Текст книги "Академия Князева"

Автор книги: Евгений Городецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 35 страниц)

Еще с вечера солнце затянули высокие перистые облака, и Костюку спросонок почудилось, что идет дождь. Он потер глаза и сел. Дождя не было, о стенки палатки барабанили комары. Из-под пологов неслись разноголосые храпы. Костюк тяжело вздохнул и начал одеваться.

В отгороженном камнями затончике медленно двигались сонные крупные хариусы – наловили горняки, но возиться с рыбой Костюку не хотелось. Зачерпнув ведро воды, он всыпал гречку и сел под дым. Еловые дрова искрили, потрескивали, было туманно и тихо, дым от костра стлался понизу и таял в кустарнике. Тайга еще спала.

В палатке горняков послышался натужный кашель.

Из прорези показалась чья-то рука, отстегнула деревянные палочки-застежки, вылез Шляхов. Кашель гнул его пополам, видно, накурился вчера махорки. Отплевываясь, он пошел в кусты, некоторое время побыл там и вернулся, почесывая накусанные ягодицы. Увидел Костюка и благодушно кивнул ему:

– Здорово, Петро! Варишь-жаришь!

Костюк повел мутными глазами и ничего не ответил. Шляхов приподнял крышку с ведра.

– Каша? А рыбу зря ловили?

– Хочешь, иди чисть,– буркнул Костюк.

– А мы вместе, вместе, – сказал Шляхов и, зайдя сзади, схватил Костюка под мышками.

– И-и-их! – завизжал Костюк. – Пусти-и-и!

Этот визг разбудил Тапочкина.

До подъема оставалось еще минут сорок, но спать ему не хотелось: вчера он лег раньше других и превосходно выспался. Голоса доносились теперь не от кухни, а откуда-то издалека. Тапочкин сел и прислушался. Законно, говорят где-то на берегу. У костра никого!

Тапочкин мигом оделся и вылез из полога. Так и есть, ушли рыбу чистить. Ну, все! Сейчас он этому типу кое-что устроит.

Неуверенно ступая босыми ногами по колкому мху, Тапочкин подкрался к костру. В ведре пузырилась каша и, судя по запаху, вполне упрела, но на кашу Тапочкин не посмел посягнуть. Он поднял крышку с чайника. Какао уже подернулось коричневой пленочкой. Тапочкин в растерянности проглотил слюну: какао он любил. Что же делать? От реки снова донеслись голоса. «Ладно, – сказал себе Тапочкин, – будем твердыми. Не дрогнем ни единым мускулом». И он сыпанул в чайник с полпачки соли и добрую горсть красного молотого перца.

К завтраку Тапочкин вышел позже всех. Он страшился одного – что первым попробует какао Князев. Но тот еще с кашей не покончил, когда кружку поднес ко рту Высотин. По обыкновению сдул комаров, осторожно отхлебнул: не горячо ли? И сразу отпрянул, будто обжегся, сплюнул, удивленно обвел всех глазами.

Завтракали прямо у костра, на земле. Заблоцкий, согнув ноги калачиком, задумчиво ковырялся в миске. Лобанов только что сдобрил свое какао большим куском ком масла и, помешивая, ждал, пока масло растает. Матусевич дул в кружку. Сейчас и он попробует. Высотин впился в него взглядом. Матусевич отпил, вздрогнул, глаза у него округлились.

Тогда Высотин поднялся и, держа свою кружку, как ночной горшок, в вытянутой руке, шагнул к Костюку. Тот как раз наливал какао Князеву.

– Послушай, милейший, что за отраву ты сварил? – зловеще спросил Высотин. Костюк оскорбленно поджал губы.

– На что ты намекаешь?

– На, попробуй!

– Чё ты мне тычешь под нос?

Разразился скандал. Костюк визгливо кричал, что отказывается варить и вообще больше не намерен выслушивать всякие придирки и глупости. Ему дали попробовать. Он пригубил, как дегустатор, скривился, плюнул и как-то сразу обмяк.

Матусевич высказал предположение, что попалась бракованная банка. Кинулись искать банку, но оказалось, что ее уже нашел Дюк. Тапочкин помалкивал и, чтобы не расхохотаться, кусал ложку. Князев кое о чем догадывался, но дознание проводить не стал.

