Текст книги "Корсар и роза"

Автор книги: Ева Модиньяни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)

Глава 2

В окно спальни Лена увидела, что семья возвращается домой. Выглянув, она громко позвала мать, и та, тяжело дыша, поднялась на второй этаж. Эрминия по своей привычке следовала за ней по пятам: она всюду совала нос.

Вытянувшись в струнку возле постели, Лена встретила мать встревоженным взглядом.

– Ну, что на этот раз не слава богу? – с раздражением спросила Эльвира, все еще сердясь на младшую дочку за скандальное бегство из церкви прямо посреди богослужения.

– У меня начались месячные, – ответила Лена.

– Слава тебе господи! – воскликнула мать, хватаясь рукой за грудь и тяжело опускаясь на кровать одной из внучек. – А я-то думала, с тобой беда какая приключилась. Вечно от тебя одно беспокойство.

Эрминия неподвижно стояла на пороге и молча слушала, не пропуская ни слова.

Эльвира устало провела рукой по голове, поправляя волосы.

– Ты знаешь, что надо делать? – спросила она.

Лена кивнула, краснея.

– Я подмылась, сменила белье и подложила прокладку. Все, как вы меня учили, – едва слышно прошептала она в ответ.

– Мылась небось холодной водой, а это опасно, – проворчала Эльвира. – Бегаешь босиком. Это тоже вредно. Где твои башмаки?

– Я их где-то потеряла. Пойду поищу, – торопливо проговорила Лена, вспомнив, что оставила сабо на берегу Сенио, убегая от незнакомца.

Она сделала несколько шагов к двери, но Эрминия преградила ей дорогу и толкнула ее на середину комнаты.

– Теперь надо будет за ней приглядывать хорошенько, не ровен час какой-нибудь бездельник затащит ее на сеновал, – со злостью заметила она, обращаясь к матери.

– Ты давай приглядывай за своими девками, – оборвала ее Эльвира. – Шастают по полям целыми вечерами, вся деревня о них судачит. А уж о своей дочери я как-нибудь сама позабочусь.

– Примерно так же, как позаботились обо мне. – Эрминия прямо-таки источала яд, скопившийся в ней за долгие годы. Она не была счастлива в браке с Джероламо, заключенном под давлением обстоятельств уже после появления на свет их первой дочери. Муж совсем забросил ее и сошелся с Марилу, женой мельника. – Следили бы вы за мной построже, глядишь, и муж бы мне достался получше.

Эльвира промолчала из жалости. С самого рождения ее старшая дочь была одержима бесом. По ночам она, не зная удержу, сбегала из дому на гулянки со своими кавалерами. Джероламо был не первым из ее любовников, но стал последним. Эрминия утихомирилась, только когда забеременела. Мало того, перестав блудить, она превратилась в злобную ханжу, а с Леной у нее были особые счеты. Эрминия ненавидела сестру, считая ее незваной гостьей: ведь малютка Лена родилась, когда никто в семье не ждал ее появления на свет.

Эрминии пришлось выкормить Лену, родившуюся в ту пору, когда ее собственной третьей дочери уже исполнилось четыре месяца. Она пошла на это по необходимости, потому что родители не могли себе позволить нанять кормилицу, но без любви.

Лена сделала еще одну попытку уйти. Она терпеть не могла ссор между Эрминией и матерью, в которых к тому же больше всего доставалось ей самой. Но теперь уже Эльвира схватила ее за руку.

– Стой! – приказала мать. Потом повернулась к старшей дочери: – А ты давай спускайся в кухню и приготовь суп.

Эрминия нехотя повиновалась. Эльвира вытянулась на постели. Она так устала, что, казалось, не в силах была подняться, но ей непременно нужно было переговорить с Леной.

– С сегодняшнего дня ты начнешь готовить свое приданое. Конопля у нас есть, так что прямо сейчас принимайся за работу, – объявила Эльвира.

– Хотите выдать меня замуж? – встревожилась девушка.

– Чем раньше ты обзаведешься мужем, тем будет лучше для тебя.

– Я не хочу выходить замуж, – запротестовала Лена, глядя на мать с хорошо знакомым той упрямым выражением.

– Но и принять постриг ты тоже не хочешь. Женщина нуждается в защите. Или монастырь, или замужество, – заметила Эльвира.

– Я уродина. Никто не захочет меня взять, – сказала Лена. Ей очень хотелось, чтобы ее наконец оставили в покое.

– Это неправда, Маддалена. Ты не уродина, – возразила Эльвира. – Богом тебе клянусь, я правду говорю. Ты очень похожа на мать моего Пьетро, упокой господь ее душу, прямо вылитый портрет, а уж она-то была настоящей красавицей.

– Вы же мне сами твердили, что краса как роса, – напомнила Лена.

– Это чтоб голова у тебя не закружилась. Нехорошо, если девушка возомнит о себе бог весть что, – ответила мать, с беспокойством разглядывая свою странную дочку, длинную и тощую, как жердь, вечно растрепанную, лишенную малейших намеков на кокетство.

– Значит, вы уже нашли мне мужа. Разве не так? – спросила Лена.

– Посмотрим, там видно будет. Поговорим об этом, когда придет время, – уклонилась от ответа Эльвира.

– Могу я хотя бы узнать, о ком речь?

– Нет! – решительно отрезала мать.

Лена в два шага пересекла комнату, распахнула дверь, кубарем скатилась по ступеням лестницы и, как фурия, пронеслась по двору, направляясь к саду, где уже начали поспевать персики. Бегом миновав пшеничное поле, Лена помчалась по узкой и пыльной межевой дорожке, обозначавшей границу земельного надела семьи Бальдини.

Малиновка выпорхнула из кустов и, мягко шелестя крыльями, уселась на ветку дикой вишни. Лена остановилась. Осмотревшись, она села на теплую, сухую землю подальше от зарослей крапивы.

Ей необходимо было многое обдумать, попытаться понять, правда ли что-то изменилось в ней самой теперь, когда пришли столь долгожданные и пугающие перемены в ее теле. Безусловно, это событие влияло на всю привычную ее жизнь. Теперь ей придется прясть и ткать. Во время менструации женщинам не полагалось работать в огороде: согласно поверью овощи, обработанные руками женщины в этот период, непременно должны были засохнуть. Запрещалось доить корову: молоко могло скиснуть. Нельзя было мыться холодной водой: это привело бы к прекращению выделений. Нельзя было и горячей: могло открыться сильное кровотечение. По той же причине приходилось ждать, пока суп остынет, и есть его чуть теплым. В «тяжелые дни» дозволялось только прясть и ткать, готовить приданое к свадьбе. Уставшим во время работы разрешалось даже посидеть в тенечке на крыльце, чтобы дать отдых заболевшей спине.

Словом, месячные регулировали жизнь женщины, на этот счет имелся целый свод неукоснительно соблюдавшихся правил. Их придерживались все женщины в доме, и Лене они тоже были хорошо известны. «Проклятие кровью» воспринималось женщинами как благословение по двум причинам: оно давало освобождение от тяжелой работы в поле, а также означало, что они не беременны.

* * *

Из густых зарослей ежевики, тесным кольцом обступивших низкорослое деревце остролиста, на нее смотрели настороженные глазки ежика. Лена протянула к нему руку, и зверек тотчас же свернулся в тугой колючий шар, ощетинившись множеством иголок. Решив пощекотать ежа, Лена отломила ореховый прут, и две красные с черным бабочки-крапивницы, потревоженные ее движениями, вспорхнули и улетели прочь. Пчела покинула благоухающую лиловую чашечку полевого вьюнка, а по босым ногам девушки проскользнула юркая ящерица.

Кипение жизни в девственной деревенской тишине наполнило ее сердце каким-то незнакомым чувством, которому она не могла подобрать названия. Неведомое ранее волнение стеснило ей грудь и разрешилось тихими, сладкими, облегчающими душу слезами. Лена плакала, сама не зная почему.

Наплакавшись всласть, она вытерла лицо руками, нарвала одуванчиков и, сплетя венок, водрузила его на свои иссиня-черные волосы. Тут она спохватилась, что надо бы отыскать оставленные на берегу Сенио сабо. Девушка поднялась с земли и направилась к речке, опасаясь новой встречи с молодым незнакомцем и в то же время втайне мечтая застать его на том же месте. Уж на этот раз она не убежит. Сабо все еще были там, где она их оставила. В каждый из башмаков кто-то вставил по цветку шиповника. Лена огляделась вокруг, но никого не увидела. Тогда она собрала подаренные ей дикие розочки, сунула ноги в башмаки и медленно направилась обратно к дому.

До сих пор никто из молодых людей не проявлял галантности по отношению к ней. И вот теперь, впервые в жизни, Лена почувствовала себя счастливой.

Глава 3

Лена вошла в кухню, где вся семья собралась за столом к воскресному обеду. Тут были и родители, и старшие братья с женами, Эрминия с мужем, племянницы, жених одной из них и внучата. Самый маленький еще сосал материнскую грудь.

Все взгляды устремились на нее. Лена в этот день не походила сама на себя: в волосах были цветы, привычное дикарское выражение исчезло, сменившись новым, каким-то загадочным.

Не замечая всеобщего изумления, она прошла к столу и села у очага рядом с матерью. Ее внимание было целиком поглощено видом аппетитно дымящейся похлебки из крупы с фасолью и мелкой, неровно и грубо нарезанной домашней лапшой. Лена почувствовала, что проголодалась.

– Где ты была? – спросил Пьетро, нарушив воцарившееся в кухне тяжелое молчание.

– Искала свои башмаки, – нарочито равнодушно ответила девушка.

Больше никто не сказал ни слова. Ясно было, что мужская половина семейства уже должным образом извещена о том, что Лена наконец-то созрела для замужества.

Она сидела, опустив голову к тарелке с супом, но, и не поднимая глаз, знала, какими взглядами обмениваются в эту минуту все остальные. В тишине слышалось жужжание мух, отчаянно бивших крылышками в тщетной надежде освободиться от липучки, подвешенной к потолочной балке рядом с керосиновой лампой.

Пьетро откашлялся и произнес:

– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti [5]5
  Во имя отца, и сына, и духа святого ( лат.).


[Закрыть].

Все перекрестились и торопливым хором пробормотали: «Аминь», после чего дружно опустили оловянные ложки в густую, аппетитную похлебку.

Мужчины пили домашнее красное вино, не разбавляя, женщины доливали его водой и клали в стакан для вкуса кусочек лимона. Когда доели похлебку, девушки убрали глубокие тарелки, а Эрминия поставила на стол пирог. Такое баловство семья Бальдини могла себе позволить только по воскресеньям. Впрочем, рецепт лакомства был прост и не требовал закупок в магазине. Все компоненты были свои, домашние, из тех, что всегда под рукой у любой крестьянки: немного фруктов по сезону, панировочные сухари, несколько горстей кукурузной муки и сироп из виноградного сока. Дети начали шумную возню за самый большой кусок, взрослые пропитывали свою порцию вином. В это воскресенье ни у кого не нашлось темы для разговора или причины для ссоры. Даже Эрминия, обычно настроенная воинственно, не решалась подать голос.

По окончании обеда все встали из-за стола, и кухня быстро опустела.

Дочери Эрминии под предлогом визита в церковный приход ушли, чтобы встретиться по дороге со своими поклонниками. Мужчины отправились в кабачок. Дети устремились во двор и разбрелись по соседям, затевая игры со сверстниками. Эрминия со свояченицами поднялась к себе в спальню. Эльвира принялась мыть посуду, снимая жир с тарелок золой из очага. Лена села за прялку и принялась за работу.

Покончив с мытьем посуды, Эльвира придвинула к окну небольшое кресло, набитое конским волосом и обтянутое красным бархатом. Поставив рядом с собой корзину, полную одежды, требующей починки, она села и с облегчением перевела дух. Эту работу женщины выполняли по воскресеньям, когда считалось, что они отдыхают. Вооружившись иглой, ниткой и деревянным яйцом, Эльвира принялась штопать носки. Иногда она искоса бросала взгляд на дочку, целиком погруженную в свой особый, таинственный, недоступный для посторонних глаз мир. Эльвире хотелось поговорить с дочерью по душам, но она не знала, с чего начать.

По отношению к Лене она испытывала противоречивые чувства, и все же в глубине души любила эту странную дочку, появившуюся на свет нежданной, когда матери было уже под пятьдесят. Все эти годы Эльвира чувствовала себя виноватой за то, что не хотела ее рожать. Обнаружив беременность, она чего только не делала, чтобы избавиться от плода: бегала как сумасшедшая вверх и вниз по лестнице, принимала обжигающе горячие ванны в деревянной лохани, пила ядовитые настойки из уксуса с петрушкой, но так и не сумела вызвать выкидыш. Крошечный росток жизни вцепился в ее утробу, как плющ цепляется за стены дома.

В течение многих месяцев после появления на свет Лена, казалось, вот-вот готова была отдать богу душу. Невесомая, почти бесплотная, она никогда не плакала и неохотно сосала молоко старшей сестры. Эльвира лишь изредка решалась приласкать ее, когда никого не было рядом, а в другое время делала вид, что не обращает внимания на дочурку. Остальные смотрели на девочку как на подкидыша, не имевшего ничего общего с полноправными членами семьи. Но маленькая Маддалена назло всем выросла, упрямо цепляясь за жизнь, как в свое время цеплялась за материнское чрево. Она искала тепла и любви повсюду, где только могла найти. Едва научившись передвигаться ползком, Лена начала пропадать из дому. Ее находили то в курятнике, то на сеновале. Как-то раз, проснувшись ночью, Эльвира увидала пустую колыбельку. Она обыскала весь дом, но малютка исчезла бесследно. Тогда Эльвира разбудила мужа и сыновей.

– Девочка пропала, – объявила она в полном отчаянии, готовая разрыдаться.

– Небось ее ведьма унесла на помеле, – стуча зубами от страха, предположила Эрминия.

В конце концов девочку нашли на дворе в загоне для собак. Лена мирно спала, свернувшись калачиком между лап Реджины, здоровенной дворняги, представлявшей собой помесь сеттера с немецкой овчаркой. Собака грозно зарычала, когда Эльвира попыталась подойти поближе. Годовалая Лена при этом даже не проснулась, продолжая блаженно посасывать большой палец.

Зимой 1918 года, когда разразилась страшная эпидемия испанки, унесшая десятки тысяч жизней, вся семья Бальдини заразилась и слегла. Лена, которой едва исполнилось восемь, была на грани смерти, к ней даже позвали священника дона Филиппо для последнего причастия. Девочку сжигал жар, из груди вырывались слабые хрипы, истаявшее тельце было совершенно обезвожено. Пьетро пошел в сарай, где хранились дрова, и смастерил маленький гробик. Все устали, все были изнурены болезнью. Вечером, после ужина, Эльвира начала молиться, перебирая четки и в слезах дожидаясь той минуты, когда ее дочь испустит последний вздох. Она склонилась над охапкой соломы у очага, на которой лежала Лена. Девочка широко раскрыла огромные глаза и, поглядев на мать, сказала:

– Я хочу кушать.

Эльвира заплакала от облегчения. Остальные восприняли чудесное исцеление как знак судьбы.

– Ишь ты, сам черт ее не берет, – заметил Пьетро, смягчая смехом кощунственность своих слов.

Обо всем этом Эльвира теперь вспоминала, штопая носки. Она видела, как гадкий утенок прямо у нее на глазах превращается в лебедя. Скоро, очень скоро над домом закружатся коршуны, готовые ухватить и растерзать ее девочку. Настал момент выдать дочку замуж, и надо сделать это поскорей, пока какой-нибудь негодяй не совратил ее, воспользовавшись ее невинностью.

Эльвира давно уже страдала болезнью сердца. Деревенский врач после недавнего осмотра лишь покачал головой, давая понять, что хворь протекает своим чередом и лекарствами ее уже не возьмешь. Ни с кем из членов семьи Эльвира и словом не обмолвилась о своем недомогании, рассказав о нем только дону Филиппо, приходскому священнику. Ей не хотелось говорить о заболевании отчасти из нежелания обнаружить свою слабость, отчасти из суеверного страха. Наивно полагая, что поговорка «Не трожь лиха, и оно тебя не тронет», имеет прямое и непосредственное отношение к ней, Эльвира вела себя так, словно ее болезнь была злобным псом: не смотри ему в глаза, авось он отойдет и не укусит.

Втайне от родных она принимала прописанные доктором капли, которые, трясясь над каждым грошом, покупала в аптеке на свои личные сбережения, заработанные продажей яиц.

Все в доме видели, что мать тает на глазах, но из суеверия притворялись, что ничего не замечают, чтобы не накликать худшей беды. Когда ей становилось трудно дышать, а губы синели, Эльвира закрывалась одна в спальне, объявляя всем, что у нее болит голова. Она ложилась на кровать и в одиночестве дожидалась, пока минует приступ, уже предчувствуя приближение того дня, когда ей больше не суждено будет подняться с этой постели. Потому-то она так и торопилась пристроить малышку Лену.

Уже долгое время Эльвира при посредстве священника дона Филиппо, которого за глаза вся деревня добродушно называла «дон Паландрана» [6]6
  Длиннополый ( ит.).


[Закрыть]из-за длинной черной сутаны, крупными складками колыхавшейся на каждом шагу вокруг его высокой и тощей фигуры, вела переговоры с семьей Мизерокки.

Мизерокки владели небольшим земельным наделом по соседству с Бальдини. Их, конечно, нельзя было назвать богачами, но по сравнению с Бальдини у Мизерокки имелось одно большое преимущество: из всех многочисленных детей в живых остался один только младший сын Антонио, или попросту Тоньино, как его звали в семье, а стало быть, не предвиделось никаких переделов участка между наследниками и соответственного уменьшения их долей. Будущая супруга Тоньино могла считать себя полноправной хозяйкой дома и никому не давать отчета, кроме свекрови.

Когда речь зашла о сватовстве, Мизерокки поначалу проявили строптивость, заявив священнику, что их не устраивает сумасбродный нрав девушки. У Эльвиры тоже нашлось, что сказать в ответ: она напомнила, что Тоньино вернулся с войны [7]7
  Имеется в виду Первая мировая война.


[Закрыть]окривевшим. Переговоры тянулись месяцами, но теперь, когда у Лены начались месячные, Эльвира решила, что настало время ускорить ход событий.

Все это она обдумывала про себя, неспешно ковыряя иглой в шитье и не зная, с чего начать разговор с дочерью, как преподнести ей эту новость. Эльвира огляделась по сторонам в поисках какой-нибудь зацепки или предлога.

Лена продолжала прясть, о чем-то глубоко задумавшись. Скрип прялки раздавался в тишине, не нарушая спокойной и уютной атмосферы дома.

Эльвира перевела взгляд на окно и выглянула наружу, во двор, где мирно дремала скотина. На краю фруктового сада она вдруг заметила мужчину, растянувшегося на траве. Он показался ей притомившимся в пути и уснувшим под деревом бродягой.

– Это кто ж такой будет? – испуганно воскликнула она вслух, говоря скорее сама с собой, чем с дочерью.

Педаль, приводившая в движение колесо прялки, замерла. Лена подняла взгляд и прищурилась, чтобы лучше видеть.

– Я никого не вижу, – сказала она. Деревья и трава расплывались у нее перед глазами в мутной белесой пелене. – Я выйду посмотрю, – решила девушка.

– Никуда ты не пойдешь, – остановила ее Эльвира. – Я сама пойду погляжу, – объявила она, неторопливо убирая в корзину починенную одежду.

Это были скудные годы, по деревням бродили нищие, а среди них попадались и воры, готовые таскать кур и залезать в кладовые.

Высунувшись в окно, Лена провожала мать взглядом, пока ее фигура не растворилась среди других смутных теней. Девушка тихонько провела пальцами по цветам шиповника, которые вставила в петлицу на отвороте блузки. Они уже начали увядать. Она сняла с головы венок из одуванчиков и выбросила его во двор.

Отчаянно забившееся сердце подсказывало Лене, что мужчина, замеченный матерью из окна, был тем самым белокурым незнакомцем, который положил дикие розы в забытые ею сабо.

– Он ушел, – сообщила Эльвира, вернувшись в кухню.

– Кто он такой? – взволнованно спросила Лена.

– Не бродяга, это точно. У него были даже часы в жилетном кармане. И куртка добротная. Мне сперва померещилось, будто он спит, а он, оказывается, читал книжку. Как услышал, что я подхожу, поднялся, улыбнулся и отвесил мне поклон. Словно посмеяться надо мной хотел, – рассуждала мать, покачивая головой.

Она уселась в кресло и вновь принялась за шитье.

– Что он вам сказал? – продолжала жадно расспрашивать Лена.

– Ничего. Ушел, не сказав ни слова. У него под деревом стоял велосипед. Вот он сел на него верхом да и давай крутить педали. В деревню поехал.

– Это он! Я знаю, это он! – невольно вырвалось у девушки.

Она чувствовала себя счастливой. У нее появился обожатель, да не какой-нибудь деревенский увалень, а настоящий франт.

– Что значит «это он»? – всполошилась Эльвира.

– Тот, кого я видела сегодня утром на речке, – прошептала Лена, рассеянно уронив руки на колени и мечтательно глядя в никуда.

– И ничего мне не сказала? Кто он? Чего хотел?

– Не знаю. Я убежала, – честно призналась девушка.

– Не нравится мне эта история, – раздраженно пробормотала мать. – Не хочу, чтобы этот коршун кружил над нашим домом.

Лена ничего не сказала в ответ, а Эльвира же про себя твердо решила, что пора поторопить события и заключить договор с семейством Мизерокки.