Текст книги "Корсар и роза"
Автор книги: Ева Модиньяни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)
Глава 10
Дверь была распахнута настежь, и Тоньино остановился на пороге, боясь войти. Все произошло без ведома Лены, и теперь он опасался ее гнева.
Лена мыла пол, завязав волосы косынкой, закатав рукава блузки и подоткнув юбку за пояс. Время от времени окуная щетку из стеблей сорго в стоявшее рядом ведро с водой, она с угрюмым остервенением шаркала ею взад-вперед по плиткам обожженной глины, словно намереваясь стереть их в порошок.
– Если вы пришли пообедать, то знайте, что в доме нет ни кусочка сала, ни горсти муки, ни хлеба, ни соли, ни зелени. Зато у нас есть электрический свет. Не знаю, можно ли его подать на стол, – такими словами встретила она мужа, не отрываясь от своего занятия.
Тоньино сделал было шаг по направлению к ней, но Лена в бешенстве его остановила:
– Вы что, не видите, что пол мокрый? Я его мою, а вы, стало быть, таскаете мне сюда грязь на своих башмаках!
Присев на высоком каменном пороге, Тоньино снял башмаки и носки, а потом прошел босиком в кухню и поставил на стол глиняный горшок, полный горячего, вкусно пахнущего супа.
– Вот, это нам послала Сантина. Ей пришлось пойти в дом управляющего. Приехал граф Сфорца, и жена управляющего попросила ее помочь. Но у нас все есть, чтобы пообедать, видишь? – И Тоньино принялся вынимать из свернутой узлом скатерти ложки, стаканы, бутылку вина и каравай теплого ароматного хлеба.
Лена выпрямилась, продолжая судорожно сжимать щетку, и смерила мужа испепеляющим взглядом.
– Ешьте сами. Я уже сыта по горло унижением и обидой. Вы привезли меня сюда как нищенку, чтоб я ела чужой хлеб. Где мои вещи? Где моя посуда? Мои книги, моя постель, моя одежда – где все это? Я здесь никого не знаю. Все на меня пялятся, как на диковинного зверя. Я от стыда света божьего не вижу, мне бы сквозь землю провалиться! – И от отчаяния она зашлась безудержным плачем.
Тоньино подошел ближе, вынул у нее из рук щетку, вытащил из кармана носовой платок и, обняв, вытер ей слезы. Его сердце было переполнено нежностью к этой упрямой и гордой девчонке.
– Сегодня же вечером у тебя все будет. Я написал записку отцу и матери, чтобы они знали, где мы теперь живем. Они и твоих родных предупредят. Я отправил повозку с графским посыльным, он привезет все наши вещи. Здесь живут добрые люди, Лена. У меня есть работа и хорошее жалованье. Ты не пожалеешь, что поехала со мной, обещаю тебе. – Все это он проговорил единым духом, да так ласково, что злость Лены сразу куда-то испарилась.
Она высвободилась из его объятий и вытерла мокрые руки фартуком. Они сели к столу, и Лена поглядела ему прямо в глаза:
– Значит, мы правильно сделали, что уехали из Котиньолы?
– Не хочу, чтобы кто-то вмешивался в нашу жизнь, – ответил Тоньино. – Я поступил так, как подсказывал мне мой внутренний голос, а он меня никогда не подводил. Думаю, нам тут будет хорошо, по крайней мере на первых порах. А там посмотрим.
Лена положила ладонь поверх узловатой, натруженной руки мужа.
– Мне так много надо вам сказать, но у меня голова кругом идет, даже не знаю, с чего начать.
– Речь пойдет о нас двоих или только о тебе? – спросил он.
Рука Лены была теплой, и в груди у Тоньино что-то сладко таяло от ее прикосновения.
– Мне кажется, вы мне не столько муж, сколько добрый друг, лучший из всех, о ком я только могла мечтать. Мы вместе прочли много книг, о многом переговорили. Я ни с кем никогда не была так откровенна, как с вами, даже с матерью. Но между нами так и остался нерешенным самый важный вопрос: то, что касается наших супружеских отношений, – проговорила Лена, с трудом подбирая нужные слова.