– Сам виноват, – сказал он Костюку. – Надо пробовать, что на стол подаешь.

Четверть часа спустя Костюк перевозил Высотина и Тапочкина на противоположный берег Тымеры. Они маршрутили по той стороне. На самой середине реки, когда до обоих берегов было метров по двести, Тапочкин резко качнул клипер-бот и сделал губами «пш-ш-ш». Костюк задрожал и схватился за борта. Тогда Тапочкин наконец дал волю хохоту.

Дни стояли сухие и жаркие, ручьи ушли под камни, медальоны суглинков в тундре высохли, потрескались, но короткие ночи были холодны и росны. Комаров не поубавилось, и не подобрели они, лишь разделили время суток с мошкой. Мошке – солнцепек, комарам – все остальное. Только на тесных площадках скальных останцов, вознесенных высоко над тайгой, можно было поднять сетку, вольно вздохнуть и подставить лицо неощутимому внизу ровному ветерку.

В репудин добавляли деготь, дегтем мазали сетки, но это почти не помогало. После маршрутов от обода накомарника на лбу оставалась узкая полоска запекшейся крови. У Тапочкина постоянно заплывал то один, то другой глаз. Уши Матусевича напоминали вареники. Дюк похудел, не ел ничего, непрестанно бегал, повизгивая, брови у него были съедены, под хвостом все распухло. Его жалели, пускали спать в палатку. В палатке мошка не кусала, но набивалась по углам так, что ее можно было черпать пригоршней. Тапочкин каждое утро собирал ее и ссыпал в мешочек. Кто-то сказал ему, что сушеную мошку принимают в аптеке по сорок рублей за килограмм.

Со второго лагеря на Тымере отработали почти все, что могли, подходы к крайним маршрутам перевалили за три километра, но Князев все медлил с перебазировкой. Держала его широкая галечниковая коса на противоположном берегу, где так удобно было бы принять вертолет, и уверенность, что Арсентьев завтра-послезавтра прилетит. Но Федотыч каждый вечер виновато покашливал в трубку, как будто от него что-то зависело, и говорил:

– Арсентьев, ёх монах, молчит.

Князев рассеянно выслушивал нехитрые новости, что-то отвечал, о чем-то спрашивал и сдерживал себя от того, чтобы здесь же, не отходя от рации, продиктовать для начальника экспедиции короткую, но соленую радиограмму.

– Ну как? – каждый вечер участливо спрашивали его то Матусевич, то Заблоцкий.

– Никак, – отвечал Князев. – Пока никак. Пишите письма.

«Здравствуй, Толя, с приветом к тебе из заполярной тайги твой друг Николай Лобанов. Разошлись наши пути-дорожки, ты на лесоповале, а я в геологоразведке, ты даже адреса моего не знаешь, а я тоже пишу на деревню дедушке. Ты, может, в своем леспромхозе и больше меня зашибаешь, но мне и здесь неплохо, всех баб, говорят, не перецелуешь, всех денег не заработаешь, а мне здесь нравится, жратвы сколько хочешь, и воздух свежий, я на весновке толстый стал, руки к бокам прижать не мог. А самое наиглавнейшее, что у нас здесь сухой закон, спирт у начальника под замком, и меня это очень даже радует, ты мою слабину знаешь. Житуха здесь распрекрасная, только баб нет, но это нам не мешает, потому как после наших маршрутов на бабу не потянет. А я по-прежнему одинокий, с Машкой – поварихой нашей бывшей, про которую я писал тебе, мы в скором времени распрощались, но не потому, как ты писал мне и предупреждал. Пацанка Машкина, три года ей было, мне как родная стала, сам никогда не думал, что так получится. А Машка еще осенью, когда мы с поля вернулись, на одного мужика упала по пьянке, тогда я ей крепко мозги вправил, а после понял, что ей это дело – как мне сто граммов выпить. Начал я тогда по новой закладывать, и пошло у нас все через пень-колоду, еще с полмесяца помытарились и разбежались. А я вскоре в экспедицию уехал, на то же место, за работой и думать, и вспоминать некогда. Но все же когда-никогда скребет меня за сердце тоска, пацаночка та сильно ко мне присохла, папкой звала, и я к ней присох, а где они теперь с Машкой – про это мне ничего не известно. Вот так я и живу, мой старый кореш. А зимой этой мне в тайге быть не придется, устроюсь работать в поселке при экспедиции, пойду в вечернюю школу. Меня на это дело все мой начальник блатует, а как еще получится – не знаю. Так что пиши прямо в Туранск на экспедицию, когда охота будет. Я бы, может, с этим письмом до осени повременил, да кругом наши все пишут, ну и я тоже решил. Я бы тебе еще много про нашу житуху описал, как мы рыбу ловим, как маршрутим, но уже все легли, я тоже кончать буду. Засим, Толик, будь здоров, не кашляй, зимой жду твоих писем.

