара. Ревела радиола во все свои четыре динамика, один из танцоров настойчиво пытался выключить свет, за столом смешивали спирт с шампанским, делая «северное сияние», на сцене на чьих-то пальто спали те, кто уже «насиялся». Кто-то пытался затеять драку, но подскочили миротворцы, вытолкали задиру, вдогонку выбросили шапку и плащ. Стол напоминал поле брани, дощатый пол дрожал от топота. И как оправдание этому неуемному разгулу гремела песня:

 
А когда вернемся – вдребезги напьемся
И ответим тем, кто упрекнет:
«С наше покочуйте, с наше поночуйте,
С наше поработайте хоть год»…
 

Заблоцкий в общем веселье не участвовал. Он спал, уткнувшись лицом в скрещенные на столе руки. Князев и Переверцев отвели его за кулисы и уложили на стульях.

– Кто это? – спросил Переверцев.

– Геолог, моя кадра. Хороший парень. Пить только не умеет.

– Научится, – сказал Переверцев.

– Он еще многому научится. Дай-ка то пальтишко, я его укрою…

Позади остались бесчисленные «посошки», обмен адресами, прощальные рукопожатия, трогательные мужские поцелуи. Сезонных рабочих рассчитали, и они уехали – кто теплоходом, просиживать в ресторане со случайными, но падкими на дармовое угощение попутчиками свои кровные, потом и мозолями заработанные, кто самолетом. Проводили Тапочкина, Федотыча, кое-кого из горняков. А Заблоцкий все метался, вечером склоняясь к одному решению, утром принимая другое. Страшно было рвать живые корни, которые пустил на новой почве. Князева он старался избегать, но однажды, когда они остались вдвоем, спросил:

– Как у вас насчет квартир?

Он надеялся, что Князев забыл то, о чем они говорили дождливой осенью полмесяца назад, а если и не забыл, то не будет настаивать на своем.

– Каких квартир? Кому?

– Ну вот мне, например.

Князев искоса взглянул на него.

– Вы что, раздумали уезжать?

– И не собирался, – призвав все свое нахальство, отрезал Заблоцкий.

– Вот как? Ну, смотрите…

– Никто меня отсюда не вытурит, – упрямо повторил Заблоцкий.

– Никто вас не гонит, работайте на здоровье. Только учтите, что квартиру у нас одинокому трудно получить, рассчитывайте пока на общежитие ИТР.

– Вы не обижайтесь, Александрович. Я долго думал над вашим советом, но честное слово… Зачем мне ехать обратно? Я сам знаю, где мне лучше. Устроюсь здесь, обживусь, осмотрюсь, и приступим к осуществлению наших планов.

– Что вы имеете в виду? – холодно спросил Князев.

– Ну, помните, о чем мы тогда в палатке говорили? За коньяком?

– О том разговоре забудьте. Не было его! Оставайтесь, работайте, с нового года будете на инженерной должности. А о том забудьте.

– Но почему?

– Там у вас не пошло – сбежали. Здесь не пойдет – тоже сбежите?

– А-а, -сказал Заблоцкий и вышел, засунув руки в карманы и подняв плечи.

Он долго бродил по улицам, вышел к пристани. Спускаясь по лестнице, отсчитывал ступеньки: «ехать – не ехать, ехать – не ехать». Получилось «ехать». Он спустился к самой воде и медленно пошел вдоль берега. Не было ни мыслей, ничего – одна пустота, растерянность. Незаметно он очутился далеко от поселка, один на пустынном берегу. У ног его ровно поплескивала и дышала холодом Нижняя Тунгуска, над бесконечным обрывом теснились старые ели, равнодушные к людским страстям.

«А ведь сейчас мне никто не поможет», – подумал Заблоцкий.

Он взобрался на береговой обрыв и долго стоял у самого края.