– И что же?
– Я бы хотела знать: у вас было много женщин? Но если мой вопрос вам кажется слишком дерзким, можете не отвечать.
Тоньино покраснел до ушей и откашлялся, прежде чем заговорить.
– В первый раз это случилось в Тренто, в восемнадцатом году. Мне тогда еще не было и двадцати. В одном из тех домов, куда ходили все солдаты, – принялся он рассказывать, понизив голос. – Надо было становиться в очередь и платить за комнату с женщиной. Неважно, хороша она или нет. О любви и речь не идет. Но так уж получилось, что эта первая девушка мне понравилась. Я до сих пор ее вспоминаю. Она была добрая, ласковая. Когда я вернулся, чтобы ее отыскать, оказалось, что она уже куда-то уехала. В этом доме девушки часто менялись. Потом меня ранили, и я чуть ли не год промотался по госпиталям. Когда смотрел на себя в зеркало, мне становилось страшно. Я даже плакал, понимая, что ни одна женщина больше не захочет иметь дела со мной. Но когда я попал в госпиталь в Болонье, мне встретилась одна милая медсестра. Она массировала мне щеку, – вот здесь, где осколок гранаты раздробил мне кость, – специальной мазью, снимающей боль. Когда мне сделали стеклянный глаз, она меня научила, как его вставлять, как вынимать и промывать. Однажды ночью она забралась ко мне в постель. Я никак этого не ожидал. В окно палаты светила луна. Я принял ее как подарок свыше. Но кто-то нас увидел, пока мы были вместе, и разболтал. Медсестру уволили. Я хотел ее найти, но не знал, как это сделать. В конце концов меня выписали, и я вернулся в Котиньолу. Местные девушки, едва завидев меня, отводили глаза. Я очень страдал. Раз в месяц ездил в Форли. Там тоже есть такие дома, где можно заплатить, а уж дальше женщины не разбирают, красавец ты или урод. А потом я женился на тебе. Больше ничего не было, – так закончил Тоньино свой рассказ.
– И вы уходили спать на чердак. – Лена огорченно покачала головой. – А я уже привыкла к вашему лицу, – добавила она и нежно провела рукой по его щеке.
– Вот только я сам к нему еще не привык, – горько пожаловался Тоньино.
– Идемте, Тоньино, давайте поднимемся наверх. Там просторная комната. Мебели, правда, нет, но я вымыла пол, и мне одолжили матрац.
Она взяла его за руку и встала из-за стола. Он покорно последовал за Леной.
При помощи того немногого, что они привезли с собой, Лене удалось придать обжитой вид пустой комнате, всю обстановку которой составляла одна лишь старая кровать. Она развесила их чистую одежду на гвоздях, вбитых в стену. В одном углу стоял эмалированный таз, полный воды, а с оконного крюка свисали два хлопчатобумажных полотенца с красной вышивкой и длинной бахромой. Постель была застелена бельем из ее приданого.
– Здесь нет чердака. Хотите остаться со мной здесь, в этой комнате? – мягко спросила Лена.
– А ты правда этого хочешь? – Один лишь шаг отделял Тоньино от долгожданного и столь желанного счастья, но он все еще медлил, сам не зная почему.
Лена села на край кровати, опустив глаза и задумчиво разглядывая носки своих деревянных башмаков.
– Не знаю, – ответила она наконец, – но я хочу стать вам настоящей женой. – И Лена решительно принялась расстегивать блузку.
Тоньино увидел, что она надела гранатовое ожерелье, то самое, что он ей подарил. Впервые в жизни он так близко видел ее хрупкие плечи и нежную белую кожу. Под хлопчатобумажной сорочкой, украшенной узкой полоской кружева, угадывалась маленькая девичья грудь. Ни о чем больше не думая, Тоньино торопливо разделся и забрался под простыни, не отрывая взгляда от девушки, пока она освобождалась от многочисленных нижних юбок. Тоньино подумал, что она похожа на одну из тех изящных и хрупких фарфоровых статуэток, что выставлены в витрине посудного магазина в Форли. Он осторожно протянул руку и, обняв ее, прижал к себе.
Словно угадав его мысли, Лена сказала:
– Я сильная, Тоньино. Я ваша жена. Я не сломаюсь, когда вы возьмете меня.
Тоньино поцеловал ее в губы.
Потом он снял с нее белье и принялся осторожно и робко ласкать.
Лена почувствовала, как дрожат его руки, и растрогалась до слез. Острая нежность к этому великодушному мужчине пронзила ее.
Все произошло не так, как ей представлялось, когда она мечтала о любви со Спартаком. Не было ни звездного дождя, ни радуги, но она ощутила, как сердце мужа бьется в унисон с ее собственным.
Когда все кончилось, Тоньино поднялся с постели, смочил водой полотенце, отжал его и бережно протер им тело Лены, а потом снова лег с ней рядом и сжал ладонями ее лицо, покрывая его частыми благодарными поцелуями.
– Спасибо, – прошептал он.
Она глубоко вздохнула. Теперь Тоньино наконец-то стал ее мужем, и ей больше не в чем было себя упрекнуть.
– Я хочу, чтобы у нас была фотография, – сказала она вдруг.
– Чего ты хочешь? – удивился он.
– Все супруги ходят фотографироваться, – объяснила Лена, вспомнив моментальные снимки, выставленные в окне лавки аптекаря в Равенне. – Она сидит в красивом кресле. Он стоит рядом с ней, немного сзади. И все это на фоне какого-нибудь озера и мраморной балюстрады. Оба такие важные, он всегда немного хмурый, и усы красиво закручены, совсем как у тебя. Я хочу, чтобы у нас тоже была такая фотография. Мы ее поставим в кухне на буфет.
– Лена, зачем ты так много говоришь? – спросил Тоньино.
– Чтобы не заплакать, – ответила она, но не сумела сдержать рыдание.
Глава 11
Одетте Ашкенази исполнилось двадцать шесть лет. Она родилась на трансатлантическом лайнере посреди океана на пути из Неаполя в Буэнос-Айрес на месяц раньше предполагаемого срока. Поэтому родители выбрали для нее старинное кельтское имя, означавшее «любимица вод». Ее отец работал гинекологом в Риме, мать была родом из Женевы.
С самого детства Одетта была своенравным и непослушным ребенком. С годами она стала очень красивой и неуправляемой. Два брата, старше ее по возрасту, всегда вели себя прилично и степенно, а вот поведение Одетты было совершенно непредсказуемым. В пятнадцать лет ее исключили за распущенность из римского, а затем и из флорентийского колледжа. Еще через год она бежала в Париж с безработным художником, которого тут же и бросила, отдав предпочтение богемной компании, обитавшей на Монмартре. Быстро переняв у своих новых друзей их идеи и стиль жизни, Одетта собрала целую коллекцию кратких и бурных романов, в том числе и с такими известными и прославленными людьми, как Пикассо и Хемингуэй. Она подружилась с Гертрудой Стайн [14]14
Гертруда Стайн (1874–1946) – американская писательница с 1902 года до конца жизни жила в Париже; именно ей принадлежит определение «потерянное поколение».
[Закрыть]и стала членом интимного кружка Колетт [15]15
Габриель-Сидони Колетт (1873–1954) – французская писательница, олицетворение парижской богемы, в начале века зарабатывала на жизнь акробатическими номерами в мюзик-холле.
[Закрыть]. Ее красота и живость были неотразимы. А кончилось все тем, что Одетта заболела сифилисом, так и не узнав, от кого заразилась. Ей пришлось вернуться в Рим и пройти болезненный, изнурительный курс лечения. Она выздоровела только благодаря тому, что ее организм, здоровый и крепкий от природы, хорошо поддавался лечению. Оправившись, Одетта поклялась родителям, братьям, себе самой, что изменит свою жизнь, но ее добрые намерения очень скоро развеялись в прах.
Граф Ардуино Сфорца ди Монтефорте познакомился с ней во время конных состязаний. Пожилой аристократ – в то время ему было уже под шестьдесят – недавно овдовел. Брак графа, омраченный тяжелой болезнью жены, никак нельзя было назвать счастливым, и все же ее смерть глубоко его опечалила. Ни времени, ни тем более сил, чтобы начать жизнь заново, у него уже почти не оставалось.
Одетта буквально ослепила графа Ардуино. Она была блестяще образованна, остроумна, полна веселья и жизни. К тому же ее совершенно не интересовали его деньги. Он предложил ей выйти за него замуж. Одетта с полной откровенностью рассказала графу все о себе, а потом спросила:
– Ты не передумал? Все еще хочешь, чтобы я стала твоей женой?
– Ну, дорогая, если бы я тебе поведал, что творили в свое время мои родители, деды и прадеды, тебе стало бы дурно, и все твои приключения в сравнении с этим показались бы просто детскими забавами, – с горечью ответил граф.
Его отец почти полностью промотал огромное состояние, которое графу Ардуино с великим трудом удалось восстановить, одновременно сохранив репутацию и доброе имя семьи. Долгие годы ему пришлось упорно работать, преодолевать множество трудностей и препятствий. Олицетворяя собой полное отрицание ханжеской морали и жестких канонов буржуазной благопристойности, наложивших неумолимую печать на его жизнь, Одетта противопоставляла им свое пленительное плутовство и легкомысленное отношение к деньгам как к средству достижения удовольствий. Теряя украшения и предметы туалета во время мимолетных свиданий со своими многочисленными любовниками, она неизменно возвращалась к мужу, чтобы поведать ему о своих похождениях и предложить себя в дар, как самую редкостную драгоценность.
Граф женился на ней с радостью, избавив тем самым ее семью от тяжкого бремени.
– Отныне это ваш крест, граф Сфорца, – откровенно предупредил его отец Одетты. – Не думаю, что моя дочь заметно облегчит вам жизнь.
– Отныне, – в тон ему ответил граф Ардуино, – я желаю только развлекаться, а Одетта в этом смысле надежнее любых банковских гарантий, дорогой профессор.
– Она никогда не родит вам детей, – напомнил профессор Ашкенази.
– У меня уже есть двое от первого брака. Мне этого достаточно, – заверил его граф.
Одетта напоминала реку в половодье, все сметающую на своем пути. За год она заставила графа Ардуино объехать весь мир, попеременно погружаясь вместе с ним то в водоворот шумных празднеств, то в молчание великих пустынь. Ее обуревала жажда жизни. Проснувшись поутру и увидев ее в постели рядом с собой, он говорил: «Благодарю тебя, господи, за ниспосланный мне новый день рядом с ней». По вечерам, ложась спать и зная, что она где-то проводит время с другим, он оставлял у нее на подушке цветок и записку: «Спасибо, что вернулась».
Возвратившись в Рим после долгого свадебного путешествия, граф отметил, что за время его отсутствия его служащие не сидели сложа руки: они кропотливо работали и получили отличные результаты. Там, где за ней хорошо ухаживали, земля приносила щедрые плоды.
И в Англии, и в Америке графу Ардуино не раз приходилось слышать восторженные отзывы о Муссолини. Сам граф был всегда далек от политики, но почему-то фашистский режим вызывал у него стойкую антипатию.
Поэтому, получив приглашение на прием во Дворец Венеции [16]16
Официальная римская резиденция Муссолини.
[Закрыть], он дал знать в ответ, что не сможет присутствовать, так как покидает Рим, после чего действительно уехал в Романью, чтобы своими глазами увидеть нововведения, произведенные в его имении молодым помощником управляющего, которого нанял Серджо Капорали. Одетта целыми днями пропадала у Марты Аббы [17]17
Марта Абба – итальянская драматическая актриса.