Остаюсь твой друг Николай».

«Здравствуй, Марина!

Нашей разлуке скоро полгода. Мы отдохнули друг от друга, обиды и злость притупились, давай попробуем во всем разобраться…»

Заблоцкий полулежал в пологе, пристроив на коленях блокнот, и глядел на провисшую желтоватую марлю. Как много нужно сказать, столько накопилось и наболело, и вот стоило очутиться перед чистым листом бумаги – все исчезло… О чем писать? Ворошить прошлое? Что было – прошло. Любовь в браке быстро видоизменяется в привязанность, затем в привычку, и плохо дело, если метаморфозы произойдут дальше. Ибо за привычкой следуют усталость, недовольство, неприязнь, ненависть. Счастливы супруги, которые смогли удержаться на третьей ступени, честь им и хвала, на таких держится род человеческий. А им с Мариной не повезло…

Нет, об этом ни слова. Марина всегда избегала называть вещи своими именами, она не любит ни горького, ни соленого, ни кислого, только сладкое, в лучшем случае – кисло-сладкое. Ей не скажешь, что семью надо сохранить ради Витьки…

Заблоцкий перелистнул блокнот и начал заново, часто останавливаясь и обводя буквы по нескольку раз.

«Здравствуй, Марина!

Я далеко, на краю земли, у черта на куличках. Я многое передумал и переоценил за это время, я был во многом неправ, мы оба были неправы, но сейчас надо думать не о прошлом, а о будущем. С прошлым покончено. Я на хорошей работе, мне все здесь нравится, настоящее дело и настоящие ребята. Куда до них нашим городским знакомым – обтекаемым людям с правильной речью. Конечно, здесь холодно, но климат очень здоровый, снабжение отличное, весной я приеду и заберу вас к себе, потому что мне нужен Витька и нужна ты, Марина…»

Святая ложь…

Дней через десять она это письмо получит. И, конечно, сразу же побежит к своей мамочке советоваться. Они сядут рядом, и, пока мамочка читает, Марина будет неотрывно следить за выражением ее лица и, конечно же, усмехаться в тех местах, где усмехается мамочка. Потом они бегло обменяются впечатлениями и снова прочтут письмо, на этот раз вслух, делая ударения, вставляя реплики, понимающе переглядываясь. Потом обе спохватятся и начнут сомневаться. И еще раз перечтут. И тогда уже будет приниматься решение, вырабатываться линия поведения, разучиваться роли…

Заблоцкий смял листок, рванул его из блокнота, поднес к свечке. Бумага вспыхнула, затмевая узкий язычок пламени, он испугался за полог, ладонями загасил огонь. Обгоревший листок разорвал на клочки и сунул под спальник, под оленью шкуру, в еще не пожелтевший пахучий лапник. Потом залез в мешок и дунул на свечку. Сердце сильно билось, он сделал несколько глубоких вдохов и, когда сердце успокоилось, закурил.

В распахнутые створки сквозили ночные сумерки, настоящей ночи еще не было, но в палатке стояла темень. Глядя на красноватый огонек папиросы, он расслабленно выпускал невидимый дым и думал: «Как хорошо, что я вовремя остановился. Вот так накрутишь, накрутишь себя, а потом столько глупостей натворишь – за полжизни не расхлебать. Нет, никогда я не смогу жить одним только трезвым рассудком. Оказывается, лгать в письмах не легче… Пропаду я со своим дурацким характером. Да, Марина меня неплохо изучила. Послушать ее, сделать поправку на раздражение – и познавай самого себя. Мы слишком хорошо знаем друг друга, и это мешает. Я могу предсказать ее поступки в любой жизненной ситуации. И я все помню. До мелочей. Последние годы было слишком много плохого. Где взять столько счастья, чтобы забыть все?..»

