Текст книги "Академия Князева"

Автор книги: Евгений Городецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 35 страниц)

Вот и опушка, какие-то елочки, березки-недоноски, скорей дальше! Эх, ноги, не подведите, донесите до большого дерева…

Огибая валежину, Лобанов на миг обернулся. Сохатый опустил рога на спину и стлался в прыжках, перекрещивая копыта.

Вот кедр, к нему! Топот, треск подлеска. Лобанов подпрыгнул и мертвой хваткой вцепился в толстую ветвь. Сохатый набегал, оседая на задние ноги и нацеливаясь рогами. Отчаянным прыжком Лобанов стриганул на ветку и швырнул в оскалившуюся звериную морду полупустой рюкзак. От резкого движения карабин соскользнул с плеча, грохнулся оземь. Сохатый встал на дыбы, но Лобанов был уже высоко, сидел верхом в развилке и всхлипывал, сотрясаясь всем телом.

Сохатый, как на привязи, несколько раз обошел вокруг дерева, поглядывая вверх, ступил на карабин. Что-то хрустнуло.

– Что ж ты делаешь, паскудник! – закричал Лобанов. – Пошел вон!

При звуках его голоса сохатый отпрянул и забегал вокруг дерева так быстро, что у Лобанова закружилась голова. Сверху зверь походил на большую буланую лошадь и выглядел совсем не страшно.

Лобанов начал громко материться. Сохатый резко остановился, растопырил копыта, низко повел головой. У ног его распластался рюкзак. Нагнув голову еще ниже, он в слепом бешенстве молниеносно поддел его рогом, подбросил, приготовился топтать, но рюкзак зацепился лямкой за один из отростков. Сохатый откинул голову назад и затряс рогами, пытаясь освободиться. Рюкзак закрывал ему глаза и хлестал по морде. Лобанов злорадно засмеялся.

Сохатый закряхтел и ударил по стволу передними копытами. Лобанов спустился пониже. Держась одной рукой за ветку, он расстегнул штаны и помочился сохатому на голову. Сохатый облизнулся, запрял ушами и выжидательно поглядел вверх одним глазом. Лобанов свесил ногу и, дразнясь, покрутил носком. Сохатый подпрыгнул на месте, рюкзак мотнулся и ударил его по морщинистой губе. Сохатый опять тряхнул рогами, пригнул их к земле, пытаясь передней ногой сбросить это цепкое непонятное существо, нога скользнула вдоль морды и угодила во вторую лямку.

Лобанов раскрыл рот и замер.

Сохатый жалобно замычал. Нога его, перегнувшись в колене, висела перед грудью, как на перевязи. Лобанов свистнул в два пальца. Сохатый рванулся, внутри у него что-то екнуло, он закружился на месте и, топоча, поскакал на трех ногах прочь.

Немного подождав, Лобанов слез с дерева, поднял втоптанный в мох карабин с треснувшим прикладом и поспешил прочь. Пройдя с километр, он начал крутить головой и посмеиваться. Расскажешь такое – никто не поверит…

Около шести вечера Федотыч осторожно разбудил Князева. В домике было натоплено, пахло опарой, сушеной рыбой и грибами, в окне красновато светило заходящее солнце. Князев несколько минут лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь теплом и покоем. Федотыч сказал, что около полудня слышал гул вертолета, значит, все в порядке, Костюк в руках врачей. Сейчас Филимонов сообщит, как прошла операция, и с этим покончено. Можно возвращаться в лагерь и спокойно работать.

Князев поднялся и, зевая, пошел к рации. Спина почти не болела, ноги тоже отошли. Он сел за стол, надел наушники, включил рацию, подстроился. Филимонов отозвался сразу.

– Ну Леонид Иванович, – торжественно сказал Князев, – с меня литр коньяка. Спасибо вам. Так как наш больной?

– Какой больной? Костюк, что ли? Да никак. Пропал.

– Как пропал? – холодея, переспросил Князев. – Не довезли? Поздно было?