[Закрыть]и Пиранделло [18]18
Луиджи Пиранделло (1867–1936) – итальянский писатель и драматург.
[Закрыть], готовившихся вместе с Массимо Бонтемпелли [19]19
Массимо Бонтемпелли (1878–1960) – итальянский писатель и драматург.
[Закрыть]к открытию нового театрального сезона. Ее огорчила необходимость отъезда, но она не стала протестовать.
По пути в Котиньолу, где находилась его вилла, граф Ардуино решил остановиться на завтрак в Луго у Серджо Капорали. Так Одетта познакомилась со Спартаком. На нее сразу же произвели впечатление его ум и чувство юмора, не говоря уже о внешности. Пикантность приключению придавало то, что никогда раньше у нее не было романа с крестьянином.
В тот же вечер она написала в письме своей подруге Марте:
«На этой голой, но живописной равнине, залитой солнцем, я обнаружила очень и очень лакомый кусочек. Это молодой помощник графского управляющего. Дай срок, я тебе все расскажу».
На следующее утро в Котиньоле, сидя с мужем за завтраком, Одетта объявила:
– Я возьму твою машину. Хочу съездить в Луго.
– Что тебя там заинтересовало? – вяло полюбопытствовал он.
– Думаю, я останусь там на весь день. Увидимся за ужином, – уклончиво ответила она.
Рассеянно чмокнув мужа в щеку, Одетта отправилась в Луго. Она была уверена, что Спартак Рангони ее не разочарует.
Глава 12
Спартак был во дворе дома со своей матерью. Опустив руки по локоть в эмалированный таз, она перемешивала корм для кур.
– Ты что это сегодня кружишь вокруг меня, как муха? Разве тебе не пора на работу? – подозрительно нахмурилась она.
Мужчины давно уже отправились в поле. Собаки дремали под навесом, а куры вертелись вокруг хозяйки в ожидании кормежки, косясь на нее то одним, то другим глазом.
Опустив на землю велосипед, Спартак молча рассматривал изборожденное морщинами лицо матери. Все еще свежие губы, приоткрываясь в улыбке, обнажали крепкие зубы, целые, несмотря на пять беременностей. Двоих ее сыновей еще в раннем детстве унесла эпидемия испанки, третий умер от дифтерита. Женщинам, пытавшимся ее утешить, мать Спартака говорила:
– У меня было пятеро детей, как пять пальцев на руке. Теперь у меня осталось только два пальца. Нелегко жить увечной.
Она всем сердцем привязалась к двум оставшимся в живых детям и ради них была готова на любые жертвы. Маленькая Миранда проявила необыкновенные способности к шитью. Заметив это, мать решила при первой же возможности освободить дочку от работы в поле и сделать ее вышивальщицей. По достоинству оценив удивительную восприимчивость Спартака к знаниям, она стала всячески поощрять его продолжать учебу. Когда он был еще ребенком, мать ему твердила:
– Где крестьянин скажет слово, у господина найдется два. Поэтому в споре с нами они всегда берут верх. А вот что будет, если у крестьянина найдется слово поверх господского?
– Не знаю, мама, – говорил Спартак, – скажите мне сами.
– Учись. Ты сам найдешь ответ, – упорно повторяла мать.
Она неустанно заботилась о пятнадцатилетней Миранде, перенесшей детский паралич, годами тратила все деньги, вырученные продажей яиц, на лечение ножки, деформированной болезнью. Самоотверженный уход принес хорошие результаты: девочка слегка прихрамывала, но ортопедический башмак делал дефект незаметным. И все же в глубине души мать отдавала предпочтение Спартаку, он оставался ее любимцем. Она связывала с сыном надежды на лучшее будущее для себя и для семьи. Как орел, ее мальчик стремительно взмыл в небо, к далеким горизонтам. Мать не знала, насколько долог будет его полет, но жизнь семьи благодаря ему уже менялась на глазах.
– Ну, раз ты сам не знаешь, зачем тут торчишь, лучше уходи. Тебя работа ждет и меня тоже, – решительно прогнала она сына.
Но Спартака не так-то легко было сбить с толку, когда им овладевала какая-то новая идея.
– Сколько лет я наблюдаю, как вы готовите смесь для кур. Хотелось бы точно знать, как вы это делаете? – сказал он наконец.
– Вот те на! Уж кому-кому, а тебе не должно быть до этого никакого дела. Это женская работа. Мужчины, с тех пор, как мир стоит, никогда не совали нос в эти дела, – сурово отрезала она.
– Женская работа, говорите? Может, вы и правы, – пробурчал Спартак и, покачав головой, поднял с земли велосипед.
Но не успел он, вскочив в седло, пару раз крутануть педали, как мать позвала его назад:
– Не знаю, с чего это ты вдруг так заинтересовался кормом для кур, но раз уж ты спрашиваешь, я объясню. Все просто, видишь? – Она протянула ему таз с пестрой комковатой смесью. – Надо нарвать травы и нашинковать. Потом добавляешь маис. Желательно положить толченую яичную скорлупу. Куриные или говяжьи кости тоже годятся, только их надо раздробить и измельчить. Тут есть еще яблочные зернышки и кухонные отходы. Прошлой ночью шел дождь, и сегодня утром я собрала немного дождевых червей. Все это замешивается теплой водой. Так кормят кур-несушек. Каплунов откармливают иначе. А что до индюков, разве ты не видел, как они идут цепочкой вслед за плугом? А знаешь почему? Они едят червей, тех, что находят в бороздах вспаханной земли. Так они жиреют, а их мясо становится мягким и нежным.
Мать поставила таз на землю и собрала вокруг себя кур, призывая их извечным пронзительным кличем:
– Цып, цып, цып! Сюда, сюда, красавицы мои!
Спартак внимательно выслушал объяснения матери.
– Ну, теперь, когда ты узнал мои секреты, ты доволен?
– Спасибо вам большое, вы мне преподали отличный урок. Понимаете, мама, всему тому, что вы делаете по традиции, имеется строго научное объяснение. Если бы все эти составные части производились промышленным способом, можно было бы выращивать много-много кур, – пояснил он. – В десятки и сотни раз больше, чем у нас есть.
– Значит, случись куриный мор, подохнет не дюжина кур, а целая сотня или тысяча. Хорошенькое дельце! – живо возразила старая крестьянка.
– Теперь есть лекарства, можно не допустить падежа кур.
– Могу я узнать, что ты задумал?
– Если хотите, я вам все подробно растолкую.
– В другой раз, Спартак, ты что, не видишь, у меня дел по горло? И у тебя тоже, если не ошибаюсь, – напомнила мать.
Спартак выехал со двора и направился к графским владениям. От студеного осеннего воздуха у него слезились глаза, а щеки горели румянцем. По обеим сторонам грунтовой дороги лежала опавшая листва, ярко сверкавшая под солнцем от обильной росы. Деревья стояли уже голые, на высоких ветвях вырисовывались на фоне синего неба опустевшие гнезда дроздов и соек. Мышь-полевка прошмыгнула через дорогу и скрылась в канаве.
Он повернул на дорожку, ведущую к сложенному из камня сараю, построенному на границе между двумя земельными наделами. Первый из них был засажен капустой, которой предстояло поспеть к зиме. Спартак взглянул на длинные правильные ряды коричневатых ростков, словно прочерченные по линейке, так что все бескрайнее поле напоминало гигантскую шахматную доску.
Оглядывая поле, Спартак вдруг заметил крестьянина, копавшего землю лопатой, и издали узнал его. Это был Тоньино Мизерокки. Спартак остановил велосипед, спрыгнул на землю и подошел поближе, осторожно ступая, чтобы не повредить грядки.
Завидев приближение Спартака, Тоньино призывно помахал ему рукой.
– Что случилось? – спросил Спартак, подойдя к нему.
– Дикобразы, будь они неладны, – ответил Тоньино, указывая на три длинных черно-белых иглы, валявшихся на меже.
Спартак увидел несколько выдернутых с корнем изжеванных ростков.
– Надо что-то предпринять, а то они здесь все уничтожат, – заметил он.
– Наверное, у них нора где-то поблизости, – предположил его друг. – Надо бы отравы подбросить.
– В сарае есть крысиный яд, – подсказал Спартак.
– Я хотел войти, но он заперт на замок, – возразил Тоньино, взглядом выражая другу свое удивление.
Двери сарая обычно просто подпирали колышком. Никто в деревне никогда бы не осмелился зайти в чужой сарай без спроса.
– В этих местах встречаются бродяги, – объяснил Спартак. – Они забираются в сарай переночевать, разводят там огонь, чтобы согреться. В прошлом году тут, по соседству, случился пожар, сарай сгорел вместе со всем содержимым.
Он вытащил из кармана ключ и отпер дверь. Целая туча потревоженных летучих мышей взметнулась над его головой с отчаянным писком. Тоньино с восхищением отметил, в каком образцовом порядке содержится в сарае разнообразный сельскохозяйственный инвентарь. Пол сверкал чистотой, нигде не было ни следа мышей или других грызунов.
– Настоящий дворец! – с восхищением воскликнул Тоньино.
– Просто хорошо оборудованный склад, – скромно отмел похвалу Спартак, протягивая ему ключ. – Распоряжайся, теперь все это твое. Постарайся выкурить отсюда этих вредителей.
– Можешь на меня положиться. Я тебе по гроб жизни обязан, – тихо признался Тоньино.
Спартаку очень хотелось спросить, как поживает Маддалена, но он сдержался.
– Увидимся на днях, – сказал он вслух.
– Я хочу тебя познакомить со своей женой, – удержал его Тоньино, с подчеркнутой гордостью произнося последнее слово.
Спартак сделал вид, что торопится. Он вытащил часы и проверил время.
– Уже восемь. В девять мне надо успеть на поезд, я еду в Форли. Увидимся, – вновь попрощался он, оседлал велосипед и уехал, стараясь как можно быстрее крутить педали.
Перед отправлением на вокзал ему нужно было еще успеть переговорить с управляющим.
Он неотступно думал о Маддалене, вспоминал ее огромные фиалковые глаза, ее стройную, хрупкую фигурку, ее горделивую замкнутость. Потом вообразил ее в постели с Тоньино и тотчас же устыдился собственных мыслей. Спартак вытащил из-под фуфайки подложенный на грудь для тепла лист газеты. Ему необходимо было ощутить всем телом свежий утренний холодок.
Внезапно у него за спиной послышался гудок автомобиля. Спартак съехал к обочине, чтобы дать дорогу машине. Клаксон продолжал гудеть, не умолкая, пока черная с ореховыми панелями «Изотта-Фраскини» не обогнала его, после чего резко затормозила и развернулась поперек дороги, подняв целое облако пыли.
Спартаку пришлось остановиться на полном ходу, чтобы не врезаться в дверцу машины, которую прекрасная супруга графа Ардуино как раз начала открывать.
– Добрый день, господин помощник управляющего. – Она вышла из лимузина и приветствовала его ослепительной улыбкой.
Не на шутку испугавшись возможного столкновения, Спартак чуть не задохнулся от злости. Он готов был обрушить ей на голову все ругательства, которые знал.
– Графиня желает, чтобы я разбился насмерть? – еле сдерживаясь, осведомился он.
– А вы всегда так быстро ездите? – в свою очередь, спросила графиня. Она явно намеревалась пофлиртовать с ним. Одетта стояла, скрестив руки на груди, где поблескивала уже знакомая ему брошка в форме розы, и с загадочной усмешкой смотрела на него.
– Только когда это необходимо, – ответил он, вновь садясь на велосипед.
– А вы не могли бы сделать для меня исключение, господин помощник управляющего? – Ее ангельский голосок не вязался с вызывающей внешностью.
Графиня Сфорца, безусловно, была самой красивой женщиной, какую ему когда-либо приходилось видеть, хотя губы у нее были, пожалуй, слишком алыми, ногти – слишком длинными, а духи – чересчур пряными.
– Чем я могу быть полезен госпоже графине? – Спартак старался казаться любезным.
– Мы же намеревались вместе совершить верховую прогулку. Разве вы забыли? – сказала она, грациозным жестом взяв его под руку.
– Не в обиду будь сказано, я всего лишь слуга госпожи графини и в этом качестве намерен пребывать по возможности дольше. Поэтому считаю своим долгом как можно лучше исполнять возложенные на меня обязанности.
– Несмотря на свое крестьянское происхождение, вы, как я погляжу, умеете грамотно выражать свои мысли, – с довольным видом заметила Одетта. – Это дает мне основание полагать, что такой человек, как вы, в состоянии по достоинству оценить приглашение благородной дамы. – Она явно не собиралась отступать.
– Слишком много чести для меня, синьора. С вашего позволения, мне необходимо попасть в Форли, на ярмарку племенного скота. Как видите, ничего общего с романтической верховой прогулкой.
Еще вчера, при первой встрече, Спартак понял, что графиня непременно попытается втравить его в беду. Он сам мечтал стать богатым синьором, но инстинктивно не доверял господам, прекрасно зная, что они, как говорили его односельчане, «сладко поют, да больно бьют».
– Племенной скот моего мужа не пострадает, если вы забудете о нем хоть на денек, – возразила Одетта, крепко уцепившись за его локоть.
Спартак огляделся по сторонам в надежде обнаружить что-нибудь или кого-нибудь, кто вытащил бы его из этой передряги. «С каким лицом, – спрашивал себя Спартак, – предстану я перед управляющим и сообщу, что отправляюсь на прогулку верхом с графиней, вместо того чтобы работать?» В глазах крестьян такого рода поведение считалось крайне предосудительным. В то же время мысль о романе с Одеттой льстила Спартаку, хотя, на его вкус, графиня вела себя что-то уж больно резво.
Он одарил ее самой наглой из своих улыбок.
– Почему бы вам не присоединиться ко мне в Форли? Вы могли бы найти там немало интересного для себя, – произнося эти слова, Спартак сразу почувствовал, что выбрал неверный путь.
– Ну, так поехали вместе! – живо предложила она, ловя мяч на лету. – Садитесь в машину.
– Исключено. Здесь все друг друга знают и любят сплетничать, – отказался он.
– Я подожду вас на площади, – улыбнулась Одетта, забираясь в машину.
Войдя в контору управляющего, Спартак застал его, как всегда, за письменным столом.
– Вас искала графиня Сфорца, – такими словами встретил его Серджо. Вид у него был слегка озабоченный.
– Я ее встретил по дороге. Потому и опоздал. Она хотела, чтобы я поехал с ней кататься верхом, – честно признался Спартак.
– Дорогой мой мальчик, вам с женщинами чертовски везет, но в данном случае не позавидуешь. Только подумайте, как это может воспринять граф Ардуино, если узнает.
Спартак ничего не сказал в ответ.
– Я еду на ярмарку в Форли, – объявил он. – Вернусь к полудню.
– Стало быть, никаких верховых прогулок. Вот и хорошо, – кивнул управляющий, облегченно вздыхая. – Должен вам сообщить, что минуту назад мне звонил граф. Он говорит, что тоже хочет поехать в Форли. Я отвезу его в своей машине. Предлагаю встретиться на рынке в полдень. Пообедаем вместе в ресторане «У ангела».
– Что плохо началось, то уж точно добром не кончится, – пробормотал Спартак, выходя из конторы.
Управляющий так и не понял, что он имел в виду. Сам Спартак уже ломал голову над тем, как выбраться из этой заварухи. Он-то думал, что Форли станет для него лазейкой, а оказалось, что там его ждет западня.