Настал вечер, когда Высотин с Тапочкиным опоздали к контрольному сроку. Они пришли в начале двенадцатого, было уже темно. Тапочкин молча, без обычного зубоскальства, сбросил у палатки рюкзак и, волоча ноги, поплелся к реке. Высотин, даже не сняв сумку, налил себе чаю и жадно, залпом выпил всю кружку. Никто не сказал ни слова, все знали, что у Высотина был сегодня самый длинный маршрут и самый дальний подход.

«Ну, хватит, – решил Князев. – Завтра переезжаем. Дальше тянуть некуда».

Рано утром горняки забрали свой инструмент, спальники, палатку и ушли вниз по Тымере. В условленном месте им было наказано ждать остальных.

Отплыли под вечер. Вода в реке достигла межени, дробилась и путалась в береговых камнях, но на средние течение сохранило почти прежнюю силу, и лодки шли быстро. Люди с ленцой подгребали, радуясь покойному, нетрудному движению. Река открывала поворот за поворотом, берега своей похожестью повторяли Друг друга – крутые галечниковые обрывы, выше – помятый паводками кустарник, валежины и деревья со шрамами от льдин, еще выше, по надпойменным террасам, вековые мхи, густой подлесок, зеленое месиво тайги.

Никто не мог предсказать, каково придется на новом месте, но переезд был желанным для всех. Засиделись на старом лагере. Лишь Костюк был недоволен: надо снова сооружать кухню и рубить жерди для нар.

Князев сидел на корме первой лодки, засунув ноги в узкий промежуток между бортом и вьючным ящиком, и думал о том, что надо бы двигаться как раз в обратном направлении, на северо-восток, и там искать коренные выходы рудоносной интрузии. Но об этом можно было только думать, ребята и так стали работать с прохладцей, у всех на уме руда. Матусевич дважды спрашивал, когда же наконец двинемся на восток. Что было ответить ему? Конечно, Володя, руда – это главное, но есть проект, есть план в физическом и денежном выражении, средства спущены, их надо осваивать, надо покрыть заданную площадь маршрутами и горными выработками, изучить ее и составить геологическую карту. А бросать все и сломя голову бежать на восток искать слепую интрузию, не имея ни данных геофизики, ни аэрофотоснимков, ни транспорта – за такое снимают с работы и могут даже отдать под суд.

«Но мы же не съемочная партия, а поисковая, – думал на второй лодке Матусевич. – И в проекте написано: целевое задание – поиски медно-никелевых руд. Ведь по нашей площади уже составлена геологическая карта, правда, мелкомасштабная, ее надо уточнить, дополнить, но это ведь не главное. Главное ведь – поиски руды, никеля».

«Поиски, конечно, главное, – хмурился Князев, – но поиски планомерные, систематические. Мы должны работать согласно проекту и смете. Таков порядок. По востоку у нас даже полностью топоосновы нет. На будущий год запроектируем там работы…»

Матусевич, свесив голову, лежал поверх груза, набирал в пригоршню воду и поливал оранжевый борт. «Но зачем же терять год? Гробить время и деньги на площадные поиски, которые вот уже шестой сезон ничего не дают? Ведь Андрей Александрович сам говорил, что нельзя пренебрегать никакими, даже мелкими косвенными признаками, все они дополняют друг друга и в конечном счете ведут к открытию. А рудный валун в ледниковой морене – не косвенный признак, не намек.

Это прямое указание, где искать. Прямее некуда… Нет, все это не укладывается в голове…»

«Вот так-то, брат Володя. Нечего мудрствовать лукаво, надо вкалывать. Наш район тоже никто с повестки дня не снимал». И Князев задумчиво погладил лежащее на коленях весло. Получалось, что он вроде бы не Матусевича уговаривал, а себя…

Под вечер, когда небо очистилось от знойной поволоки и просветленно дохнуло прохладой, на воде посвежело, и стали розовыми в лучах закатного солнца вершины лиственниц, далеко впереди, там, где сходились темнеющие берега, красноватой точкой замерцал костер.

Князев привстал, размял затекшие ноги, расправил плечи.

– Э-ге-ге-гей!