– Может, поздно, а может, и рано, – ответил Филимонов, и в голосе его Князев уловил издевку. – Понимаешь, привезли его, отвели под руки в аэровокзал, позвонили в больницу, чтобы машину прислали. Санитары приезжают, а больного нет. Искали, искали и нашли аж в экспедиции, у бухгалтера. Расчет требовал. Да шумно так, энергично. «У меня, кричит, мама при смерти, мне срочно надо в Красноярск!» В общем, наделал шороху… Я вот только чего не пойму: кто кому больше мозги закрутил – он тебе или…

Князев стянул с головы наушники, они продолжали бормотать что-то невероятное. Князев выключил рацию, бросил наушники на стол, они свалились и повисли на проводе, покачиваясь…

Вечером того же дня Тапочкин нашел за палаткой толстый аппетитный бычок. Свои папиросы он по небрежности подмочил и перебивался то у Высотина, то у Заблоцкого, то махоркой у горняков, не брезговал и бычками. Воровато оглянувшись, он сунул окурок в рот и прикурил. Глубоко затянулся и чуть не потерял сознание. Бычок был начинен какой-то несусветной дрянью, пахнущей паленой тряпкой и еще чем-то очень противным. Тапочкин с отвращением плюнул и побежал к реке прополоскать рот.

В тот же день Высотин напился из родника ледяной воды, и к вечеру у него запершило в горле. Высотин принял таблетку аспирина и достал из рюкзака с личными вещами белый шелковый шарфик. Обматывая шею, он заметил, что одна кисточка срезана, но не придал этому значения.

Перед сном они с Тапочкиным некоторое время болтали, однако ни тот, ни другой не обмолвился об этих незначительных эпизодах долгого многотрудного дня. Ни тому, ни другому и в голову не пришло связать эти мелочи с болезнью Костюка. И уж никто из них, конечно, не знал, что аппендикс у Костюка вырезали шесть лет назад.

Глава пятая

Стояли прохладные и светлые предосенние дни, северный ветер не спеша гнал легкие облака, небо было глубоким и синим, облака бесследно исчезали в нем и к вечеру небо становилось совсем чистым. Проступали звезды. Казалось, они рождались от этих дневных облаков, обретали яркость, сияли всю ночь, а к утру бледнели, таяли и превращались в облачный пух.

Но вот случилось что-то. Ветер иссяк, потерял силу и направление. Начало задувать с востока, с северо-запада. Облака уже не таяли, они метались, грудились, солнце расталкивало их, пробиваясь, как утопающий сквозь волны, вспыхивало и гасло, а союзник его – северный ветер – совсем выдохся. День-два длилось это борение, ни одна сторона не могла одержать победу, а потом повеяла верховка. Дохнула раз, другой, разведала, что серьезного отпора не будет, и вмешалась. Не стало ни солнца, ни облаков, ни звезд – серая пустыня с клочьями тумана. И, однажды утром, Князев никак не мог заставить себя проснуться, а проснувшись, услышал мягкий шелест дождя.

Все шло к тому. Неделю назад, когда было еще солнечно, стрелка анероида неуклонно поползла влево. Князев все же надеялся, что распогодится, но вчера у него ломило колено, и он понял, что хорошей погоде конец. Теперь хочешь не хочешь – отдыхай. В дождь по тайге не походишь. И все же обидно. Можно было бы собраться с силами, добить планшет и пересидеть дождь на базе, у печки…

Створка палатки дрогнула, просунулся Заблоцкий в мокром брезентовом плаще. Он дежурил сегодня.

– Доброе утро. Завтрак готов. Будить ребят?

– Не надо. И вы отдыхайте.

Князев полез было за сигаретами, но передумал, повернулся на бок и уснул под мерный шум дождя.

Вскоре дождь усилился и уже не шелестел, а барабанил по палаткам, и где-то начало подтекать и капать на спальные мешки, но этого никто не слышал и не чувствовал. Сладко спится под дождь.

Четвертые сутки лило не переставая. Земля пресытилась влагой и не принимала ее больше, раскисли и потемнели мхи, мочажины ушли под воду, десятки ручейков пробивали русла, спеша вверить себя Тымере. А Тымера разбухла, мутные ее волны ворочали камни, теснили берега, несли коряги и вырванные с корнем кусты. Беспокоясь за свою флотилию, Князев велел отнести лодки повыше и привязать к деревьям.

