Текст книги "Корсар и роза"
Автор книги: Ева Модиньяни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)
Глава 4
Живя в одном доме с родителями, хранить некоторые вещи в секрете просто невозможно. Помпео и Джентилина Мизерокки очень скоро догадались, что их несчастный сын вместо жены завел у себя в доме куклу. По вечерам они слышали, как Тоньино поднимается на чердак, чтобы провести там ночь, а по утрам украдкой пробирается обратно в спальню. Он казался спокойным и довольным жизнью, но родители тревожились за него. Им было известно о странностях Лены, но они и представить себе не могли, что эта девушка способна так повлиять на поведение их единственного сына.
Из девяти детей, родившихся в семье Мизерокки, в живых остался только Тоньино. Господь прибрал остальных одного за другим на первых месяцах жизни. Последним появился на свет Антонио. Вопреки всем болезням и прочим напастям, он вырос здоровым и сильным. Война едва не отняла его у родителей, но волею судеб ему удалось выжить. И вот теперь, состарившись, чета Мизерокки полагала, что имеет право рассчитывать на дюжину внучат. Однако откуда же взяться детям у человека, который спит один на чердаке?
Пребывая в полном отчаянии, старики не решались заговорить о противоестественной ситуации даже между собой и лишь обменивались многозначительными взглядами. Им и этого было довольно, чтобы понять друг друга. Положение становилось совершенно невыносимым. А ведь Лена, вопреки своей репутации, вела себя тихо и смирно, была к ним внимательна, странности ее поведения стали после замужества проявляться не так, как раньше. Покончив с работой по дому, Лена усаживалась в тенистом уголке двора и принималась за чтение. Вся кухня наполнилась книгами, которые она брала почитать у кузнеца. Двум старым крестьянам, едва умевшим читать и писать, такое поведение представлялось совершенно непостижимым.
Чего ищет их молодая невестка на покрытых убористым шрифтом книжных страницах? Этого они не в состоянии были даже вообразить. Порой, оставшись с Леной наедине, Джентилина пыталась проделать брешь в окружавшей ее стене молчания, но безуспешно: девушка еще больше замыкалась в себе, ощетиниваясь, как еж.
И вот однажды вечером, когда вся семья собралась за столом, старый Помпео не сумел сдержать переполнявшей его досады:
– Можно узнать, что вы двое намерены делать? – начал он, переводя гневный взгляд с сына на невестку. – Думаете, коли мы старики, так уж совсем из ума выжили? Мужу и жене положено спать вместе! Так заведено с тех пор, как стоит мир! Почему ты, Тоньино, ночуешь на чердаке?
Молодые продолжали молчать. Опорожнив свою миску с супом, Тоньино запил ее стаканом красного вина и рукавом рубашки вытер рот. Лена бросила на него умоляющий взгляд. Тоньино ответил улыбкой.
– Со всем уважением к вам, папа, позвольте заметить, что это наше дело, – ответил он спокойно.
Помпео побагровел от негодования.
– Разрази меня гром! – взорвался он. – Или ты один из тех, кому женщины противны, но мне в это что-то не верится, или позволяешь, как кукла деревянная, дергать себя за ниточки той, кому ты не нужен. Но, как бы там ни было, ты мой сын, живешь в моем доме, и я имею право знать, что происходит! – С этими словами Помпео изо всех сил грохнул кулаком по столу, так что посуда задребезжала.
Лена побледнела, да и сама Джентилина, много дней подбивавшая мужа на прямой разговор с сыном, теперь трепетала от ужаса, видя его в таком гневе. Только Тоньино по-прежнему сохранял спокойствие.
– Не знал я, что это ваш дом, – заговорил он, поворачиваясь к отцу. – Я-то думал, что это и мой дом тоже. Потому что с тех пор, как я себя помню, на этой земле я круглый год гнул спину. Верно, все свои заработки я отдавал вам, но полагал, что они все-таки принадлежат мне. По крайней мере я верил, что они дают мне право жить по своим понятиям, не отчитываясь перед хозяином. Как видно, я ошибся. Прошу прощения за причиненное беспокойство. Позвольте откланяться.