– Э-ге-ей! Э-ге-ге-е-ей! – закричали и задвигались на задних лодках.

– Э-ге-е-й! – повторил Князев, радуясь, как раскатисто и кругло летит над водой звук.

– …е-ей! – донеслось спереди.

– Наши,– сказал Князев, щуря светлые глаза и потягиваясь. – Молодцы, опередили нас. Небось, и палатку уже поставили.

– Наши, конечно, – подтвердил Заблоцкий, и они ясно поглядели друг на друга. У обоих было хорошо на душе, ибо сплавляться в такой час по реке одно удовольствие. Сетка откинута, под ухом не комариный звон, а поплескивание волн, руки, ноги, все тело, привыкшее к работе, нежатся в сладкой истоме, и едут не на пустое место, а к огню, к товарищам.

Сзади послышался какой-то шум, поскрипывание. Князев обернулся и увидел, что их догоняет вторая лодка. Матусевич с Лобановым сидят по бортам, скалят зубы и часто гребут. Третья лодка, где виден был только неловко сидящий поверх груза Костюк, тоже наддала ходу, от ее крутого загнутого носа расходились мелкие волны.

– А ну, Леша, – негромко сказал Князев, но Заблоцкий уже нервничал и дергал засунутое под веревки второе весло, а Матусевич с Лобановым тем временем опередили их корпуса на два и, оборачиваясь, все наддавали и наддавали. Третья лодка была уже совсем близко. Заблоцкий наконец освободил весло, уперся коленями в борт, но грести было не с руки, мешал груз, весло срывалось и брызгало.

– Давай, Леша, давай, – как тогда, на шиверах, приговаривал Князев. Костер приблизился, стали видны фигурки на берегу, они тоже кричали неизвестно кому: «Давай, давай!»

Первая лодка шла срединой, сворачивать было еще не время – так показалось Князеву, вторая срезала, третья сразу отстала.

– Давайте к берегу, отнесет! – с задышкой сказал Заблоцкий. Князев пробормотал: «Рановато еще…» – и все же начал поворачивать, но было не рано, а поздно, костер светил почти по борту, а до берега оставалось еще метров сорок.

Князев круто повернул, держа прямо на огонь, лодку начало сносить. Вторая лодка шла наперерез. Костер перемещался влево, приходилось выгребать против течения. Когда ткнулись в берег, Лобанов и горняки уже вытаскивали лодку.

– Мы первые! – радостно объявил Матусевич. – Вы что, геометрию забыли? Гипотенуза короче двух катетов!

Лобанов сказал басом:

– Не догнали, так хоть согрелись.

– Ладно, ладно, – усмехнулся Князев, слегка раздосадованный. – Так нечестно, стартовать надо вместе.

– Бутылочка с вас! – крикнул кто-то из горняков.

– Точно, сразу и новоселье обмоем!

– Обмоем, обмоем, – пообещал Князев. – Воды вон сколько!

– А, зажались!

– Что мы, зря за вас болели!

Шумно и как-то сразу людно сделалось на берегу, хоть понимали все, что разговоры эти насчет бутылочки пустые, не за тем сюда ехали. А потом под смех и тюканье пристала третья лодка, и Тапочкин, ступив на берег, дурашливо воскликнул:

– Возгласы из зала: «Позор! Позор!»

– Братцы, темно уже, – напомнил Князев, и все, посмеиваясь, начали разгружать лодки.

Пока ставили палатки, мастерили нары, рубили лапник, совсем стемнело. Время разговора с базой давно миновало, но Князева это не заботило. Было условлено: если по каким-то причинам вечерний сеанс не состоится, связываться утром следующего дня. Наутро Тапочкин полез на высокую лиственницу и прицепил антенну. До связи осталось несколько минут.

– Мы ждать не будем, пойдем, – сказал Высотин. Князев кивнул.

Горняки разбирали инструмент, покуривали. Выработки им должен был задать Князев. Ровно в восемь он включил рацию и сразу услышал позывные Федотыча. Слышимость была великолепная, даже лучше, чем на старом лагере.

– Вчера звал, звал вас, – взволнованно и быстро заговорил Федотыч, – Минут двадцать кричал. Вертолет к вам сегодня! Арсентьев прилетит!

– И ты им дал старые координаты?