В палатках было сыро и холодно, из спальников вылезали только поесть и справить нужду. Появились карты. Тапочкин перебрался к горнякам, там было веселей. Но игра «без интереса» надоела, а денег ни у кого не было. Тапочкин попытался организовать «кинг» под носы, долго и путано объяснял правила, сдал карты. Шляхов все спрашивал:

– А теперь кого не брать? Мальцов? А теперь дамочек не брать?

Проиграл он один и хмуро подставил нос. Проходчики, щадя самолюбие бригадира, в четверть силы хлопнули его несколько раз картами, а Тапочкин ерзал и страдал: «Ну кто ж так бьет!» Когда настала его очередь, он долго усаживался поудобней, закатал рукава, поднес к носу Шляхова карты, примерился и злорадно засмеялся: «Начнем экзекуцию!» Бил он не торопясь, с оттяжкой и звонко. Шляхов покряхтывал и дергался. Ударов десять вытерпел, а потом на лету схватил руку Тапочкина, вырвал карты и тяжелой ладонью шлепнул его по шее. На том игра и закончилась.

Князев пытался работать, но в палатке было темно, тесно и мокро. Можно было хоть завтра сняться всем и пойти на базу, переждать непогоду, но бросать лагерь небезопасно, мало ли что может случиться. Оставить сторожа? Доброволец вряд ли объявится, а приказать – язык не повернется. Уйти же одному – такое ему и в голову не приходило.

Неделю назад, еще до дождя, на базе был Лобанов, взял продукты и оставил для Князева записочку Матусевича:

«Андрей Александрович, дела мои пошли на поправку, болячки подживают, но дело не в этом. Спешу сообщить, что вчера в квадрате В-4 мы обнаружили целую россыпь совершенно не окатанных рудных глыб. Продолжаем поиски».

Федотыч передал записку по рации, и Князев по нескольку раз в день перечитывал ее, словно старался угадать за скупыми строчками подробности. Эх, если бы не дождь…

Транзистор ловил только морзянку, книги остались на базе, старый номер «Огонька», который случайно оказался во вьючнике, прочитан от первой до последней страницы, и кроссворд весь разгадан. Нечем было занять голову, и в мозгу против воли тоненько сверлило: «А если Костюк капнул начальству? Если Арсентьев уже обо всем знает и выжидает только, чтобы ударить наверняка?» И изо всех грозящих ему в этом случае кар – понижения в должности, выговоров по всем линиям, опалы – страшней всего была уверенность в том, что валунные поиски, как и весь тот район, Арсентьев похерит, и сколько понадобится времени, чтобы доказать свою правоту.

После таких мыслей Князев надевал плащ и шел на берег. Река была в дождевых оспинах, сквозь туман неясно вырисовывались деревья, противоположного берега совсем не было видно. Постояв, он возвращался в палатку, влезал в холодный отсыревший спальник и пытался уснуть.

Высотин и Заблоцкий сражались в шахматы. Высотин все время выигрывал и посмеивался: «Эх, ты, игруля!» Заблоцкому в конце концов надоело проигрывать, он смешал фигуры и расстроенно сказал:

– Это не игра. Ты мои замыслы разгадываешь, а я твои – нет.

В шахматы Заблоцкий играл неплохо, но сейчас мысли его были заняты иным.

В маршрутах для воспоминаний не оставалось времени, а теперь они навалились на него, и заглушить их было нечем…

В сентябре Витьке три года. Из яслей переведут в садик, в младшую группу. Сколько он стихов новых выучил… «Паучок, паучок, тоненькие ножки, красные сапожки…» А ночью перелезает через сетку кроватки к матери, забирается к ней под бочок, сонный и теплый, и посапывает у плеча, а по утрам капризничает и не хочет вставать… И так же не дает мылить голову и плачет, что «в глазе горько». И пятки у него после купания такие розовые…

А едва утихало щемление в сердце – накатывали новые воспоминания: конференц-зал с натертым паркетом, лиловый галстук председателя и гончий блеск в глазах оппонентов. И это зачеркивало все годы работы, и сами идеи его казались теперь пустяковыми и порочными. Нет, с него довольно. Надо только свыкнуться с мыслью, что сына придется видеть не чаще раза в год, потому что с Мариной, пожалуй, все кончено…

Они сидели друг против друга за крошечным раскладным столиком. На реечной столешнице стояла сковородка с крупными ломтями колбасного фарша, миска с холодной жареной рыбой и складной стаканчик. Дождь, кажется, временно перестал, только с деревьев капало. В соседней палатке, оживленно шумели. «По многочисленным просьбам трудящихся», как выразился Тапочкин, Князев выдал на всех две бутылки спирта.