Он рывком поднялся из-за стола, с грохотом опрокинув стул.
– Пожалуйста, Лена, пойдем со мной. – Тоньино протянул ей руку.
Лена чувствовала себя кругом виноватой. Ведь именно она внесла раздор и смуту в доселе дружную семью. Отец с сыном поссорились исключительно по ее вине. Она дала слово матери и повторила свое обещание перед алтарем, но на деле так и не сдержала его. И только в эту минуту она поняла, что судьба подарила ей встречу с лучшим из людей на свете.
– Если кто-то и должен уйти, – пролепетала Лена, встав из-за стола и ухватившись за руку, которую протягивал ей Тоньино, – так это я. Простите, простите меня! – Ее слова утонули в рыданиях.
– Замолчи, – ласково проговорил ее муж. – Ты же еще совсем ребенок.
Этих простых слов оказалось достаточно, чтобы открыть старому Помпео Мизерокки глаза на истинную природу отношений, сложившихся между Леной и его сыном. Его возмущение угасло, он готов был взять все свои слова назад, но было уже поздно.
– Куда же ты пойдешь? – Помпео предпринял отчаянную попытку остановить сына. – Нет у тебя другой крыши над головой, кроме этой.
Сын ничего не сказал в ответ. Вместо этого он вновь обратился к Лене:
– Ступай наверх, свяжи наши вещи в узел, – властно приказал Тоньино.
Никогда раньше муж не разговаривал с ней таким тоном. Лена даже не представляла, что он на это способен. Она не посмела спорить и молча повиновалась.
Когда она вновь спустилась вниз, Тоньино уже выводил из стойла лошадь, запряженную в повозку. Джентилина, стоя на пороге кухни, горько плакала. Старик Помпео потихоньку призывал все мыслимые и немыслимые проклятия на собственную голову. Лена подошла к свекру и свекрови, чтобы попрощаться.
– Мне горько думать, что я причинила вам такую боль, – сказала девушка. – Вы были добры ко мне, приняли меня как родную дочь. Но клянусь вам, богом клянусь, я подарю вам внуков, и все наладится, – порывисто обещала она.
– Дай-то бог, – сквозь слезы сказала Джентилина. – Но куда же вы теперь пойдете, на ночь глядя?
– Мой дом там, где мой муж, – гордо ответила Лена, забрасывая на телегу узел с простынями и платьем.
– Забирайся наверх, малышка, – велел ей Тоньино.
Они отъехали от дома в сгущающихся ночных сумерках. Зажженный фонарь, подвешенный к задку повозки, раскачивался в темноте. Луна ярким светом заливала пыльный проселок, по нему ползли длинные тени. Лена сидела рядом с мужем, погруженная в молчание. Она придвинулась к нему поближе и взяла его под руку.
– Замерзла? – спросил Тоньино.
– Немножко, – призналась Лена.
Никогда до этой минуты ей не приходилось ощущать его так близко. Впервые Лена почувствовала, что от Тоньино приятно пахнет свежими стружками, и ей вдруг пришло в голову, что он и впрямь похож на могучее дерево, которому не страшны ни ранние заморозки, ни зимняя стужа, ни дожди, ни ветра. Да, Тоньино был силен и крепок, на его груди можно было укрыться от любых невзгод.
– Если тебе холодно, укутайся потеплее, – нетерпеливо произнес он.
– Мне довольно быть рядом с вами, – робко ответила Лена.
Ее охватили невеселые мысли. Она с тоской подумала о том, какие разговоры наутро пойдут по деревне, когда все узнают об их поспешном отъезде. Ей нетрудно было представить себе, как упивается сплетнями семейство Бальдини, что за гадости примется теперь распускать о ней Эрминия. Себе Лена желала только одного: никогда больше не видеть своих родственников, ни в чем не зависеть от них. Боже ее упаси когда-либо обратиться к ним за помощью. Они бы захлопнули дверь у нее перед носом, в этом у Лены не было ни малейшего сомнения.
– Мне хорошо рядом с вами, – повторила она твердо.
Они ехали неизвестно куда, ночью, но Лена не испытывала тревоги. Близость мужа вселяла в нее спокойствие и уверенность.
– Возьми одеяло. Нам еще ехать и ехать, замерзнешь, пока доберемся до места, – настаивал он.
– А куда мы едем? – с любопытством спросила она.
– В Луго, – ответил Тоньино.
– Почему именно в Луго? – всполошилась Лена.
Вся ее твердая решимость мигом улетучилась.
– У меня в городе живет друг. Прошлым летом он предлагал мне работу, но я отказался: зачем, думал, раз у меня своя земля есть. Но теперь…
– Какую работу? Какой друг? – Лена страшилась услышать знакомое имя.
– Буду работать в поместье графа Сфорцы, если, конечно, мой друг Спартак Рангони еще не передумал.
Глава 5
Лена внезапно отпрянула от мужа, вскочила и прямо на ходу спрыгнула с повозки. Не удержавшись на ногах, она упала и покатилась по траве у обочины дороги. Тоньино остановил лошадь, слез на землю и подбежал к ней.
– Ты что, совсем с ума сошла? – вскрикнул он, склоняясь над женой, чтобы убедиться, что она ничего себе не повредила.
– Не больше, чем раньше, когда замуж за вас шла, – ответила Лена срывающимся от злости голосом.
– Вот именно, – кивнул он, помогая ей подняться с земли. – Но будет лучше, если ты мне растолкуешь, что к чему.
– Не о чем тут толковать. Я в Луго не поеду. Вот и все, – объявила она.
– Ты только что сказала моей матери, что твой дом там, где твой муж. Быстро же ты передумала. И что я, по-твоему, должен теперь делать? – Тоньино был в отчаянии.
Эта девчонка, с каждым днем все больше расцветавшая у него на глазах подобно удивительному, волшебному цветку, украла у него душевный покой и лишила привычного равновесия. Тоньино был без памяти влюблен в Лену, влюблен так сильно, что не решался к ней прикоснуться. Он даже сомневался, сумеет ли когда-нибудь сделать ее своей, боясь чуть ли не осквернить ее прикосновением, и почитал за честь видеть, как она расцветает под его любовным и заботливым приглядом. Всего этого Тоньино никогда бы не сумел объяснить своим родителям. Только сейчас он начал осознавать, что вмешательство его отца не было злонамеренным. Но в тот момент бесцеремонное вторжение в их с Леной личную жизнь привело его в неистовую ярость, ослепило и подтолкнуло к опрометчивому решению, о котором, как он теперь понял, ему еще, возможно, предстояло пожалеть.
Его дружба с молодым Рангони завязалась на базаре в Луго, где Спартак торговал плетенными из камыша корзинами, а Тоньино – зеленью и сезонными фруктами. Так уж получилось, что их места за рыночным прилавком оказались по соседству друг с другом, и в базарный день, когда выдавалась свободная минутка, они стали иногда перекидываться парой слов. Эти краткие беседы переросли в искренние дружеские отношения. Спартак, хоть и был на шесть лет моложе, обладал удивительной для его возраста внутренней зрелостью. Он был умен, честен и верен дружбе.
Тоньино, нелюдимый и замкнутый от природы, стал еще более угрюмым из-за перенесенного увечья, но в Спартаке обрел товарища, перед которым можно было излить душу. Друзья мало говорили о политике и никогда о женщинах: оба вели себя сдержанно на этот счет. Зато их объединяла любовь к земле.
– Знаешь, за что я не люблю свое ремесло? – рассуждал Тоньино. – Если не сумею все продать за один базарный день, я теряю и заработок, и товар. Он портится, и его приходится выбрасывать. Стало быть, я дважды в убытке. Всякий раз, как снимаю с дерева спелый персик, такой сочный и вкусный, у меня настроение пропадает: ведь если его с ходу не продать, он сгниет. Какой в этом смысл? Должен же быть способ его сохранить хотя бы на несколько дней. Понимаешь, что я имею в виду, Спартак?
– Кто же тебя может понять лучше, чем я? – горячо подхватывал Спартак. – Земля у нас плодородная, но мы не умеем использовать ее как следует. Мы очень отстали от других стран, и об этом приходится только сожалеть, потому что и у нас в Италии есть свои светлые головы.
Такие разговоры укрепляли объединявшее их чувство дружбы и взаимного уважения. Это привело к тому, что Спартак стал иногда приезжать в Котиньолу навестить Тоньино. Во время одного из своих визитов он случайно увидел Лену и сразу же влюбился в нее.
Он, конечно, ни словом не обмолвился об этом другу, а тот, в свою очередь, ничего не сказал о своей помолвке. Как-то Спартак рассказал, что его наняли помощником управляющего сельскохозяйственными угодьями графа Ардуино Сфорцы, а через некоторое время предложил и самому Тоньино работу в графском имении.
– Почему бы тебе тоже не приехать в Луго? – спросил он.
– Ты же сам понимаешь. Я, благодарение богу, могу работать на своей земле. Какой мне смысл идти на заработки к графу?
– Ты бы узнал много нового, научился бы кое-чему.
Тоньино долго колебался, размышляя о приглашении друга, спрашивая себя, сможет ли отец в одиночку, без его помощи, вытянуть на себе полевые работы. Окончательно отказаться от предложения Спартака, соблазнительного, но практически неосуществимого, его заставила женитьба. Отныне Лена занимала все его мысли.
По вечерам и в праздничные дни, вместо того, чтобы отправиться в кабачок, как все остальные крестьяне в селении, Тоньино оставался дома с женой, и она читала ему вслух отрывки из романов, порой спотыкаясь на незнакомом слове и спрашивая у него объяснений, которых он не в состоянии был дать, и поэтому купил подержанный толковый словарь. Они искали слова вместе, и в такие минуты Лена бросала на него взгляды, полные благодарности и какой-то особой нежности, словно восполняя отказ в других удовольствиях, которых он, впрочем, и не требовал. Между ними установились близкие, доверительные отношения и даже своего рода чувство сообщничества.
Тоньино знал, что настанет день, когда Лена раскроет ему свои объятия, и одного этого ему было достаточно. По крайней мере, он сам хотел в это верить, хотя в действительности глубоко страдал от навязанного самому себе воздержания, страдал так сильно, что временами ему начинало казаться, будто все знают о его несостоятельности как мужа и как мужчины. А ведь как было бы просто сделать ее своей. Тоньино понимал, что он в своем праве, но сознательно, пусть и с мучительным трудом, отказывался им воспользоваться. Переживаемые терзания привели его на грань нервного истощения, и первого же неловкого намека со стороны отца оказалось довольно, чтобы вызвать взрыв негодования.
А теперь и Лена вдруг заартачилась, как упрямый ослик, отказываясь следовать за ним.
– Почему ты не хочешь ехать? Назови мне хоть одну причину, одну-единственную, но уважительную! И тогда я немедленно отвезу тебя обратно домой и попрошу прощения у папы, – говорил он, тряся ее за плечи.
Лена не ответила. «Луна, разгонявшая мрак ночи, наверное, льет свой свет и на город Луго, где живет Спартак, – подумала она. – Что будет, если мы снова встретимся?» Не могло быть и речи о том, чтобы рассказать Тоньино о ее несостоявшейся любви. Лена никогда бы не позволила себе так его унизить. Она взглянула на мужа. Да, он непривлекателен, но зато он такой сильный, такой терпеливый и великодушный. Никто, кроме него, никогда не был с нею так добр и нежен.
Растроганная до слез, Лена тихонько провела рукой по его запавшей от старой раны щеке. Впервые за все время замужества она осмелилась его приласкать.
– Бедный Тоньино. Сколько вам приходится переносить из-за меня, – нежно прошептала она.
– Я не бедный, и твоя жалость мне не нужна, – рассердился Тоньино и резко оттолкнул ее, потому что робкая ласка Лены заставила его задрожать от волнения.
Лена вновь придвинулась к нему и обвила руками его шею. Ей казалось, что если она не отдастся мужу прямо здесь и сейчас, на пыльной проселочной дороге, то рано или поздно уступит Спартаку: ведь сама судьба как будто толкала их друг к другу. Приблизив лицо к лицу мужа, Лена поцеловала его. Она почувствовала, как он весь напрягся.
– Я хочу стать вам женой по-настоящему, – прошептала Лена.
В эту минуту Тоньино охватило безумное желание во все горло закричать от радости. Как было бы прекрасно в эту холодную октябрьскую ночь, прямо под звездным небом овладеть Леной и любить ее. Это было бы так просто и прекрасно, ведь он и сам только об этом и мечтал!
– Еще не время, – сурово произнес он вслух, безотчетно и смутно ощущая, что Лена чего-то недоговаривает. Тоньино слишком сильно ее любил и не хотел, чтобы какая-то тень омрачила их отношения.
– Почему? – обиделась Лена.
– Ты мне так и не сказала, что же тебе мешает поехать со мной в Луго, – упрямо напомнил Тоньино, отстраняясь от нее.
Лена вновь взобралась на телегу, подавленная и униженная.
– Потому что я дура, – ответила она. – Просто мне страшно начинать новую жизнь.
– Раз я здесь, рядом с тобой, ты ничего не должна бояться, – заверил ее Тоньино, в свою очередь забираясь в повозку.
Они продолжили путь. На душе у Тоньино скребли кошки: он понял, что Лена что-то от него скрывает.
Глава 6
– Mala tempora currunt [10]10
Настали скверные времена ( лат.).
[Закрыть], – изрек нотариус Беллерио. – В недалеком будущем несчастной Италии придется проглотить немало горьких пилюль, и особенно достанется вам, молодым. Кавалер Бенито Муссолини – беспринципный демагог, одержимый жаждой власти. Когда народ лишают свободы слова и права мыслить самостоятельно, можно считать, что нация мертва. Ты помнишь, дорогой Спартак, что говорил Вольтер?
– «Я не разделяю ваших взглядов, но жизнь отдам за то, чтобы вы могли высказать их свободно», – процитировал молодой человек.
– Не удивлюсь, если в скором времени Вольтер будет объявлен опасным смутьяном и само его имя исчезнет из учебников истории, – продолжал старый нотариус. – Пойми, этот мошенник взял страну за горло и держит ее в кулаке. Всем нам полагается его слушать, верить ему и сражаться за него. Тебе кажется достойным подобный образ жизни?
– С вашего позволения, господин нотариус, я ведь простой крестьянин. У нас в деревне и солнце светит, и дождь идет не по законам фашистского режима. Стало быть, для нас ничего не меняется. Коров доить надо каждый день, хлеб созревает к осени, виноград хорош, когда дождей выпадает мало. И все это повторяется из года в год с незапамятных времен, вне зависимости от политики кавалера Бенито, – сказал в ответ Спартак.
– Значит, тебе глубоко плевать на режим? О боже, – тотчас же спохватился старик, – до чего же фашисты испоганили наш несчастный язык! «Глубоко плевать» – это же их любимая фраза! Ты ведь и сам так говоришь, уж признавайся! – поддел он Спартака.
– Я только говорю, что политика меня не касается. Король и его свита, Муссолини и его чернорубашечники далеки от нас, как луна от земли, – спокойно возразил молодой человек, пожимая плечами.
– Блаженна молодость в своем неведении! – воскликнул старый мудрец. – Что касается меня, я бросаю все и уезжаю в Америку с моей Джачинтой. Там я, по крайней мере, смогу умереть, не теряя своего достоинства.
Нотариус Беллерио, человек энциклопедически образованный и всей душой ненавидевший Муссолини, был владельцем десяти гектаров земли, которые семья Рангони обрабатывала исполу. И вот сейчас Спартак приехал к нему в Болонью, чтобы внести арендную плату за полгода. Рангони были честными арендаторами, представляемые ими счета всегда были верны до последнего чентезимо. Спартак вырос на глазах у нотариуса, вызывая его восхищение своим умом и основательностью. Когда молодой Рангони навещал его, старик с удовольствием угощал юношу чашкой горячего шоколада, вел с ним беседы о литературе и философии, расспрашивал об учебе и планах на будущее. Спартак жадно впитывал каждое слово, услышанное от нотариуса, даже когда не понимал до конца их смысла. А уж горячий шоколад, которым его угощала Джачинта, можно было смело назвать божественным нектаром.
Джачинта служила у нотариуса экономкой и жила в его большом доме позапрошлого века под Двумя Башнями [11]11
Старинные башни Азинелли и Гарисенда являются символом города Болоньи.
[Закрыть], где проживали и держали нотариальную контору уже три поколения семьи Беллерио. Сама она родилась в Предаппио, то есть была землячкой Муссолини, и гордилась тем, что знала донну Рашель [12]12
Гражданская жена Муссолини.
[Закрыть]еще в те времена, когда та перебивалась с хлеба на воду, как и все остальные обитатели местечка. Джачинта вошла служанкой в дом Беллерио, едва ей исполнилось тринадцать. Теперь ей было уже около тридцати, но она все еще выглядела молоденькой девушкой с пышными формами, гладкой и мягкой, как масло, кожей, громадными и томными черными глазами. Все местные сплетники хором утверждали, что нотариус, бездетный вдовец, сделал ее своей любовницей, но эти толки не находили подтверждения. Зато было точно известно, что два брата Джачинты эмигрировали в Америку много лет назад и, по слухам, сколотили там состояние, открыв процветающий итальянский ресторанчик. Все эти годы братья настойчиво звали ее к себе, справедливо полагая, что Джачинта, великая мастерица замешивать и раскатывать макаронное тесто, пригодится им в работе. Но Джачинта так и не смогла решиться на отъезд: у нее не хватало духу оставить бедного нотариуса одного.
Однако теперь старый специалист, похоже, вознамерился пересечь океан вместе с ней.
– Вы действительно решили уехать? – насторожился Спартак.
– Я закрываю контору, продаю землю, дом, машину. Сажусь в Генуе на ближайший пароход и через неделю с небольшим буду в Нью-Йорке, – решительно заявил нотариус Беллерио.
Джачинта вошла в кабинет, где двое мужчин были поглощены беседой. Белоснежный фартук с нагрудником, повязанный поверх темного платья, подчеркивал ее роскошный бюст и тонкую талию.
– Хочешь еще чашку? – спросила Джачинта молодого человека, поднимая над столом серебряный кофейник.
Спартак кивнул скорее из вежливости, чем из любви к сладкому. В воздухе запахло чем-то куда более аппетитным, чем шоколад. Ему было двадцать лет, и он чувствовал, что мир принадлежит ему. Иногда ему казалось, что стоит лишь протянуть руку, чтобы взять все, что захочется. Надо только не упустить свой шанс, вовремя распознать удачу. И вот сейчас он понял, что великий момент настал. Времени на размышление не было, и он бросился вперед, как с обрыва в речку.
– Если вы решили продать землю, я бы хотел ее купить, – выпалил Спартак единым духом.
Старый нотариус с улыбкой подмигнул юноше.
– Я для того и начал разговор, – пояснил он. – Цену этим десяти гектарам ты знаешь сам. А я знаю, что у вас отложены деньги, вырученные плетением корзин.
Спартак кивнул. Изготовление и продажа корзин из камыша стали прибыльным занятием для семейства Рангони. Все началось, когда Спартак едва вышел из детского возраста. Он сам придумал себе это дело, чтобы иметь возможность оплачивать учебу. Долгими зимними вечерами, пока его ровесники играли или бегали в кино, Спартак плел корзины и продавал их на рынке. За пару лет, поскольку круг клиентов все больше расширялся, а заработки начинали оказывать заметное влияние на семейный бюджет, мальчик сумел вовлечь в свое прибыльное дело родителей и сестру.
– У нас действительно отложены деньги. Но их не хватит, чтобы сразу выплатить всю сумму, – честно предупредил Спартак.
– Знаю, знаю. Мало денег, зато доброй воли хоть отбавляй, – усмехнулся нотариус.
– Давайте так сделаем, – предложил молодой человек. – Подскажите мне сами, как я должен действовать. Мне эта земля позарез нужна, вы же знаете. Как вспомню, сколько пота мы на ней пролили, так мне начинает казаться, будто она отчасти вроде бы уже и наша.
– Только не надо выжимать из меня слезу. Я организую тебе ссуду в моем банке. А сейчас допивай свой шоколад, – добродушно-ворчливым тоном ответил нотариус Беллерио.
– Банки берут высокий процент, – заметил Спартак, опустошая чашку.
– Ты же не из тех, кто хочет, чтобы и жена была хмельна, и бочка полна вина. Нужен тебе льготный кредит, добивайся его сам.
Было ясно как божий день, что старый чудак твердо намерен продать землю, но не абы кому, а достойному. Он бы скорее умер, но не допустил бы, чтобы его земля попала в руки фашистов или их прихвостней. Наконец они вплотную перешли к разговору о цене. Оба стремились не прогадать, каждый лил воду на свою мельницу.
– Вы же богаты. – Спартак старался использовать чувство привязанности, которое питал к нему старик. – Плюс-минус десять тысяч лир для вас погоды не сделают.
– Я вижу, ты заблуждаешься на мой счет. Думаешь, я в богатстве родился, и все, что у меня есть, унаследовано. Позволь тебе заметить, что не все так просто. Я всю жизнь трудился, точно так же, как и ты, и твоя семья. Но вот теперь, когда мне стукнуло семьдесят и ни детей, ни родственников у меня нет, я хочу забрать весь свой капитал и истратить его в свое удовольствие. Так что минус десять тысяч для меня тоже имеют значение. Даю тебе скидку в две тысячи, и не будем больше об этом говорить.
– Пять, господин нотариус. При скидке в пять тысяч вы все равно внакладе не останетесь, – заверил его молодой человек.
– Ну уж нет, так дешево ты от меня не отделаешься. Даю четыре тысячи скидки, а сверху накину вот это, – с этими словами он вытащил из жилетного кармана свои серебряные часы. – Это «Вашерон-Константен». Они твои. Наконец-то перестанешь морочить людям голову своим пустым карманом.
Спартак покраснел, как ребенок.
– Я же тебя знаю как облупленного, – продолжал старик. – Тебе же смерть как хочется заиметь собственные часы. Я купил себе прекрасный швейцарский хронометр. А посему забирай эту «луковицу», и будем считать, что мы в расчете.
Договор был скреплен рукопожатием. Нотариус пересел за письменный стол, чтобы составить купчую, а потом взялся за телефон. Он позвонил в банк и от своего имени поручился за платежеспособность Спартака Рангони в отношении ссуды, которую тот хотел получить. Оформление переуступки прав на собственность заняло всю вторую половину дня. Выйдя на улицу, Спартак направился к вокзалу. Ему казалось, что он летит по воздуху. На ходу он поминутно хватался за жилетный карман, чтобы удостовериться, что часы на месте.
Когда Спартак сел в поезд до Луго, солнце было уже на закате. Он прижимал к груди акт о приобретении земли и пухлую пачку банковских векселей. Какой незабываемый день! В этом огромном мире у него наконец-то появился свой кусок земли, его собственной земли, и никто никогда ее у него не отнимет. Он был молод, здоров, силен, как бык, у него был диплом агронома, за годы учебы он накопил знания, которые теперь можно было применить на практике, чтобы удвоить, а то и утроить урожай на своей земле.
Вагон, в котором он ехал, был практически пуст, и Спартак, прижавшись лбом к оконному стеклу, следил за убегающей назад чередой полей, поросших люцерной и многоцветным райграсом. Он смотрел на проносящиеся мимо побеленные известью хлева, куда уже загнали скотину на ночь, на крестьянские дома, окрашенные в розовые тона последними лучами заходящего солнца, и чувствовал себя самым счастливым на свете. «Что куплено, то нажито», – с гордостью повторял он про себя, глядя на цветущую плодородную долину, расстилавшуюся за окном, как на женщину, давно желанную и наконец-то сказавшую ему «да». Поезд мчался вперед, и в перестуке колес Спартаку чудился ликующий припев: «Твоя, твоя, твоя, твоя, твоя».
Конечно, нотариусу Беллерио хорошо рассуждать. Король, Муссолини, фашисты, социалисты, политическая борьба и злоупотребление властью – вся эта чепуха лично его оставляла совершенно равнодушным. Как бы ни обернулось дело на политической арене, кушать людям все равно надо каждый день, стало быть, тот, у кого есть земля, внакладе не останется.
Он сошел с поезда в Луго, отвязал велосипед, оставленный у стального колышка, сел на него и отправился домой.
– Земля наша! – Спартак с победным криком ворвался в кухню, уже освещенную керосиновой лампой. – Я купил сегодня землю у нотариуса Беллерио. Он все распродает и уезжает в Америку, – торопливо объяснил он, захлебываясь от возбуждения и веером раскладывая по столу бумаги, свидетельствующие о собственности на землю.
Его мать помешивала похлебку в котелке над огнем. Услыхав слова сына, она в страхе перекрестилась и, подняв глаза к небу, воскликнула:
– Боже милостивый! Что ты такое говоришь? Что случилось?
Отец и сестра были заняты плетением корзин. Они уставились на Спартака в растерянности, не в силах ухватить смысл только что сказанных им слов. Спартак иногда делился с родными своими планами относительно покупки земли, и эти планы никак нельзя было назвать воздушными замками, поскольку их скромный счет в банке рос и округлялся каждый месяц. А теперь к обычным доходам добавилось еще и жалованье, которое Спартак получал в качестве помощника управляющего в графском именье. Он не тратил ни чентезимо и все откладывал. Однако до покупки земли им было еще очень далеко.
– Ты, часом, не бесовщину ли какую затеял? – подозрительно спросила мать, прекрасно, впрочем, знавшая о порядочности и благоразумии своего сына.
– Все по закону, поверьте мне. Нотариус торопился продать, и я был бы круглым дураком, если бы упустил такой случай. Я даже поторговался и немного сбавил цену, а Беллерио мне помог получить ссуду в банке в Болонье. Я все точно рассчитал. Выплатим долг за год, не больше, – обещал Спартак.
– Но ведь это векселя! – воскликнул его отец, в ужасе тыча пальцем в разлетевшиеся по столу бумаги.
Миранда, двенадцатилетняя сестренка Спартака, радостно улыбнулась. Она обожала брата и считала его способным на великие дела.
– У кого долги, у того и честь, – возразила мать, одобрительно кивнув Спартаку. – Раз моему сыну дают деньги в долг, значит, ему доверяют.
– Прошу вас только об одном: никому ни слова. Никто не должен знать, что теперь мы хозяева земли, – предупредил молодой человек.
В этот вечер Спартак пошел на танцы. Ему хотелось повеселиться, дать выход накопившейся радости.
В Луго был кабачок, прилепившийся под старинной городской стеной, где по вечерам играл оркестрик и молодежь отплясывала до рассвета.
Спартак, когда был еще мальчишкой, часто взбирался на городские стены, густо поросшие каперсами, собирал плоды и сбывал их в местные ресторанчики. Владельцы охотно их покупали, уверяя, что местные каперсы по вкусу намного превосходят привозные с юга. Взобравшись на стену, он с высоты наблюдал, как молодежь танцует во дворе кабачка, как по углам целуются парочки, как завязываются романы, и спрашивал себя, сможет ли сам, когда вырастет, позволить себе провести здесь вечерок.
И вот его час настал. В кабачке Спартак познакомился с Альбертой. Она отплясывала на площадке с лихостью настоящей танцовщицы. Их познакомил Эмилио Гельфи, владелец автотранспортной конторы, друг Спартака, пригласивший его за свой стол.
У Альберты было маленькое, покрытое веснушками личико сердечком, живые, веселые глаза, короткие, завитые по моде волосы, низкий, с хрипотцой голос. Спартак знал, что ей двадцать пять лет и что она работает учительницей в городской начальной школе в Луго. С ней были две подружки, тоже учительницы. Каждая была с кавалером.
– Как это ты сегодня решился покутить? – спросил Эмилио, удивленный появлением Спартака в ресторанчике.
– Чего на свете не бывает! Раз в жизни и курица петухом споет, – уклончиво, как всегда, ответил тот.