Над головой глухо и ровно шумела тайга, штормило, Тунгуска катила белые гребни волн, а с севера шли и шли тучи. И Заблоцкий вдруг понял, что не просто стоит, не просто смотрит – он прощается. Для него нет других путей кроме того, на который направляет его Князев, – надо внушить себе это. Он должен ехать, и он поедет.

В тот же день он купил билет. И все то, что еще вчера волновало и заботило, сегодня сделалось почти чужим, даже чуть нереальным, как приснившиеся под утро короткий светлый сон. А утром надо вставать и идти на работу…

На пристани было малолюдно и тихо, только трактор тарахтел неподалеку, вытаскивая из воды баржу. Дебаркадер уже убрали, трап спускался прямо на гальку. Теплоход был белый, как берег, как небо, редкие снежинки таяли в свинцовой воде. Заблоцкий грел руки в карманах подаренного Князевым ватника и прохаживался взад-вперед.

Заблоцкий ждал Князева. Надо было по-хорошему, без спешки проститься с ним, сказать ему многое, а лучше ничего не говорить – просто пожать руку. Коротко и ясно, без пижонства.

Теплоход прогудел два раза. Заблоцкий с беспокойством поглядел на часы. Оставалось минут десять.

С угора по крутой дороге юзил «газик». Хлопнула дверца, выскочил Князев, машина развернулась и покатила обратно.

– Я думал, не придете, – сказал Заблоцкий, не скрывая обиды. Князев стоял перед ним в распахнутой меховой куртке, в меховых сапогах на «молниях», большой, спокойный.

– Пришел, – сказал он, улыбаясь. – Как не прийти. А где вещи?

– В каюте.

Оба замолчали.

– Каким классом едете?

– Вторым.

– Самолетом не захотели, значит? Вообще-то теплоходом интересней, берега посмотрите.

– Полечу от Красноярска.

– Ну, ладно… – Князев взглянул на часы, протянул руку. – Ну, желаю…

Заблоцкий изо всех сил сжал его твердую ладонь, коротко встряхнул, отпустил и все стоял перед Князевым.

– Идите, сейчас трап уберут…

Заблоцкий, как во сне, сделал несколько шагов, обернулся, держась за поручни трапа.

– Андрей…

Князев повелительно махнул рукой.

– Идите, отстанете!

Заблоцкий взбежал по пружинящим доскам, поднялся на верхнюю палубу. Матросы убирали трап. Несколько человек на берегу, подняв лица, махали кому-то. Князева среди них не было, исчез, как в воду канул.

«Даже не дождался, пока отчалим… А ты рассчитывал на большее? У него свои дела и заботы. Кто ты ему?»

Над головой мощно взревело четыре раза. Никакого движения Заблоцкий не ощутил, только за кормой взбурлило, и полоса воды между бортом и берегом стала шириться. Домишко пристани, люди на берегу медленно поплыли вправо и постепенно начали отдаляться.

Заблоцкий стоял у борта, вцепившись в поручни, смотрел на белый склон берега, зажатый меж серым небом и черной водой, и с тоской и тревогой думал о будущем, о том, хватит ли у него сил вернуться к своему прошлому…

Князев постоял над береговым обрывом, глядя вслед теплоходу, и пошел обратно, стараясь ступать в свои чуть припорошенные снегом следы. Посадка молоденьких елей тянулась почти до самого поселка. Он задевал плечами ветки и задумчиво улыбался. Уехал Алексей, уплыл себе. Счастливого плавания! Все они вот так уезжают, а на следующий год приезжают другие, и все повторяется. Вроде курсов каких-то. Смешно даже. Ну, Лехе эти курсы на пользу. Важно понять жизнь и всегда гнуть свое, а кем ты при этом будешь – не важно.

Князев взглянул на часы и зашагал быстрее. Лесок кончился, откуда-то сбоку налетел с реки по-зимнему колючий ветер, ударил в лицо и сдул с его губ тень улыбки.