– А нам с вами коньячок, – сказал он и достал со дна вьючника плоскую флягу. – Из личных погребов. Берег на конец, для последнего костра, ну да ладно.

– Может, с ними вместе? – Заблоцкий кивнул на соседнюю палатку. – Неудобно.

– Я их смущать буду. Пусть веселятся.

Он разлил коньяк – Заблоцкому в стаканчик, себе в крышечку от фляги, прислонив флягу к стояку. Выпили и прислушались к собственным ощущениям.

– Нектар.

– Окосею я с отвычки…

– Смотрите, не буяньте в трамвае.

– Да… – Заблоцкий вздохнул. – Где-то сейчас трамваи, троллейбусы, люди без накомарников гуляют – не верится.

– Скучаете?

– Да как сказать… Просто вспоминаю. Для меня сейчас город как-то ассоциируется не с трамваями и троллейбусами. Другие моменты вспоминаются…

Заблоцкий умолк, рассеянно глядя в миску. Князев аккуратно налил по второй, прикрыл горлышко фляги коробком спичек и задал вопрос, который давно его интересовал, ради выяснения которого он и затеял этот ужин вдвоем.

– Леша, что там у вас произошло?

Из соседней палатки донесся взрыв хохота. Не поднимая глаз, Заблоцкий взял свой стаканчик, долго крутил его в пальцах, отпил половину, поставил. Взъерошил волосы и, по-прежнему глядя в стол, ответил:

– Полное фиаско на всех фронтах. Полоса невезения, одним словом. Надо было отдышаться. Взял у судьбы тайм-аут и прикатил сюда…

– Тайм-аут – временная передышка. А вы, судя по всему, вышли из игры совсем, покинули поле.

– Да, пожалуй, это точнее. А впрочем, судите сами.

Кратко и монотонно, словно не о нем речь, Заблоцкий начал пересказывать свою историю. Он и вправду видел сейчас себя как бы со стороны и, объясняя вслух собственную жизнь, проникался пониманием ее.

Да, с детства был способным, может быть, даже очень способным, за что ни брался – все получалось лучше, чем у других, будь то уроки рисования (родители даже подумывали о художественном училище), кружок авиамоделизма (призовые места на городских и областных соревнованиях) или занятия английским (в подлиннике читал Джека Лондона). Этот писатель и пробудил заложенную в каждом страсть к путешествиям. Золотая медаль (иначе и не мыслилось!) открывала двери любого из вузов страны, но выбрал геофак. И тут, увидев воочию удивительные превращения, происходящие с минералами в поляризованном свете, незрелым еще умом догадавшись о неразрывности и неимоверной сложности происходивших в земной коре процессов, впервые, может быть, почувствовал, что пора легкого флирта кончилась, пришла любовь… Сказано, может быть, немного выспренно, но на полном серьезе. Ну, а тут, само собой, научно-студенческое общество, первые потуги удивить мир своими изысками (сейчас вспоминаешь – «смех энд грех», как говорит Тапочкин). И все так просто, легко, под одобрительное воркование профессорско-преподавательского состава: «Одаренность!», «Пытливый ум!», «Надежда кафедры!..» Сам, дурак, в это поверил. В храм науки по-разному попадают – кто в дверь, кто в окно, кто по веревочной лестнице, кто с черного хода. А я решил на белом коне въехать…

Почувствовав радость очищения, Заблоцкий говорил взволнованно и торопливо, как на исповеди, но Князев не спешил отпускать ему грехи.

– Ну и что? – спросил он, когда Заблоцкий кончил. – Все правильно, все справедливо.

– Разве я кого-то виню! – Заблоцкий пригорюнился. – Никого я не виню, никого не оправдываю, просто излагаю причины. Хотел схватить бога за бороду – не вышло. И поделом…

– Диссертация – не главное. Пацана жаль… Он-то при чем?

Заблоцкий только прерывисто вздохнул, налил себе доверху, тут же выпил и сказал дрогнувшим голосом:

– Даже фотографии нет. Не взял в спешке…

– А это… наладить ничего нельзя? – осторожно спросил Князев. Заблоцкий медленно покачал лобастой головой.

– Навряд ли… Не получится… Нет, ничего не получится.

…В Красноярске перед отплытием он, коротая время, шатался по улицам, потом присел в каком-то скверике, пытался читать газету и вдруг замер, ошеломленный. Мимо скамейки важно и независимо топал трехлетний человек. Такие же красные войлочные ботиночки, такая же короткая плавная линия носа, те же глаза родниковой чистоты… Он опустился на корточки, спросил: «Ты чей?» Малыш даже не повернул головы. Неужели и Витька когда-нибудь так же равнодушно и неузнавающе пройдет мимо?

– …Что за тема у вас была? – донесся до него голос Князева, и он даже не сразу понял вопрос.

– Тема? А, вы все о том же…

Он потянулся за сигаретами.

– Ладно, раз уж коснулось этого… Ну, вы геолог, вам много объяснять не надо. Металлогения, как известно, наука о закономерностях размещения полезных ископаемых. Поскольку площади месторождений ничтожны по сравнению с остальной территорией, необходимо изучение всего района, выделение элементов металлогенического районирования – зон, поясов, выявление структур, могущих оказаться рудоносными. Но выводы и построения делаются на основании площадных поисков. И если поиски проведены плохо, все построения и прогнозы никуда не годны. Структуры есть, а руды нет. Поэтому ученые, мнение которых я разделяю, считают, что, прежде чем прогнозировать, надо уметь искать, надо самым тщательным образом исследовать локальные участки месторождений, то есть идти от частного к общему, изучать не структуры, а руду, чтобы ответить на вопрос, почему она есть там, где есть…

– Как вы к этой проблеме подошли?

– Сравнил две аналогичные структуры, одну рудную, другую безрудную, удалось поймать интересные закономерности, и если бы не спешка…

– Ах, елки зеленые! – Князев пристукнул кулаком, посуда подпрыгнула. – Похерить такое дело! Да ведь это то, что нам надо! – Он выхватил пикетажку, быстро нарисовал одну схему, вторую, третью. – Мы бьемся над этим лет семь!

Заблоцкий потянул у него из пальцев карандаш.

– Тут может быть так, а может так. А вообще надо подумать.

– Ишь ты, – засмеялся Князев и отобрал карандаш. – Это мы и сами знаем. Вы ответьте, почему так, а не этак?

– Сразу нет, надо петрографию раздолбать до косточки, всю последовательность ухватить, что раньше, что позже, что первичное, что наложенное. Тут работы не на год и не на два. Вы же этим не занимаетесь, где данные взять? Ваши петрографические описания – детский лепет.

– Не совсем, положим, – протянул Князев, и глаза его вспыхнули. – Слушайте, беритесь! Дадим помещение, кадру, приборы – все дадим, только работайте!

– Младшим техником? – съязвил Заблоцкий.

– А, бросьте! Материал двенадцати партий за восемь лет работы – мало вам? Владейте! Тут на пять докторских хватит! – Он остро посмотрел на Заблоцкого, поднял свой коньяк. – За такое и выпить не грех. Давайте!

– Кстати, – сказал Заблоцкий, – может, заодно и на брудершафт? Пора как будто… Только без поцелуев.

Князев выцедил коньяк, не торопясь заел кусочком фарша.

– Разве за это пить надо?

– Понятно, – с горечью ответил Заблоцкий и покраснел – Извините за беспокойство. Не проявил я себя… А я не хочу себя проявлять! Мне и так хорошо. Я устал, понимаете? Устал! Дайте мне отдышаться!

– Только не надо кричать, – сказал Князев. Он глядел на Заблоцкого со спокойным сочувствием.

– Я кричал? Ну извините еще раз. Понимаете, такое состояние сейчас… Психологическая травма, что ли. Иначе не назовешь. Что-то похожее бывает у боксеров после нокаута. Боятся на ринг выходить. Нужно время, чтобы это преодолеть.

– Понятно, чего там рассусоливать. Ну, а потом?

– Что «потом»?

– Придете в себя, как вы говорите, а потом?

– Потом буду работать. Летом ходить в маршруты, а зимой в микроскоп смотреть, изучать закономерности распределения медно-никелевых руд в зоне Тымерского разлома. В общем, заниматься тем, чем вы мне только что предлагали. Тогда, может, и проявлю себя…

– Думаете, раз здесь, то все гладко пойдет? У нас тоже всяких и прочих хватает. И консерваторов, и вообще… Драться придется.

– О-о, у меня еще старые синяки не сошли.

– Ничего, за битого двух небитых дают.

– Эти драчки… Я уж как-нибудь за вашей широкой спиной, – попытался отшутиться Заблоцкий.

– Вот теперь вижу, что вы в своем НИИ многому научились.

– Давайте, давайте. Прочтите мне мораль.

– Чего там мораль. Разве само по себе что-то делается? Одной головы мало, нужен еще характер и крепкие кулаки.

– Мама родная, ну я же объяснил! Пройдет время, все уляжется, тогда…

– Время – исцелитель, время – судья, но время – деньги! Где золотая середина?

– Послушайте, вы замполитом не служили?

– Погодите, – спокойно сказал Князев, – давайте по существу. Можно затеять не драчку, а хорошую принципиальную драку. Но один такое не осилишь, нужны товарищи, чтоб не за чужую широкую спину, а спина к спине.

– Вы перестали понимать шутки?

– В каждой шутке есть доля правды, как говорят в народе.

– Александрович, ну как вы можете?! Вам слово дать?

– Слово эмоциональной натуры за рюмкой коньяка? Хотелось бы чего-то более существенного.

– Чего же? – с усилием спросил Заблоцкий.

Князев долго молчал, курил, потом ответил:

– Меня устроила бы ваша диссертация. – И, укрепившись в этой мысли, добавил: – Да, только так.

– Вы… вы хотите, чтобы я вернулся к ней?

Князев кивнул. Заблоцкий расстегнул куртку, рукавом отер вспотевший лоб.

– Хорошо, – с вызовом сказал он, – но почему в таком случае вы, опытный геолог, не идете в науку?

– По-вашему, на производстве должны одни недотепы работать? Я поисковик, разведчик. А у вас голова иначе устроена. Так зачем идти наперекор природе? Кесарю кесарево, богу богово, так, кажется? А я… Может, со временем и нарисую что-нибудь. Не ради денег – на производстве за степень не платят, а чтобы ваш брат ученый передо мной нос не задирал…

Заблоцкий почувствовал, что хмелеет. Опьянение было тягостным, не петь хотелось, а плакать, хотелось чьих-то ласковых рук, чтоб гладили по лицу, по волосам, но напротив сидел Князев с прямой спиной и квадратными плечами, и глаза его при свете свечи непонятно мерцали. Нагнув голову, Заблоцкий смотрел в свой стаканчик и вдруг прихлопнул его ладонью. Стаканчик сложился, коньяк растекся по столу.

– К чертям собачьим, – пробормотал он. Встал, покачнулся, находя равновесие, ухватился за стояк палатки и шагнул в темноту.

Князев поглядел ему вслед и потер нижнюю губу. «Интересно, – думал он, – я на шесть лет старше его и лет на двадцать взрослее. Когда отца не стало, а сестренки еще играли в «классы», пришлось идти в экспедицию рабочим. А потом, уже в институте, после лекций разгружать пульманы с углем… У Алексея ничего этого не было, укатанная дорожка – и на первой колдобине загремел в кювет. Что же выходит? Расчищаем молодежи фарватер, оберегаем от бурь и крушений, а потом удивляемся, откуда нюни и иждивенцы…»

Палатка зимовала на складе возле запчастей и с краю промаслилась. Пятно выделялось желтизной, и Матусевич изучил его во всех подробностях. Оно напоминало очертания Южной Америки, не было лишь Огненной Земли, грозной, великолепной Огненной Земли. Лежа на спине, Матусевич мысленно исправлял контуры пятна и даже пытался разместить государства и столицы, никак только не мог вспомнить, где Уругвай, а где Парагвай. Он всегда их путал.

Еще он жалел, что пятно маленькое, двумя ладонями можно накрыть. Если бы промаслилась вся палатка, не так протекало бы. Что за брезент – воду не держит.