– Какие сказали, такие дал. А вы, ёх монах, переехали?

– Погоди, старина, погоди, – перебил Князев, хотя Федотыч еще не переключился на прием. – Погоди, говорю. Слушай внимательно: сейчас я дам новые координаты, если Арсентьев не догадается искать нас ниже по Тымере и сядет у тебя на базе, передашь ему. Записывай!

Схватив планшет, Князев назвал широту и долготу, спросил:

– А неизвестно, когда прилетит?

– Ничего не известно, Андрей Саныч. Сказали: «завтра».

Выбрать площадку оказалось совсем не просто. Сперва пробежали берегом, но кос не было, обрывы подходили к самой воде. Надпойменная терраса едва приметным уступом переходила в пологий склон, который, судя по карте, тянулся на несколько километров. Выбрали, где поровней, разметили площадку пятьдесят на пятьдесят, покачали головами – рубить тут и рубить, успеем ли? Сели, коротко перекурили и взялись было за топоры, но тут выяснилось, что совсем неподалеку есть хорошая ровная поляна.

Полянка попалась маленькая и неприметная, но грунт был достаточно надежен, и лес кругом как будто пореже. Снова отсчитали пятьдесят на пятьдесят (летчики ГВФ привередливы, если площадка меньше установленной, могут не сесть), и Шляхов, откинув сетку, первый с хаканьем всадил топор в старую узловатую березу.

Работали парами, рубили с двух сторон попеременке, в строгом ритме. Щепа летела брызгами. Заблоцкого определили сучкорубом, пары не хватило, да и топор у него был весь щербатый, кухонный. С такими топорами палачей изображают.

Дело спорилось. Сочно и дробно тюкали топоры, негромкий вскрик: «Эй, поберегись!» – дерево клонится, клонится, вздрагивая, недолгое падение, треск ветвей, одновременно с ним хлесткий удар вершиной – и нет зеленого друга, один уродливый пень торчит, влажнеет на срубе.

К одиннадцати пошабашили. Заблоцкий, еле разогнувшись, присел рядом с Князевым, показал ладони с лопнувшими мокрыми волдырями. Князев хмыкнул, склонился к его уху:

– У меня такие же.

– А у них? – Заблоцкий взглядом показал на горняков.

Князев молча постучал себя по каблуку.

Потом носили стволы и сбрасывали их по краям площадки. Заблоцкий стаскивал в кучи ветки и обрубленные вершинки. Ныла поясница, пальцы набрякли, ноги дрожали. «Как метко сказано – «слаб в коленках», – думал он. – Нет, дружок, топором махать – это тебе не статейки сочинять».

Площадку очистили, сложили в сторонке хворост и сырой мох для дымного костра и подались в лагерь. Заблоцкий вглядывался В лица горняков, тайно искал приметы утомления. Ничуть не бывало. Идут себе вразвалочку, топоры на плечах, один посвистывает, двое разговаривают о чем-то, Шляхов зевает на ходу. Что эти три часа игры с топорами им, отполировавшим своими ладонями многие десятки топорищ, рукояток, черенков? Что этим людям сегодняшняя работа, если они привычны к сырой тесноте забоя, если ими вынуты тысячи кубометров тяжелых ломовых глин, горы валунов, тонны скальных пород!

Заблоцкому никогда не приходилось смотреть, как работают горняки. Он видел только итоги – аккуратные, будто по отвесу пройденные шурфы с ровными кучками отвалов. Они были так геометрически правильны, эти шурфы, так изящны и совершенны, что казались предназначенными для каких-то полезных и добрых построек, стоять которым – века. Но руки этих людей могли создать и такие постройки. И отремонтировать часы при помощи швейной иглы и складника. И наладить радиоприемник. И с семидесяти метров бить из мелкокалиберки ондатру на плаву. И нет в таежных местах работы, которая была бы им не по силе, не по умению.

И собственные руки казались Заблоцкому слабыми и никчемными.

После обеда горняки отпросились на рыбалку, день все равно был для работы потерян. Князев отпустил их с охотой: безработные сдельщики – зрелище не для глаз начальника экспедиции. Шляхов, когда отпрашивался, так и сказал с полной откровенностью:

– И тебе, Александрович, спокойней, и Арсентьеву, и нам. – Уходя, он подмигнул: – Обходи кобылу спереди, а начальство сзади.

Заблоцкий взял книжку, прилег в пологе и незаметно уснул. Разбудило его какое-то гуденье и выстрелы. Он выскочил из палатки. Над ними кружил вертолет, Князев салютовал ему красными ракетами.

– Бегите зажигайте костер! – крикнул он.

Пока Заблоцкий добежал до площадки, вертолет уже садился. Сотрясая ревом тайгу, он завис метрах в трех над землей, как бы примериваясь, и тут же опустился. Толстые маленькие колеса целиком ушли в мох. Мотор газанул и затих, лопасти винта со свистом резали воздух, постепенно обвисая.

Вертолет был маленький, нарядный, желтый с красным. Заблоцкий смотрел на него во все глаза. Он никогда не видел вертолет так близко – только в воздухе, не видел, как он садится, как взлетает.

Открылась дверца, высунулся летчик.

– Партия Князева?

– Она, – ответил Заблоцкий.

Летчик спрыгнул на землю, такой же маленький и нарядный, как и его машина, извлек из кабины расчехленный спиннинг.

– Ну-ка, паренек, где тут у вас таймени водятся?

– А везде, – с придурковатой улыбкой ответил Заблоцкий.

– Везде, говоришь? Ну, проверим, – сказал летчик и, обернувшись, крикнул:

– Николай Васильевич, я тут неподалеку буду.

Из вертолета вылез плотный щекастый мужчина в широкой добротной куртке с капюшоном и зеленой велюровой шляпе. Приветливо улыбаясь, он двинулся к Заблоцкому. Тот, узнав Арсентьева, нерешительно сделал шаг навстречу и тоже изобразил улыбку, но она так и закаменела: сбоку и чуть сзади от него стоял Князев.

– Ругайте меня, Андрей Александрович, режьте на куски, как говорит Райкин, но не мог раньше! – Он тряс Князеву руку, слегка обнимал за плечи. – О, вы похудели, загорели! – (загоришь тут в накомарнике) и все говорил, говорил глуховатой скороговоркой:

– Совсем замотался: три станка получили, два вездехода, а механики ваши в новой технике, простите меня, ни хрена не смыслят, пока освоились, запустили, опробовали… Но что это я разболтался, рассказывайте вы, как работа, как успехи, где эта ваша знаменитая руда, о которой уже все экспедиции говорят? Все, все показывайте!

– Пожалуйста, Николай Васильевич, сюда, – чуть смущаясь, пригласил Князев. Ему сделалось неловко за те невысказанные эпитеты, которыми он недавно награждал начальника экспедиции. – Я приготовил для вас образцы… Теперь вниз, к реке. Я очень ждал вас, мы все ждали.

– А комаров тут у вас, – говорил Арсентьев, снимая шляпу и поднимая капюшон. – Накомарников, репудина хватает? Со снаряжением как? Клипер-ботов, к сожалению, нет, техснаб не дает. Понтон могу выделить, грузоподъемностью три тонны. Дюралевую лодку с мотором? Свою не отдам, а других свободных нет… Ага, вот и лагерь! Вполне, вполне… Вы знаете, лагерь – лицо геолога. Хорошо поставленная палатка – это марка. Покажите мне свой лагерь, и я скажу, как вы работаете. Только кустарничек надо бы вырубить, это не в упрек, вы меня правильно поймите, я ведь отвечаю за технику безопасности, а пожар в тайге – штука страшная… Ну, где же народ, где орлы ваши? Неужели все в маршрутах? Жаль, искренне жаль, хотелось бы их увидеть, поговорить.

Из палатки показался приодевшийся Костюк. Арсентьев шагнул к нему. Костюк бережно пожал протянутую ему руку.

– Наш кулинар, – сказал Князев и повернулся к Заблоцкому. – А это мой помощник.

Арсентьев и Заблоцкому подал руку, ладонь у начальника экспедиции была пухлая, вялая, чуть влажная.

– Как работается, товарищи рудоискатели? – спросил Арсентьев. – Настроение боевое?

– Бодримся,– бойко ответил Костюк.

– Есть ли какие-нибудь претензии? К Андрею Александровичу, к руководству экспедиции?

Заблоцкий и на этот раз промолчал. Костюк посмотрел на Князева, хитренько улыбнулся:

– Если и есть, то только к самому себе.

– Вот и отлично, – сказал Арсентьев. – Займемся делами, Андрей Александрович.

В палатке Князев усадил Арсентьева на ящик от рации, сам сел на нары, разложил образцы руды, карту. Кратко, почти заученно – сколько раз мысленно докладывал об этом во всех инстанциях! – изложил суть. Арсентьев внимательно слушал, потом достал записную книжку.

– Не надо, – сказал Князев, – вот докладная.

Арсентьев усмехнулся:

– Вы действительно меня ждали.

Князев сложил карту, придавил ее образцом.

– Резюме такое, Николай Васильевич. Здесь пахнет полновесным богатым месторождением. Надо искать коренное залегание. Мои доводы убедили вас?

Арсентьев опять усмехнулся, но как-то кривовато, нехотя, словно истертой шутке. Вислые щеки его, румяные от множества склеротических сосудиков, дрогнули.

– Говоря искренне, не берусь судить. Ваш трапповый комплекс пока, во всяком случае для меня, темная материя. А Иван Анисимович нас покидает. Чем там думают в министерстве – непостижимо. В разгар полевого сезона обезглавить геологическую службу экспедиции…

– Скверно, конечно. – Князев внимательно разглядывал свою ладонь, поглаживая свежие мозоли. – Скверно, что он вообще уходит.

– Тем более в разгар полевого сезона, – сердито повторил Арсентьев.

– Это не самое страшное. Начальники партий, старшие геологи свое дело знают. Главный геолог летом – это всего лишь общее руководство, в лучшем случае – контроль. Главный геолог необходим осенью, при защите полевых материалов, необходим при разработке проектов, при их утверждении.

– Возможно, возможно…

– Николай Васильевич, вы так и не ответили на мой вопрос.

Арсентьев взвесил на руке кусок руды, повернул его к свету.

– Никеля, говорите, три-четыре процента?

– Должно быть, не меньше.

– Дайте, пожалуйста, сигарету, – попросил Арсентьев.

– Пожалуйста! Не знал, что вы курите.

– Иногда позволяю себе…

Крошечная палатка сразу наполнилась дымом, притихшая по углам мошка загудела, забилась о брезент.

– Так, – сказал Арсентьев, – три-четыре процента… Это много, фантастически много.

– Вот пробы на химанализ.

– Да, да, конечно. Самым срочным образом.

– Я не иду на попятный, но даже одним процентом, даже половиной мы не можем пренебрегать.

– Андрей Александрович, – спросил вдруг Арсентьев и сразу стал собранней, тверже. – Сколько у вас итээровцев?

– Семеро, – ответил Князев и тоже подобрался. – Четверо в моем отряде, трое у Афонина.

– Семеро, считая вас?

– Да.

– Кто из них самый толковый?

– В каком смысле?

– Допустим, вы заболели, вынуждены срочно уехать или еще что-нибудь непредвиденное. Кому бы вы в этом случае передали партию?

– Я не думал над этим, не знаю… Афонин неплохо разбирается в хозяйстве, но по специальности буровик, на поисках всего третий год. А больше некому.

– Значит, замены вы себе не подготовили?

– Я уходить не собираюсь.

– Иногда обстоятельства сильнее намерений.

Князев промолчал.

– Вот Седых – настоящий руководитель, – продолжал Арсентьев. – Еще не зная о своем уходе, уже готовил себе замену.

– Если не секрет, кого?

Арсентьев, морщась, затянулся, разогнал дым и загасил о каблук сигарету.

– Кто ездил с проектами в управление?

– Вроде я, – сказал Князев.

– Кто этой зимой два месяца исполнял обязанности главного геолога?

– Я.

– Правильно, вы… И весной, на совещании у начальника управления, где обсуждался вопрос о замещении будущей вакансии главного геолога Туранской комплексной экспедиции, в числе прочих была названа и ваша фамилия.

– Моя?

Князев покраснел, склонил голову.

– А меня, значит, не спросили… Не сочли нужным или как это расценивать?

Он открыл карту, закрыл, бросил ее на вьючный ящик, уронил сигарету, достал другую, пачку зачем-то сунул под спальник. Арсентьев сухо ответил: