Текст книги "Корсар и роза"

Автор книги: Ева Модиньяни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)

Глава 7

Лену разбудил приступ острой боли в пояснице. Она на ощупь протянула руку в темноте в поисках успокоительного тепла, исходившего от тела любимого мужчины, спавшего рядом с ней. Боль мгновенно утихла, сменившись ощущением блаженного покоя, таким прекрасным, что в него почти невозможно было поверить.

Она опять крепко заснула и вновь открыла глаза, лишь когда на ночном столике зазвонил будильник.

– Заткни эту чертову тарахтелку, – пробормотал Спартак, закрывая голову подушкой.

Лена поднялась и отяжелевшей походкой направилась к окну, чтобы поднять жалюзи, но на полдороге замерла. Ее опять пронзила мгновенная острая боль.

Отдышавшись, она подошла к Спартаку и сорвала у него с лица подушку.

– Боюсь, сегодня утром контору тебе открывать не придется. Поторопись, надо бежать за повитухой.

Он как подброшенный вскочил с постели и уставился на нее в ужасе.

– У тебя схватки?

– Что бы это ни было, пока что оно прошло, – успокоила его Лена.

Спартак начал торопливо одеваться.

– Так есть у тебя схватки или нет? – взволнованно расспрашивал он. – Что сказать повитухе?

– Пойду приготовлю кофе с молоком, – сказала Лена, направляясь в кухню.

– Успею я хотя бы побриться? – крикнул Спартак ей вслед.

– Нет, – отвечала она приглушенным от боли голосом. – Кажется, и вправду началось.

Спартак подбежал к ней.

– Не двигайся. Сиди смирно и жди меня, я скоро вернусь.

Он в панике спустился по лестнице, прыгая через две ступеньки и сквозь зубы проклиная акушерку, у которой не было телефона. К счастью, она жила в соседнем доме.

Акушерка спала крепким сном после бессонной ночи, проведенной у постели роженицы. Спартаку пришлось долго стучать, чтобы ее добудиться. Поняв, в чем дело, она на ходу подхватила свой незаменимый чемоданчик и последовала за насмерть перепуганным будущим папашей, кричавшим по дороге что-то бессвязное.

Тем временем Лена, стараясь сдерживать стоны, с трудом дотащилась до спальни, сняла с кровати постельное белье, покрыла набитый шерстью матрас клеенкой, потом натянула на него стеганое покрывало, которое сшила сама, и, наконец, постелила сверху свежую простыню, надеясь, что Спартак с повитухой вскоре появятся. Приступы боли в пояснице становились все более частыми и невыносимыми. Она растянулась на постели и вдруг почувствовала, как по ногам стекает теплая жидкость. Болезненные сокращения буквально не давали ей дышать.

Когда Спартак и акушерка вбежали наконец в комнату, ребенок уже появился на свет. Повитуха проворно перерезала пуповину и принялась хлопотать вокруг матери и новорожденного.

– У вас прекрасная девочка, – объявила она.

– Мы назовем ее Мирандой, – сказал Спартак, склоняясь над изголовьем, чтобы поцеловать Лену. – Спасибо, любовь моя. Ты удивительная женщина. – Его глаза растроганно блестели.

После родов у Лены начались частые и беспричинные приступы меланхолии, настолько испугавшие Спартака, что он вызвал к ней врача.

– С вашей женой все в порядке, – заверил его доктор, – не обращайте внимания на эти слезы. Многие женщины ведут себя так после рождения ребенка, причины этого явления нам неизвестны. Вы, синьор Рангони, должны позаботиться о том, чтобы молодая мамаша хорошо питалась: парное мясо, свежие овощи, хорошее легкое вино и много фруктов. Тогда ее молоко обогатится питательными веществами, которые помогут малютке вырасти сильной и здоровой.

После родов акушерка крепко-накрепко перебинтовала Лене живот эластичным бинтом. Эта повязка ужасно мешала ей, буквально отравляла жизнь.

– Это совершенно необходимо? – спросила Лена.

– Деревенские женщины не пользуются некоторыми приспособлениями, хотя они очень важны. Ваши внутренние органы, синьора, месяцами подвергались сдавливанию. Ребенок рос, и они все больше сжимались под его тяжестью. А теперь вашим внутренностям надо помочь встать на место.

Бандаж был такой тугой, что Лене трудно было даже подниматься с кровати.

Синьорина Донадони поспешила предложить свою помощь. Она привела с собой некое странное существо, одну из своих «заблудших» подопечных, которую ей удалось вернуть на путь добродетели.

Ее звали Серафиной, для краткости – Финни. Финни в свои двадцать лет успела пристраститься к бутылке и была настоящей алкоголичкой, когда почтенная синьорина подобрала ее на скамейке в садах Маргериты. Синьорина Донадони вылечила ее от запоя, нашла ей жилье в институте сестер-урсулинок и работу на кондитерской фабрике. С тех пор Финни работала по двенадцать часов в сутки за нищенскую зарплату, но была спокойна и довольна жизнью.

– С этого дня никакой фабрики, – объявила ей синьорина. – Ты будешь работать в доме у богатой и порядочной супружеской четы.

А Лену она заверила:

– Можешь доверять Финни, как самой себе.

– Вы так много для меня сделали, – сказала ей Лена. – Как я смогу вас отблагодарить? Я в неоплатном долгу перед вами.

– Мне всегда нужно кого-то опекать, – ответила старая дева. – Я прекрасно понимаю, что теперь мне придется искать новую кастеляншу, а уж такой добросовестной, как ты, и вовек не найти. Ты дала мне гораздо больше, чем я тебе. И не будем считаться, кто перед кем в долгу.

Оставшись одни, Лена и Финни обменялись изучающими взглядами и остались довольны друг другом. Финни оказалась миниатюрной брюнеткой с кротким взглядом.

– Сколько тебе лет? – спросила Лена.

– Двадцать шесть. А вам?

– Я немного моложе тебя.

– Вы такая красавица, – с восхищением отметила девушка.

– Ты оставила постоянную работу, чтобы прийти мне на помощь, – сказала ей Лена, искренне полагая, что домашняя прислуга – это баловство, которого она не может себе позволить.

Финни бросила на новую хозяйку смеющийся взгляд.

– Бог даст день, бог даст и пищу, – ответила она. – Раз синьорина Донадони послала меня к вам, значит, у нее были на то свои причины.

Финни проработала у Лены более тридцати лет. Когда она умирала, Лена не отходила от ее постели, ухаживая за ней, как родная сестра.

Через несколько дней Спартак вернулся домой, неся в руке клетку с двумя горлицами.

– Для тебя, любовь моя, – сказал он, нежно поцеловав ее.

– Горлицы! – воскликнула Лена.

– Они принесли тебе подарок, – уточнил Спартак.

На шее у одной из птичек была повязана белая шелковая ленточка, на которой висело кольцо с бриллиантами.

– Я ведь тебе обещал, помнишь?

– Где ты взял столько денег? – в тревоге спросила Лена.

– Не твоего ума дело, – рассмеялся Спартак. – Я еще за него не заплатил. То есть, я хочу сказать, не всю сумму. У меня, слава богу, большой кредит, – пояснил он, пока Лена снимала кольцо с шейки горлицы.

Спартак надел его ей на палец.

– Это тебе в подарок. В один прекрасный день – надеюсь, он не за горами – твой палец украсит и обручальное кольцо.

– Сама не понимаю, зачем я все еще верю такому хвастунишке, как ты, – улыбнулась Лена, любуясь чистым блеском бриллиантов.

Крестины Миранды были обставлены необычайно торжественно. Всю подготовку взяла на себя Одетта, она же выступила в роли крестной матери. В церковь отправился целый кортеж из трех автомобилей. В первом лимузине, в сопровождении графа Сфорцы, ехала сама Одетта, держа на руках новорожденную. Спартак и Лена следовали за ними во второй машине, а старики Рангони заняли место в третьей.

Баптистерий церкви Святого Петрония был украшен белыми розами, величественный обряд крещения растрогал Лену до слез. Внимательно наблюдавшая за ней Одетта заметила брошку в форме розы, приколотую к отвороту ее платья. Не в силах удержаться от улыбки, она обернулась к Спартаку. Он ответил ей многозначительным взглядом.

Окончание церемонии, последовавшего за ней обеда и традиционного обмена любезностями и поздравлениями Лена восприняла как избавление: она была еще слишком слаба после родов и больше всего на свете мечтала укрыться в собственном доме с маленькой Мирандой.

Старики Рангони вернулись в Луго на поезде. Супруги Сфорца остались в Болонье и отправились в отель «Бальони», где у них был заказан номер. Лена, попав наконец домой, поскорее избавилась от элегантного праздничного наряда и взяла дочь на руки, чтобы покормить малышку. Спартак смотрел на Маддалену с бесконечной нежностью и думал, что она стала еще красивее. Восхищаясь хрупким и в то же время словно излучающим внутреннюю силу очарованием представшей перед ним картины, он понял, почему тема материнства вдохновила стольких художников на создание шедевров.

Вдоволь налюбовавшись, Спартак отправился в спальню и вытащил из ящика секретера свой фотоаппарат. По возвращении в кухню он сказал Лене:

– Не двигайся. Я хочу снять тебя с малышкой.

Лена тут же выхватила из кармана халата носовой платок и прикрыла свою обнаженную грудь.

– Это святотатство, Маддалена, – запротестовал Спартак.

– Это моя грудь, и я не намерена выставлять ее на всеобщее обозрение, – наотрез отказалась Лена.

Сделанная Спартаком фотография вошла в семейный альбом: Лена, склонившаяся над кругленькой головкой Миранды, покрытой кружевным чепчиком, и малютка, мирно посасывающая молоко из материнской груди.

Часы в столовой пробили четыре раза.

– О черт, я опаздываю! – с досадой воскликнул Спартак.

– Куда ты собрался? – рассеянно спросила Лена.

– Есть одно дело. Увидимся за ужином.

Он торопливо покинул кухню, спустился в контору, чтобы оставить распоряжения двум работавшим на него служащим, взял список поступивших телефонных звонков, но отвечать на них не стал. Выйдя из дома, Спартак сел на велосипед и уверенно углубился в лабиринт старинных городских переулков.

Остановился он неподалеку от особнячка, выстроенного в начале века в стиле модерн. Над парадным входом красовалась вывеска: «Гостиница «Тритон».

Спартак оставил велосипед у ограды и вошел в небольшой вестибюль.

Администратор приветствовал его улыбкой.

– Синьора уже поднялась наверх, – прошептал он с чувством мужской солидарности.

– Какой номер? – спросил Спартак.

– Тот же, что и всегда, разумеется, – ответил администратор так, словно была задета его профессиональная гордость.

Одетта ждала его в кровати. Ее одежда и белье были разбросаны повсюду в столь типичном для нее живописном беспорядке. Она курила сигарету и читала «Даму с собачкой» Чехова.

– А я уж думала, ты не придешь, – такими словами встретила она Спартака.

– Прости, пожалуйста. У меня были дела.

Как он мог объяснить, что совсем забыл о ней, любуясь Маддаленой?

Одетта загасила сигарету, закрыла книгу и похлопала ладонью по постели рядом с собой.

– А ну-ка, быстро, давай сюда, – весело торопила она его.

Потом, пресыщенные сексом, они молча вытянулись на кровати. Говорить не хотелось. В комнате раздавалось жужжание мухи, запутавшейся в складках шторы, из-за окна доносились голоса прохожих.

– Хотела бы я знать, какой гений придумал любовь, ему надо поставить памятник, – лениво потягиваясь, проговорила Одетта.

Эта маленькая, чистенькая, скромная гостиница стала любовным гнездышком, где проходили их редкие тайные свидания.

– Это природа. Такая же неукротимая сила, как ты, Одетта, – сказал Спартак.

– Вовсе не такая уж неукротимая, – призналась она со вздохом. – У меня никого не было с тех самых пор, как мы с тобой в последний раз занимались любовью.

– Не рассказывай мне сказки, – насмешливо возразил Спартак.

– У меня нет причин тебе врать. Хочешь – верь, не хочешь – не надо, но я говорю правду.

– В чем же дело?

– По правде говоря, сама не знаю. Иногда мне начинает казаться, что я всерьез в тебя влюбилась. Эту мысль я гоню от себя с ужасом. Не может такого быть, чтобы я осталась верна кому-то одному. К тому же должна признаться, что сегодня я чувствую себя виноватой перед Леной. Как будто я ее предала, – объяснила Одетта, старательно анализируя свои ощущения. – Но я правда хотела тебя. По-настоящему. И потом, я сказала себе, что с Леной ты не сможешь быть еще долгое время. Так стоит ли упускать такую прекрасную возможность?

Спартак поднялся с кровати и начал неторопливо одеваться.

– Если ты останешься в Болонье, мы могли бы увидеться еще и завтра, – предложил он.

– Пожалуй, я вернусь в Рим. Что-то мне захотелось светских удовольствий.

– Значит, ты меня покидаешь?

– Ты быстро найдешь мне замену, а себе утешение, – ответила Одетта, тоже принимаясь одеваться.

Он подошел к ней вплотную и сжал ее лицо ладонями:

– Посмотри мне в глаза. Это ведь неправда, что ты влюблена в меня.

– А если правда? Что это изменит? Ты обожаешь свою Лену, а теперь ты весь поглощен своей маленькой дочуркой. Тебя так и распирает отцовская гордость, хотя… – Одетта замолчала, не закончив фразы.

– Что ты еще хотела сказать?

– Ты совершенно забыл, что у Альберты Бенини тоже есть ребенок, которому, кстати, вчера исполнилось два годика, – напомнила она.

– Я об этом не забыл. Как же я мог забыть, если содержу и ребенка, и его мать?

– Деньгами ты заглушаешь голос совести, Спартак. Бьюсь об заклад, ты даже не знаешь, как зовут этого ребенка.

– Ты не могла выбрать более неудачного момента, чтобы напомнить мне о нем, – проворчал Спартак.

Он рассеянно чмокнул ее в щеку на прощание и исчез за дверью.

Глава 8

На пенькопрядильне в Равенне счетовод Аугусто Торелли был за главного. Именно он отвечал за весь ход дел на фабрике перед двумя совладельцами, они же ограничивались тем, что давали ему указания. Аугусто был трудолюбивым и добросовестным управляющим: по утрам появлялся на фабрике первым, а по вечерам уходил последним, иногда работал и по воскресеньям, не требуя оплаты сверхурочных. Графа Сфорцу и синьора Рангони он считал некими высшими существами, чьи указания подлежали неукоснительному исполнению, и в разговоре то и дело вставлял фразы вроде: «Граф сказал, что надо делать так» или «Синьор Рангони велел делать так». В Равенне, где народ издавна славился умением подмечать характерные черточки и придумывать на их основе меткие прозвища, счетовод Торелли получил кличку Делайтак.

Ему недавно исполнилось тридцать пять лет, в Равенну он прибыл в двадцатилетнем возрасте из далекого Таранто и, предъявив диплом бухгалтера, поступил на работу в государственную монополию [46]46
  Ведомство по продаже соли и табака, торговля которыми до сих пор является в Италии исключительной прерогативой государства.


[Закрыть]служащим третьей категории. В то время Аугусто был красивым, смуглым молодым человеком с выразительными чертами лица и иссиня-черной шевелюрой. Поселился он в меблированной комнате и половину своей скудной зарплаты пересылал, отказывая себе во всем, родителям в Таранто. Кроме него, у них было еще девять детей.

Через три года его перевели во вторую категорию с соответствующим повышением зарплаты, и тогда он решил купить мотоцикл, чтобы удобнее было ездить по вечерам в кино. Аугусто вовсе не так уж сильно увлекался кинематографом, просто привык именно в кино находить себе партнеров на вечер. Как человек благоразумный и осторожный, он старался удовлетворять свои неортодоксальные сексуальные потребности с максимальной осмотрительностью.

Когда фашисты повели открытую борьбу с гомосексуалистами, он удвоил меры предосторожности. Больше всего на свете ему хотелось бы провести ночь любви в постели. Хоть раз в жизни. Но он не осмеливался. Ночные поля вокруг Равенны были единственным надежным местом для его вылазок. Будучи очень бережливым, Аугусто никогда не соглашался на платные услуги. Он всегда выбирал себе в партнеры людей солидных, респектабельных мужей и отцов семейства, вынужденных, как и он, скрывать свои истинные склонности. В последнее время, после того как режим ввел налог на холостяков, счетовод Аугусто Торелли начал подумывать о том, что стоило бы подыскать себе приличную жену, простую женщину без особых претензий, которой он мог бы предложить достойное существование в обмен на возможность надежнее скрывать свой секрет. На людях он старался выглядеть лихим парнем и порой бросал заинтересованные взгляды на хорошеньких девушек, подражая поведению остальных мужчин.

Спартак заприметил подающего надежды бухгалтера еще в монополии, где у него были связи. Там высоко отзывались об Аугусто Торелли.

– Я предлагаю вам в полтора раза больше, чем вы получаете на государственной службе, – сказал тогда Спартак.

Ему необходим был помощник, и он давно уже искал надежного человека, которому можно было бы передоверить управление пенькопрядильной фабрикой.

– От добра добра не ищут, – возразил счетовод, – а у меня здесь надежное место. И при всем моем уважении к вам, не поймите меня превратно, но я не уверен, что вы можете предложить мне нечто столь же надежное. Почему вы так уверены, что меня заинтересует ваше предложение?

Спартак был убежден, что каждый человек имеет свою цену, и та, которую он предложил Аугусто Торелли в обмен на его профессиональные и организаторские способности, была просто ничтожной.

– Потому что в этой дыре вам никогда не сделать карьеры. Я прекрасно знаю, как организована работа в госучреждениях. Я буду давать вам прибавку каждый год, если, конечно, вы ее заслужите добросовестной работой, – ответил Спартак.

Так счетовод из Таранто стал «человеком номер один» на прядильной фабрике.

Спартак доверял ему некоторые деликатные задания, выходившие за рамки обычных обязанностей. Одно из них состояло в подготовке ежемесячного конверта с наличными, который следовало опускать в почтовый ящик синьорины Альберты Бенини, проживавшей с престарелой матерью и малолетним сыном в маленькой квартирке на улице Триесте рядом с портом.

Счетовод выполнял это задание с большим тактом и даже не без удовольствия. Мысль о том, что не только у него одного есть тайна, которую приходится прятать от посторонних глаз, доставляла ему странное удовлетворение.

И вот однажды Спартак зашел к нему в кабинет, когда рабочий день уже кончился.

Он устроился в кресле по другую сторону письменного стола и несколько минут просидел, не говоря ни слова. Счетовод Торелли занервничал и принялся лихорадочно перебирать в уме все текущие дела, спрашивая себя, в чем именно молодой хозяин может его упрекнуть.

– Как получилось, что в тридцать пять лет, имея хорошую работу и приличную зарплату, вы до сих пор не женаты? – в упор спросил Спартак.

– Э-э-э, я, что называется, женат на своей работе, – ответил Аугусто после минутного замешательства. – Вы не застали бы меня в конторе в этот час, если бы это было не так. Тем не менее должен вам признаться, если позволите, что в последнее время я стал обдумывать возможность женитьбы. Однако не так-то просто найти порядочную девушку, которая согласилась бы выйти замуж за человека, неспособного уделять должного внимания семье. – Он говорил очень осторожно, тщательно взвешивая каждое слово.

– А если бы я познакомил вас с такой девушкой? Порекомендовал бы ее вам и поручился, что у вас не будет причин сожалеть о сделанном выборе? – предложил Спартак.

– Я не совсем понял, идет ли речь о предложении или о приказе. Если вы считаете, что надо делать так, я выполню указание, – немедленно отозвался Аугусто.

– Счетовод Торелли, давайте не будем морочить друг другу голову. Мне отлично известна подлинная причина вашего, мягко говоря, безразличия к женскому полу.

Счетовод залился краской.

– Видите ли… я… по правде говоря… – пролепетал он чуть ли не в слезах.

– Бога ради, успокойтесь, вам не о чем тревожиться. Я только спросил, не желаете ли вы в принципе рассмотреть возможность женитьбы. Поразмыслите об этом на досуге сегодня вечером. Я хотел бы надеяться на положительный ответ. – С этими словами Спартак поднялся и оставил Аугусто Торелли одного.

Он направился в центр города, зашел в какой-то бар и позвонил Альберте.

– Можешь выйти через пять минут?

Альберта ни разу больше его не видела и не говорила с ним с того самого дня, как он отвез ее к Одетте в Котиньолу, где, впрочем, она пробыла очень недолго, пока Спартак не нашел для нее приличное жилье. Да и впоследствии не кто иной, как Одетта взвалила на себя все хлопоты, связанные с обустройством бывшей учительницы начальных классов. Именно она отвезла Альберту в больницу, потому что роды оказались тяжелыми, она же организовала крестины и взяла на себя роль крестной матери, выбрав для малыша имя Стефано. Это имя носил когда-то один из ее возлюбленных, о котором у Одетты сохранились особенно волнующие воспоминания.

– Неужели это действительно ты? – тихонько ахнула Альберта.

– Ну, так ты выйдешь или нет? – нетерпеливо повторил Спартак.

– Да, конечно. Что за вопрос! Уже лечу.

Когда он подъехал к дому на улице Триесте, Альберта уже ждала его в дверях.

– Давай поужинаем, – предложил Спартак, распахивая дверцу машины.

Он повез ее в портовый ресторанчик. Там было тесно, накурено и шумно, он мог не сомневаться, что никто не обратит на них внимания.

Спартак рассеянно подозвал официанта. Его мысли в эту минуту были заняты тем, как он потом будет объяснять Лене свое столь долгое отсутствие, ведь попасть из Равенны в Болонью он сможет только поздней ночью.

Одновременно он наблюдал за Альбертой. Она заметила его изучающий взгляд, но не смутилась.

Альберта немного располнела за прошедшие годы, черты лица смягчились после родов, жизнерадостный огонек в ее взгляде почти угас.

Перед ним была тридцатилетняя женщина, несомненно, разочаровавшаяся и затаившая обиду, но смирившаяся с наступающей старостью. Спартак ничуть бы не удивился, если бы она сейчас попрекнула его тем, что он загубил ее молодость, и не сомневался, что тем или иным способом она попытается возложить на него вину за растраченные лучшие годы ее жизни. Однако любая подобная попытка была заранее обречена на провал. В истории с Альбертой Спартак именно себя считал обманутой и пострадавшей стороной. Три года она поддерживала связь с ним, прекрасно зная, что он ее не любит, а теперь, не моргнув глазом, брала у него деньги и порой в записочках, пересылаемых в конвертах с пометкой «Личное», требовала дополнительных сумм сверх оговоренного месячного содержания под самыми разными предлогами: «Ребенок был нездоров, и мне пришлось заплатить врачу», или «Ребенок быстро растет, надо купить ему новую одежду», или даже: «Зима очень холодная, мне бы хотелось купить шубку».

Спартак платил, не возражая, даже если ради этих выплат приходилось в чем-то отказывать себе.

– Итак? – спросила Альберта, когда официант, подавший им большое блюдо рыбы, запеченной на решетке, отошел от стола.

– Я хотел бы знать, только честно, есть ли у тебя кто-нибудь. Учти, я не перестану помогать тебе, даже если у тебя есть поклонник.

– Извини за откровенность, но это идиотский вопрос, – сухо ответила Альберта. – Мне тридцать лет, у меня на руках ребенок и престарелая мать. У меня больше нет друзей, нет работы, нет денег. Да если бы я даже захотела обзавестись поклонником, любой нормальный мужчина сам бежал бы от меня как черт от ладана, учитывая все обстоятельства.

– Я не просил читать мне проповедь, достаточно было простого ответа. – Спартака охватило раздражение. – Итак, ответ «нет»?

– Вот именно, – кивнула она.

– Ты бы вышла замуж, если бы я познакомил тебя с подходящим человеком?

– Подходящим для кого? Для меня или для тебя? – съязвила Альберта.

– Я здесь ни при чем. По-моему, это достаточно ясно.

– Ты ни разу даже не выразил желания поглядеть на маленького Стефано. Куда уж яснее!

– Не отвлекайся, мы говорим о деле. У меня есть для тебя подходящий жених.

– Могу я узнать, кто он такой?

– Счетовод Аугусто Торелли. Он у меня работает.

– Я его знаю. Вижу его всякий раз, как он опускает твои конверты в мой почтовый ящик. Красивый мужчина.

– Красивый? Наверное. Мужчина? Сомневаюсь. Как бы то ни было, он добрый и славный малый. Я уверен, он будет хорошим отцом для твоего ребенка. Ребенку нужен отец. Ну а тебе, чтобы вернуться в общество, нужен муж.

– Ты так твердо уверен, что за деньги можно купить счастье!

– Счастье или нет, но нечто похожее на него – можно, – уточнил Спартак.

– А если я откажусь?

– Ничего не случится. Я по-прежнему буду тебе помогать, как и до сих пор. Но советую подумать. И постарайся, чтобы ответ был положительным.

Альберта рассмеялась. Это был горький смех. Все-таки, несмотря ни на что, она оставалась женщиной слабой и уязвимой.

– Я прекрасно понимаю, что, прими я решение, идущее вразрез с твоими планами, оно обернется против меня же самой. Я слишком хорошо тебя знаю, Спартак. Раз уж ты что-то задумал, значит, это правильно, иначе и быть не может. Стало быть, мне придется подчиниться. В один прекрасный день ты, может быть, захочешь познакомиться со своим сыном и не сможешь, потому что у него будет другой отец.

– Я вовсе не говорил, что он будет носить фамилию Торелли. Его по-прежнему будут звать Бенини, как тебя, – оборвал разговор Спартак.

Несмотря ни на что, брак Альберты и Аугусто оказался удачным, и маленький Стефано вырос, называя отцом человека немного чудаковатого, но относившегося к нему с большой нежностью.

Однако с годами история незаконнорожденного сына все-таки выплыла наружу, и семье Спартака стали известны некоторые подробности. Никто не осмеливался говорить об этом открыто, сам Стефано тоже ни разу не намекнул на свое истинное происхождение, однако слух о таинственном, так и не признанном первенце грозной тенью повис над семьей Рангони.