Когда география надоела, он наблюдал, как рождаются капли. Просачивались они незаметно, повисали, но не срывались, а скатывались. После них оставались узкие темные дорожки. Особенно сильно текло над входом. Лобанов однажды задел там головой. Они пытались изнутри подсушить это место свечой, брезент нагревался, но не сох. Вся палатка была в темных поперечных дорожках, книзу они соединялись, и на груду разбитых валунов в ногах падали крупные частые капли.

Раскисло кругом, хлюпало, зыбко чавкало. Грузные медленные облака волочились по вершинам деревьев, накалывались о хвою, и, казалось, только деревья не дают им опуститься наземь.

Горняки ушли на базу, Матусевич их сам отправил. Они звали с собой – чего в дождь-то делать тут! – но он не пошел. Ему казалось, что если он уйдет, то никогда сюда не вернется, а если и вернется – не найдет ни этого места, ни рудных валунов, ни коренных выходов.

Чушь, конечно, все скопления валунов отмечены на планшете, и крестиков тем больше, чем дальше они двигались на восток. След взят надежно, он понимал это, как и смехотворность своих опасений, – и все же решил остаться. Лобанов не попрекнул его, лишь удивился – на хрена мокнуть зря! – но Матусевич неожиданно для самого себя вспылил: «Можешь идти, тебя никто не держит. А я с пустыми руками не вернусь!» Лобанов тогда обиделся и весь день насупленно молчал.

Вдвоем они жили четвертые сутки. Пролежали все бока, пересказали все истории, наигрались в «морской бой» и «крестики-нолики». Матусевич показал Лобанову, как играть в «балду», но тому не понравилось.

На пятые сутки Матусевич проснулся очень рано, долго лежал с открытыми глазами, потом растолкал своего напарника.

– Коля, – попросил он, смущенно помаргивая, – понимаешь, не могу больше. Вставай, пожалуйста, позавтракаем, и я пойду, хоть квадрата два сделаю, а ты дровец заготовь, посушиться…

– Тю, – сказал Лобанов и заругался. – Ты вроде почти инженер, а считать не можешь. На пару-то мы вдвое больше наработаем!

Вышли через час. Дождь то слабел, то усиливался, но главной помехой был кустарник. Полы плащей сразу намокли, путались в ногах, цеплялись за каждый сучок, пришлось подвернуть их. Мокрые брюки липли к коленям, вода стекала в сапоги. Вначале как-то береглись, обходили кусты, отворачивались от насыщенных влагой ветвей, потом махнули рукой и пошли напролом. Сухих мест на них не осталось, спички, курево на груди – все вымокло. Матусевич боялся за компас, но нехитрый прибор не подвел, стрелка бегала, хоть стекло и запотело изнутри. А руки сделались необычно чистыми и набухли, как после стирки.

Вернулись засветло. Зуб на зуб не попадал, руки озябли – топорища не сожмешь. Кое-как завалили сухую листвягу, из второй палатки устроили навес и обняли зародыш костра. Чуть согрелись, стянули одежду, стали сушиться. Лобанов, свесив мокрый чуб, выкручивал исподнее, могучее тело его покрылось мурашками, а Матусевич кутался в телогрейку и поджимал синие исхлестанные колени.

– Спиртянского бы, – сказал Лобанов. – Граммиков по десять на каждый зуб… Ну, что на сегодня? Сколько крестиков прибавилось?

– Шесть, Коля, целых шесть!

– Вот и лады, – пробормотал Лобанов. От него парило, как от лошади.

Вечером они, сблизив головы, лежали над картой и считали крестики.

– Семьдесят четыре, – подвел итог Матусевич. – А теперь смотри. – Карандашом он обвел поле с крестиками. – Что получилось?

Лобанов, наморщив лоб, взглянул на него и неуверенно сказал:

– Что-то вроде трапеции…

– Правильно! – обрадовался Матусевич. – Смотри еще. – Он продлил боковые стороны до пересечения. – А теперь что?

– Вроде треугольника.

– Да, Коля, треугольник! – торжественно сказал Матусевич. Он сел, тонкими руками придерживая на груди спальник, глаза его светились детским восторгом.

– Ты понимаешь, – воскликнул он, – о чем это свидетельствует? Треугольник показывает рассеивание рудных валунов, а вершина треугольника – место коренного залегания руд!

– Так он же у тебя в болотину уперся.

– Коля, но ведь это приблизительно! Важно, что где-то на этом участке.

Лобанов тоже сел, с недоумением уставился на своего ведущего.

– Так какого же ты? Знаешь где, а все вокруг да около!

Матусевич счастливо засмеялся:

– До сегодняшнего дня я только догадывался. Эти шесть крестиков так удачно легли, по краю… Я этот треугольник мысленно столько раз рисовал, но получалось очень приблизительно, мало данных было.

– Не зря, выходит, мокли?

– Что ты, конечно!

Матусевичу не спалось. Вот так же он переживал накануне экзаменов, счастливая уверенность, что все будет хорошо, сменялась тревогой, он знал предмет и вместе с тем боялся, что попадется несчастливый билет. Но завтра другой экзамен, трудней и значимей.

Утром дождя не было, и они восприняли это как добрую примету. Лобанов нес на плече кайло. Матусевич шел впереди и сбивал рукояткой молотка росу с ветвей. Плащи они не надели, с собой взяли только банку консервов и несколько сухарей. Редкая малосильная тайга недобро помалкивала, пьяным разнобоем торчали наклоненные деревья. Бурелом, трухлявый колодник, высокие шаткие кочки наполовину в воде. Безнадежно унылое, гиблое царство сырости и тишины. И где-то на глубине, под темной водой, под раскисшим мхом, ниже валунных глин, намертво схваченных вековечной мерзлотой, – золотисто-бронзовая руда.

У болота разделились, условились встретиться на той стороне, в устье ручья. Лобанов поглядел, как Матусевич, вихляя щуплым телом, прыгает по кочкам, вздохнул и захлюпал в противоположную сторону. Кайло мешало ему, черенок скользил в руках, он засунул его за пояс, но тут же вытащил. Так запросто можно завалиться и проткнуть брюхо. Еще он подумал, что кайло взял зря, давно известно, что когда в маршруте без ружья, то обязательно дичь встретишь, а если с ружьем – ничего не попадется. Надо бы молоток, как обычно. А пришлось бы – он ту руду зубами бы расчистил…

Двигался Лобанов зигзагами, от болота в тайгу и обратно к болоту. Шарил глазами, тыкал кайлом во все бугорки – пусто. Не только рудных валунов, простого камня не встретил. Все, что здесь было или могло быть, – все ушло в трясину, скрылось под мхами. Он принял левее, подальше от болота, в надежде наткнуться на какую-нибудь терраску, гривку, кидался к каждому торфяному бугру, к каждому холмику.

Дождь начал накрапывать, все сильнее и чаще, сразу туманно сделалось, тайга наполнилась тихим мерным шелестом. «Ну, хана», – подумал Лобанов, и ему стало все безразлично. Загадал он: если до дождя не успеет к ручью – удачи не будет.

Он сел на пружинистую валежину и долго курил, покачиваясь и поминутно сплевывая под ноги. Торопиться некуда, ручей где-то неподалеку. Володьку порадовать нечем.

Ручей был не широк, но и не узок, илист, черен и почти недвижим. Берег под ногой прогибался – близко не подойдешь, не прыгнешь. Лобанов долго поднимался вверх, пока не нашел переправу – поваленную тонкую лиственницу. Он с опаской ступил на нее, покачал – надежно ли? – и, цепляясь за ветки, перебрался на другой берег. Выбрал место посуше и стал ждать Володьку.

Желудок подсказывал, что время обедать. Лобанов посасывал потухшую папироску и с тоской думал, что бы он сейчас съел. Хотелось ему наваристых щей с мясом, розоватого деревенского сала, а пуще всего – жареной с луком картошки и малосольных огурцов, что пахнут чесноком и укропом и хрустят на зубах…

Время шло, а Володьки не было. Лобанов подождал еще немного и пошел навстречу, срезая от ручья к болоту. Болотина размахнулась перед ним километра на три, берега таяли в редком неподвижном тумане. Он влез на бугорок, зычно крикнул, прислушался. Крик запутался в тумане, сник неподалеку. Он крикнул еще раз, долго и протяжно. Отвернул ворот куртки, наставил ухо. И вдруг откуда-то издалека, из-за спины, донеслось, а может, почудилось: