Текст книги "Корсар и роза"
Автор книги: Ева Модиньяни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)
ЖИЛИ-БЫЛИ…
Глава 1
Италия вступила в войну на стороне Германии. Эта новость ошеломила Спартака, как и всех тех, кто не прислушивался к демагогии Муссолини и не обращал внимания на пропаганду «молниеносной войны».
– Все мои дела пойдут прахом, – сказал он Лене однажды ночью.
Спартаку никак не удавалось заснуть, отчасти из-за одолевавших его тревожных мыслей, отчасти оттого, что поминутно подавал голос новорожденный Джованни, их второй ребенок, перепутавший день с ночью.
– Ради бога, не надо так паниковать. Ты же всегда говорил, что земля признает только смену времен года, а не правительств, и что кушать людям надо каждый день. Стало быть, ты по-прежнему будешь торговать удобрениями, кормами и пенькой, – сказала Лена, пытаясь успокоить не только его, но и самое себя.
– Я всю жизнь старался держаться подальше от политики, но вот сегодня пришлось вступить в фашистскую организацию, – признался Спартак с горечью. – До сих пор на душе так гнусно, глаза б мои на белый свет не глядели.
– Это было действительно необходимо? – нахмурилась Лена.
– Я стал получать угрозы в Равенне. Анонимные письма. Меня называли диверсантом и антифашистом.
– О господи! Когда же это случилось?
– Эта история тянется уже несколько месяцев. Я тебе ни о чем не рассказывал, не хотел пугать понапрасну. И потом… Граф Сфорца всегда старался приуменьшить опасность. Говорил, что не стоит волноваться из-за кучки подонков. А теперь и он сильно встревожен.
Лена встала с постели, взяла на руки младенца и принялась укачивать его, сунув ему в рот соску, смоченную в сахарном сиропе.
– Погоди, я что-то не пойму, – сказала она. – Теперь, когда ты записался в эту их организацию, о чем тебе тревожиться?
– Да противно мне, тошно, понимаешь? С какой стати кто-то будет мне указывать, на чьей стороне я должен быть! Вступить в фашистскую партию – значит, пойти против собственной совести. Я не вынесу такого позора. И не очень-то обольщайся: они знают, что я на самом деле о них думаю, и верят в мою преданность фашистскому делу не больше, чем ты, к примеру, в сказку об ослиной шкуре. До сих пор меня не трогали, потому что у меня есть влиятельные друзья. Но настанет день, когда им тоже придется уступить давлению, и они больше не смогут мне помочь.
– А что говорит граф? – спросила Лена.
– Он влип по-крупному. Ему вручили партбилет, а он его вернул, перечеркнув крестом дикторскую фасцию [50]50
Пучок прутьев, перевязанный ремнями, с воткнутым в него топориком, атрибут власти древнеримских императоров, взятый на вооружение итальянскими фашистами в качестве эмблемы.
[Закрыть].
– О боже, до чего он безрассуден! Он хоть понимает, чем рискует?
– Прекрасно понимает. Но он говорит, что в его возрасте ему уже безразлично, что с ним станется.
– А о своей жене он подумал?
– Одетта исчезла. Ей приходится где-то прятаться из-за новых расовых законов. Кажется, я тебе уже говорил: им известно, что она из еврейской семьи.
– Бедняжка. Что мы можем сделать, Спартак?
– Не знаю. Пока что я тебя прошу вернуться в постель. Малыш уснул. Положи его здесь, рядом с нами. И обними меня, любовь моя.
Лена забралась в постель и прижалась к Спартаку. Они долго лежали, не двигаясь, погруженные в свои горькие размышления.
– Мама, я пить хочу, – раздался детский голосок из соседней комнаты, где спала шестилетняя Миранда. Ее, вероятно, разбудил плач младшего братика, и теперь она требовала своей доли внимания.
– Неужели эта пара сопляков ни на минуту не может оставить нас в покое? – возмущенно воскликнул Спартак.
– Это ты мне? – спросила девочка, появляясь на пороге родительской спальни в ночной рубашке до пят.
– Да, тебе. Джованни еще маленький, но ты-то уже большая, можешь сама о себе позаботиться.
Миранда разревелась в голос.
– Это нечестно! Джованни спит с вами в большой постели, а я должна оставаться одна!
– Боже, пошли мне сил! Сладу нет с этой девчонкой, – проговорила Лена, чувствуя, что бесконечные капризы дочери вот-вот выведут ее из терпения. Она беспокоилась не меньше мужа, и ее нервы были на пределе.
– Ладно, давай залезай и ты в большую постель, только прекрати этот рев. – Спартак, как всегда, поддался на шантаж, будучи не в силах в чем бы то ни было отказать своей обожаемой доченьке.
В два прыжка Миранда забралась под одеяло, разбудив при этом только что уснувшего Джованни.
– Видишь, что ты наделала? – рассердилась Лена. – Если Джованни и дальше будет так заливаться, кончится тем, что мы разбудим бедную Финни, а она и так целыми днями на части разрывается, и все из-за вас.
– Я пошел. Лягу в конторе, – объявил Спартак, поднимаясь с кровати и хватая подушку.
– Ой, нет, папочка, миленький, пожалуйста, я хочу быть с тобой, – умоляюще запричитала Миранда. – Честное слово, я буду лежать тихо-тихо и сразу засну.
– Что-то не верится, – проворчал отец с деланной суровостью. – Из-за тебя у нас с матерью нет ни минуты покоя.
– Даже когда вы «делаете любовь»? – ангельским голоском спросила девочка.
Ни Спартак, ни Лена не смогли удержаться от смеха. Все горести были забыты, они обнялись и погрузились в долгожданный сон.
Сон оказался кратким: внезапно их разбудил телефонный звонок. Лене сразу же вспомнился другой случай, когда звонок телефона, возвещавший несчастье, разбудил их глубокой ночью. На этот раз она крепко зажмурилась, зажала ладонями уши и сказала:
– Случилось что-то ужасное, и я ничего не хочу об этом знать.
Но тотчас же вскочила с постели и побежала вслед за мужем. Спускаться в контору не требовалось, теперь у них имелся отводной аппарат в квартире.
Спартак поднял трубку, Лена прижалась к нему сзади, вытянув шею. Дети, к счастью, не услыхали звонка и продолжали мирно спать.
Спартак выслушал невидимого собеседника, задал несколько коротких вопросов, потом прошептал в трубку:
– Выезжаю немедленно.
Лена молча уставилась на него. Спартак взял ее за руку и повел на кухню.
– Свари мне кофе, любовь моя. – Он сел за стол и обхватил голову руками.
Лена смотрела на мужа не отрываясь. Ему недавно исполнилось тридцать четыре, два года назад они наконец-то смогли пожениться. Он был по-прежнему хорош собой и казался ей даже более желанным, чем раньше, когда они только познакомились. Но его улыбка утратила прежний ослепительный задор, взгляд стал суровым, а возле рта залегли горькие складки, исчезавшие лишь в те минуты, когда они бывали вместе одни, отгородившись от всего остального мира.
Не смея ни о чем его расспрашивать, она принялась хлопотать у плиты. Вода моментально нагрелась и закипела в маленькой кофеварке, Лена поставила ее на небольшой хромированный поднос рядом с сахарницей и кофейной чашечкой. Все это она подала на накрытый клеенкой в цветочек кухонный стол, а потом села напротив мужа.
– Звонил Козимо, – пояснил он.
Лена прекрасно помнила старого дворецкого графа Сфорцы, научившего ее прислуживать за столом.
– Граф Ардуино мертв. Его убили, – еле слышно проговорил Спартак.
– Фашисты? – догадалась Лена.
Спартак кивнул.
– Он был в Равенне, в гостях у друзей. Вернулся домой поздно. Его поджидали у входа на виллу. Когда он вышел из машины, чтобы отпереть ворота, они открыли стрельбу. Разнесли ему череп, а потом смылись на мотоцикле. От выстрелов проснулись слуги и выбежали наружу. Козимо принес фонарь и увидел, что убийцы, прежде чем сбежать, успели сунуть в руку графу тот самый партбилет, который он перечеркнул. Они открыто взяли убийство на себя, понимаешь? – объяснил Спартак, едва сдерживая слезы.
– Ужасно, – вся дрожа, прошептала Лена.
– «Mala tempora currunt» [51]51
«Настали скверные времена» ( лат.).
[Закрыть], – продекламировал Спартак, вспомнив пророческие слова нотариуса Беллерио.
Сколько лет прошло с их последней встречи? Около пятнадцати. В то время сам он был наивным юнцом, твердо верившим, что можно оставаться в стороне от жестоких игр фашистского режима. Только теперь Спартак начал осознавать, насколько прав был старый мудрец, предупреждавший еще пятнадцать лет назад о том, что фашизм породил чудовищ, гнездившихся повсюду и готовых уничтожить любого, кто не разделял их взглядов.
Лена налила кофе в чашку, щедро добавила сахару и размешала его ложечкой, дрогнувшей у нее в руке. Фарфор задребезжал, перекликаясь с мерным тиканьем настенных часов в прихожей. Страх сгустился над ними, оба физически ощущали его присутствие, словно в кухне появился призрак.
– Он был таким хорошим человеком, таким чистым и благородным. Так любил жизнь и никогда никому не делал зла! – вновь заговорил Спартак. – Я еду в Котиньолу. Помоги мне собраться, приготовь одежду. Я выезжаю немедленно, – повторил он, допив кофе.
– Я с тобой, – предложила Лена.
– Не хочу, чтобы дети оставались одни, – возразил Спартак.
– Финни останется с ними.
– Нет-нет, мне все-таки будет спокойнее, если с ними останешься ты. Ты должна беречь их и себя, Лена. У меня нехорошее предчувствие, – вырвалось у него. – Надо будет разыскать Одетту и известить ее, – добавил он озабоченно.
– Но я понятия не имею, где она, – сказала Лена.
– На вилле кто-нибудь наверняка знает, где ее найти, – заметил Спартак.
Напоследок он крепко обнял ее:
– Я так тебя люблю, Маддалена. Береги себя.
Лена давно уже убедилась на горьком опыте, что беда никогда не приходит одна.
Настенные часы пробили четыре удара, и она уже собиралась снова лечь, когда телефон вновь зазвонил.
– Простите, что разбудил вас, синьора Рангони, – произнес в трубке незнакомый мужской голос.
– Кто говорит? – От ужаса Лена перешла чуть ли не на крик.
– Говорит Торелли, я звоню из Равенны, – представился мужчина. – Мне необходимо поговорить с вашим мужем.
– Его нет дома. Скажите, что случилось, – потребовала она.
– Склад пеньки загорелся. Сейчас уже вся фабрика пылает, как костер, – объявил голос, в котором слышались едва удерживаемые слезы.
– Фашисты, – прошептала Лена скорее себе, чем собеседнику, и подумала, что всему пришел конец.
Глава 2
На вилле вовсю суетились карабинеры, прибывшие из участка, расположенного в Котиньоле. Тело графа Ардуино Сфорцы ди Монтефорте уже было перевезено в Равенну, в институт судебной медицины. Слуги выглядели подавленными и испуганными. Приезд Спартака их немного приободрил. Он был единственным человеком, способным восстановить хотя бы видимость порядка в хаосе этой страшной ночи.
Наступил угрюмый октябрьский рассвет. Ветер гнал по небу черные тучи, громадные, как древние галеоны, последнее напоминание о бушевавшей недавно грозе, превратившей поля и дороги в настоящее болото.
Спартак наткнулся на нескольких репортеров. Воспользовавшись всеобщим замешательством, они повсюду совали свой нос и задавали слугам нескромные вопросы. Он вежливо, но решительно выставил их за дверь. Два жандарма стояли на карауле в ожидании начальства, прибытие которого на виллу для проведения дальнейшего расследования ожидалось несколько позже.
Приехавший вслед за Спартаком профессор Сильвио д'Антони, адвокат графа, декан кафедры уголовного права в университете Болоньи, привез известие о пожаре на пенькопрядильной фабрике в Равенне. Спартак был потрясен. Он сделал несколько звонков в Равенну и в Болонью, а потом закрылся вместе с адвокатом в кабинете графа.
– Его убили, а меня ранили в самое сердце, – начал Спартак после долгого молчания.
– Они настолько обнаглели, что в обоих случаях даже не пытались замести следы и скрыть свое участие, – уточнил профессор д'Антони. – Пожар на складе в Равенне произошел в результате умышленного поджога. Найдены две канистры из-под бензина. Их использовали, чтобы разжечь огонь. Но я хочу вас заранее предупредить, синьор Рангони, что убийство графа будет объявлено делом рук неизвестных и сдано в архив, а в качестве причины пожара будет фигурировать случайное возгорание.
– Но мы же знаем, что это не так! – Спартак в сердцах стукнул кулаком по подлокотнику кресла.
– Ну и что же? Только попробуйте сказать правду вслух, и тем самым вы подпишете себе смертный приговор. До сих пор, считайте, вам везло. Они ограничились тем, что вынесли вам предупреждение, синьор Рангони, – попытался вразумить его адвокат.
– Но зачем было убивать престарелого аристократа, чье единственное преступление состояло в том, что он не хотел иметь ничего общего с фашизмом? – в отчаянии говорил Спартак. – Он никому не причинил зла. Он был благороднейшим из людей.
– Я думаю, он прекрасно знал, что его ждет. Ведь он, можно сказать, сам нарывался на эти выстрелы. Видимо, хотел положить конец существованию, которое стало ему в тягость. Он был истинным аристократом, всю жизнь прожил свободным человеком. Ему не было места в этом царстве пошлости, – объяснил профессор д'Антони.
Держа поднос с завтраком, вошел убитый горем Козимо.
– Кто известит графиню? – обратился к ним дворецкий.
– Вам известно, где она? – в свою очередь, спросил Спартак.
– Нет, синьор. Но мне известно имя друга господина графа, который знает, где скрывается синьора, – шепотом сообщил старый слуга, словно опасаясь, что какой-то невидимый враг подслушает его слова. – Господин граф и госпожа графиня иногда встречались. Я это точно знаю, господин граф сам мне говорил. В последний раз они виделись месяц назад.
Спартак и адвокат молча обменялись взглядами.
– Дайте мне адрес, – попросил Спартак. – Я сам об этом позабочусь.
Когда они вновь остались одни, профессор д'Антони решил его предостеречь:
– Я думаю, вы под наблюдением. За вами, несомненно, следят уже давно, а уж с сегодняшнего дня не выпустят из вида ни на минуту. Если вы попытаетесь встретиться с графиней Сфорца, вас обоих арестуют. Одетту ищут, потому что она еврейка, а вас объявят врагом народа. Вы понимаете, что вам грозит?
Спартак подумал о Маддалене и о своих детях. Он и так уже рискнул слишком многим и не мог себе позволить подвергать опасности семью.
– А вы не могли бы взять это на себя, профессор? – спросил он.
– Ни в коем случае. Несколько лет назад мне пришлось вступить в фашистскую партию, чтобы сохранить работу и место на кафедре. Такую пилюлю проглотить нелегко, поверьте мне. Среди моих студентов в университете есть подонки, мечтающие меня спровоцировать. Они спят и видят, как бы загнать меня в ловушку. Некоторым приходится ставить проходной балл, хотя в учебе они безнадежные тупицы. Я давно уже утратил свое достоинство. И все же я цепляюсь за жизнь и надеюсь дождаться возвращения прежних порядков. Видите ли, синьор Рангони, я твердо убежден, что фашизм подписал себе смертный приговор, ввязавшись в эту войну. Он уничтожит нашу страну, но будет разгромлен. И вот тогда мы должны будем сказать свое слово. Но для этого мы обязаны остаться в живых. Это наш долг – беречь себя и свои семьи, прививать детям идеалы свободы. Именно они составят общество будущего.
– И как же нам дожить до этого будущего? – удрученно спросил Спартак.
– Стараясь не причинять вреда другим. Помогая тем, кто нуждается в помощи, по возможности скрывая свой позор. Мы лишены свободы действий, но, благодарение богу, сохранили свободу мысли, – сказал адвокат.
– Так что же это получается? Если мне нельзя встретиться с Одеттой и вам тоже, кто же это сделает? – Спартак никак не мог смириться с унизительным чувством бессилия.
– У плохих новостей длинные ноги. Графиня все узнает от своих друзей. И надеюсь, у нее хватит благоразумия не появляться здесь.
Адвокат приказал старому дворецкому закрыть виллу и рассчитать прислугу.
Спартак поехал в Равенну. Увидев груду обугленных развалин – все, что осталось от пенькопрядильни, – он не сумел сдержать слезы.
– Все погибло… – сказал ему Аугусто Торелли, часами бесцельно бродивший по пепелищу, не зная, что предпринять.
Несколько часов Спартак пребывал в странной прострации, будучи не в силах даже связать двух слов, чтобы как-то откликнуться на происходящее, но в конце концов пришел в себя и понял, что надо действовать.
– Дорогой Торелли, – решительно заговорил он, – мы найдем новое помещение, больше и лучше прежнего. Пенька, черт ее подери, пользуется огромным спросом, и этот пожар не поставит нас на колени. – Спартак даже нашел в себе силы улыбнуться.
– А если они подожгут и новое помещение? – в страхе спросил счетовод.
– Они этого не сделают, Торелли. Даю вам слово. – Спартак решил применить на практике советы профессора д'Антони.
– И надо же, чтобы все случилось в одну ночь, – продолжал сокрушаться Аугусто Торелли. – Графа убили, а фабрику сожгли.
– Известия о смерти графа уже дошли до вас? – удивился Спартак.
– Это напечатано в газете. Разве вы не видели?
Аугусто протянул ему местную газету. На первой полосе было напечатано известие о «зверском убийстве, совершенном неизвестными преступниками». Спартак прочел заметку. Репортер поддерживал версию убийства с целью ограбления. О пожаре в газете не было ни слова. Он позвонил Маддалене из городского автомата.
– Прошу тебя, займись конторой, – попросил Спартак. – Мне придется на несколько дней задержаться в Равенне и Котиньоле.
– Я возьму машину и приеду к тебе, – возбужденно предложила Лена.
Она не так давно получила водительские права, и Спартак подарил ей «Балиллу» [52]52
Модель малолитражного автомобиля, популярная в Италии в 30-е годы.
[Закрыть].
– Не делай этого, Лена. Это слишком опасно. Оставайся дома, береги себя и детей, – приказал Спартак.
Глава 3
Последовали дни, наполненные лихорадочной деятельностью. Спартаку пришлось отправиться в полицейский участок и сделать вид, что он принимает версию случайного возгорания. Он был вынужден обратиться к нотариусу и официально оформить ликвидацию фирмы по причине смерти графа Сфорцы, одного из совладельцев, а потом сразу же зарегистрировал новую компанию с ограниченной ответственностью, единственным полномочным распорядителем которой был назначен Аугусто Торелли, в то время как сам Спартак выступил в скромной роли простого служащего. Торелли нашел новое заводское здание неподалеку от уничтоженного огнем, а Спартак сумел получить ссуды в нескольких банках.
Он вновь встретился с адвокатом д'Антони в Котиньоле. Нотариус Дзоболи созвал их для оглашения завещания Ардуино Сфорцы. По воле графа вилла должна была содержаться в порядке и находиться под присмотром Козимо на случай, если в один прекрасный день графиня Одетта сможет вернуться в Котиньолу. Все состояние графа было поделено поровну между Одеттой и его двумя детьми от первого брака. Определенные суммы были оставлены дворецкому Козимо и всем остальным слугам; в завещании были упомянуты крестьяне, работавшие в графской усадьбе в Луго и беднейшие прихожане из Котиньолы. Спартаку граф отписал лес в Тоскане, в местечке под названием Ле Кальдине, со всеми хозяйственными постройками.
Для Спартака это был сюрприз, заставший его врасплох. Он никогда не бывал в тех местах и не мог понять, почему именно на него пал выбор и что ему делать с таким странным наследством. Зачем ему лес в Тоскане, если он занимается пенькой и удобрениями? Мысленно Спартак дал себе слово съездить туда с Маддаленой и осмотреть все на месте, как только покончит с самыми неотложными делами.
Из Равенны тело графа перевезли обратно в Котиньолу. Здесь ненастным осенним днем состоялись отпевание и похороны.
На них собралась вся деревня, а друзья графа съехались со всех концов Италии. Не было только детей, которых известили о смерти отца телеграммой, и Одетты. Зато среди толпы топталось несколько полицейских в штатском, которым маскарад явно не удался. Гроб захоронили в фамильной часовне графов Сфорца. Дон Паландрана, совсем уже дряхлый и иссохший, дрожащим и слабым голосом вознес хвалу добродетелям благородного синьора, всегда проявлявшего щедрость и снисходительность к простым смертным, человека, чья безупречная порядочность навсегда останется примером для потомков.
Потом толпа стала расходиться, кладбищенский сторож запер ворота. Спартак попрощался со всеми знакомыми и собирался было сесть в машину, когда старый Козимо подошел к нему и громко, словно желая, чтобы все его слышали, сказал:
– Синьор Рангони, уже почти стемнело, а у меня, как на грех, ноги разболелись, просто невмоготу. Могу я попросить вас о любезности? Подвезите меня, пожалуйста, до виллы.
Спартак рассчитывал вернуться в Болонью засветло, но не мог отказать в столь пустяковой просьбе верному старому слуге. А тот, перед тем, как забраться в машину, столь же громко добавил:
– Я бы еще попросил вас помочь мне передвинуть несколько горшков в теплице. Садовника мы уволили, а самому мне, с моими слабыми силами, не справиться.
– Я все сделаю, Козимо, но не надо так кричать. Я же не глухой, да и вы тоже, – с улыбкой ответил Спартак.
Дворецкий сел в машину и прошептал:
– Я хотел быть твердо уверен, что эта фашистская гадина меня слышит. Вот видите, он уходит. Вам обязательно надо попасть в дом.
– Что случилось?
– Сами увидите. Но сначала убедитесь, что за нами нет слежки.
Никто за ними не следил. Они вместе вошли в вестибюль виллы. Спартаку показалось, что ему явился призрак, когда из-за одной из колонн показалась Одетта.
Она казалась бледной тенью той остроумной, блестящей, темпераментной женщины, чарам которой он никогда не мог противиться.
– Привет, Спартак, – улыбнулась графиня.
Козимо тактично удалился, оставив их одних.
– Одетта! Как ты?
– Плохо. Разве не видишь? – Она продолжала прятаться в тени.
– Тебе нельзя здесь оставаться, это опасно, – в тревоге продолжал Спартак.
– Здесь… Там… Какая разница? Теперь это уже не имеет никакого значения. – Ее голос звучал устало и безучастно. – Меня повсюду травят, как зверя. Возможно, здесь я в большей безопасности, чем где бы то ни было. Они такие идиоты, что им и в голову не придет искать меня здесь. Вернуться в родной дом – с их точки зрения это чистейшее безумие.
Спартак сделал несколько шагов по направлению к ней. Ее лицо покрывала нездоровая бледность, обтянутые кожей скулы выпирали, щеки ввалились, губы стали бесцветными. Волосы были скрыты под косынкой в цветочек, завязанной – по-крестьянски – под подбородком. На ней был мужской пиджак с чужого плеча и широкая крестьянская юбка из дешевого ситца, а на ногах слишком большие для нее мужские башмаки.
– Когда ты приехала? Как сюда добралась? – Спартак едва мог говорить от волнения.
– Мне хотелось сказать Ардуино последнее «прости», но так и не удалось. Я приехала сюда прошлой ночью. Добралась третьим классом до Болоньи. Лена встретила меня на вокзале вчера вечером. И она же привезла меня сюда. Я вышла из машины за пару километров от виллы и дошла пешком, – рассказала Одетта.
– Но это немыслимо! Маддалена привезла тебя сюда? – Спартак не мог поверить, что его жена решилась на такой риск, чтобы потворствовать сумасбродному желанию графини.
Одетта, со своей стороны, хотела ему объяснить, что между женщинами существует солидарность, преодолевающая все страхи, торжествующая над здравым смыслом, бросающая вызов законам, особенно когда они несправедливы. Лена высадила ее на опушке буковой рощи за три километра от Котиньолы, затем развернула машину и вернулась в Болонью, а Одетта тем временем, пройдя полями и срезав расстояние, добралась до виллы и вошла через черный ход.
Никто ее не заметил, включая и двух полицейских, задремавших на посту у парадной двери. Козимо принял ее, накормил и подробно рассказал о том, что она уже знала в общих чертах от своих флорентийских друзей: о гнусном преступлении, унесшем жизнь ее мужа. Одетта давно уже нашла приют на старой, заброшенной сыроварне, затерянной в лесу неподалеку от Ле-Кальдине. Когда возникала необходимость что-то ей сообщить, друг графа Ардуино отправлялся в лес в охотничьем костюме. Так она узнала и о последнем акте трагедии, разыгравшейся на вилле в Котиньоле.
Уже больше года графиня не переступала порога виллы, почти позабыв то ощущение роскоши и комфорта, которым, казалось, была пропитана здешняя атмосфера.
Она вновь прошлась по анфиладе больших и малых салонов, освещенных лишь луной: Козимо боялся зажечь свет и привлечь тем самым внимание полицейских.
Одетта вошла в свою спальню и растянулась на широкой кровати, которую столько лет счастливо делила с мужем. Она всплакнула, вспомнив, как весело и беззаботно проводила здесь когда-то свои дни. Распахнув дверцы шкафов, она перебрала по одному все свои дорогие элегантные наряды и тонкое белье – воспоминание о безвозвратно ушедшей эпохе. Открыла флакончики духов, окунула пальцы в баночки с загустевшим кремом, напудрилась пуховкой из страусовых перьев и наконец решила для восстановления сил принять ванну, после чего вновь надела свою крестьянскую одежду.
Она больше не была Одеттой Ашкенази, в замужестве Сфорца ди Монтефорте. В документе, удостоверявшем ее личность, за который граф выложил целое состояние, фигурировала некая Аньезе Ридольфи, родом из Понтассьеве, тридцати шести лет, незамужняя, по профессии птицевод.
Одетта не собиралась возвращаться в тосканский лес. Друзья ждали ее на озере Комо, чтобы переправить в Швейцарию, где ее должны были встретить родственники, уже два года жившие в небольшой горной деревушке. Два года назад Одетта отказалась присоединиться к ним, не желая покидать Ардуино. Он умолял ее уехать, но она не захотела слушать. Оставаясь в Италии, она имела возможность видеться с мужем, хотя их встречи стали редкими и краткими. Но теперь, со смертью графа, ничто больше не удерживало Одетту в этой стране.
Ее добрый, преданный, любящий муж был убит. Ее мир – легкомысленный и элегантный мир красоты и утонченной культуры – разбился вдребезги. Торжествовали доносы, гонения, жестокость, произвол, ненависть, а главное – война.
Когда семья Ашкенази нашла убежище в Швейцарии, Одетта предложила мужу переехать к ним.
– Я не хочу уезжать, – отказался граф Ардуино, – это было бы трусостью. Я останусь на этой земле, веками принадлежавшей моей семье, и буду поступать как считаю нужным. Никто не посмеет меня тронуть. Имя Сфорцы ди Монтефорте является символом этих мест, и никакая идеология не сможет его уничтожить.
И вот его убили.
По дороге из Болоньи в Котиньолу Одетта и Лена разговорились. Графиня передала Лене три замшевых свертка, в которые были завернуты ее драгоценности, со словами:
– Спрячь их подальше. Если я умру – они твои.
Лена впоследствии положила их в сейфовую ячейку в маленьком банке в Луго.
Одетта улыбнулась Спартаку.
– Да, Маддалена сделала это для меня, – подтвердила она.
– Я всегда знал, что она ненормальная, – проворчал Спартак, с ужасом думая о том, что могло бы произойти, если бы их остановила полиция и обнаружила, что его жена везет в машине еврейку.
– Лена – необыкновенная женщина. Ты всегда сможешь на нее положиться, – возразила Одетта.
Спартак улыбнулся и раскрыл ей объятия.
– Иди ко мне, бедный мой птенчик. Сюда, ко мне на грудь.
Он притянул ее к себе и обнял ласково и крепко. Накопившееся за последние дни напряжение разрядилось у обоих слезами. Они расплакались, как двое испуганных, потерявшихся детей.
Спартак подхватил ее на руки и перенес в гостиную, раздел и уложил на кушетку.
Их тела сплелись. Они предавались любви с бесконечной нежностью. Оба предчувствовали, что это их последняя встреча.
А потом они еще долго лежали на тесной кушетке, обнявшись и не говоря ни слова.
Когда часы пробили десять, Одетта спросила:
– Ты можешь отвезти меня в Болонью? Последний поезд на Север отправляется в полночь, он прибудет в Комо завтра утром. Там я разыщу друзей, они ждут меня, чтобы переправить через границу.
– Деньги у тебя есть? – спросил Спартак.
– Могу с тобой поделиться, если тебе нужно, – заверила его Одетта.
Она взяла свой пиджак и дала ему пощупать подкладку. В ней были зашиты банкноты.
Они начали одеваться.
– А ты знаешь, что лес Ле-Кальдине теперь принадлежит мне? – спросил Спартак. – Твой муж отписал его мне в завещании.
– Он рассчитывал, что ты поедешь его осматривать и найдешь меня, – догадалась Одетта.
– Он был уверен, что я приду тебе на помощь. Выходит, он знал, что его убьют?
– Возможно, – согласилась Одетта с тяжелым вздохом.
– Как бы я хотел, чтобы эта война поскорее закончилась! Она тянется уже два года и становится все более кровавой, – заметил Спартак.
– Я тоже на это надеюсь. Только бы не победили немцы. Это означало бы конец Европы и конец свободы. Наверное, агония нацизма и фашизма уже началась, несмотря на всю пропаганду, восхваляющую их победы. Это будет долгая и страшная агония. Погибнет много невиновных, но в конце концов Гитлер все-таки будет разбит, – прошептала Одетта.
Спартак и рад был бы с ней согласиться, но не разделял ее уверенности. Точно так же, как не мог поверить в существование лагерей уничтожения. У него это просто не укладывалось в голове.
Он спрятал ее на полу своей «Ланчии» под задним сиденьем и вывез из Котиньолы. Они приехали в Болонью как раз вовремя, чтобы успеть на поезд.
– Ты был так добр ко мне. Я очень тебе благодарна, – вырвалось у Одетты.
– Береги себя, Одетта, и дай мне знать о себе как только сможешь.
В эту минуту они оба ясно осознали, что видятся в последний раз.
Одетта была арестована на границе, фальшивые документы ее не спасли. Ее узнали и отправили в лагерь, где она была уничтожена вместе с тысячами других узников. Но правда о ее судьбе стала известна лишь много лет спустя, когда война закончилась, нацизм рухнул, а над Европой вновь повеял ветер свободы.
