Текст книги "Корсар и роза"
Автор книги: Ева Модиньяни
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)
Глава 4
Скорбная весть настигла Тоньино и Лену в нескольких километрах от Котиньолы. Лена узнала своего брата Аттиллио, яростно крутившего педали велосипеда им навстречу.
– Что случилось? – спросила она с беспокойством, забыв даже поздороваться.
– Твой отец, – ответил Аттиллио, обращаясь к Тоньино.
Тот почувствовал, как ледяная рука сжала ему сердце, уронил вожжи и побледнел.
– Мой отец? – ошеломленно повторил он.
– Вчера он лег спать, и все было в порядке. А сегодня утром так и не проснулся, – принялся объяснять брат Лены. – Я поехал вас предупредить.
Тоньино слез с телеги.
– Дай мне свой велосипед, так я скорее доберусь до дому.
Несколько километров, отделявших ее от Котиньолы, Лена проехала в обществе брата, севшего править телегой вместо Тоньино, и по дороге узнала от него подробности печального происшествия.
Когда она вошла во двор дома Мизерокки, ее там уже поджидала вся ее семья: отец, сестра, братья, их жены и дети. Они окружили ее и принялись выражать соболезнования, а Лена принимала их, хотя в глубине души была больше встревожена состоянием Тоньино, чем опечалена смертью свекра.
– Подумать только, ведь мы готовились к такому прекрасному празднику! – восклицала Эрминия, обнимая ее с пылом, которого Лена в ней не подозревала.
Да, она постарела, ее воинственная и злобная старшая сестра. Волосы поседели, не хватало нескольких зубов. Лена из вежливости обняла ее в ответ, искоса наблюдая за отцом, державшимся в стороне. Он тоже постарел и больше ничем не напоминал того буйного и свирепого грубияна, каким запомнился ей.
– Какая ты нарядная! – заметила между тем Эрминия, жадно меряя ее взглядом с головы до ног. – Прямо настоящая горожанка!
Язык у Эрминии немного заплетался, от нее несло винным перегаром. Лену это не удивило. Многие крестьянки, ожесточившиеся из-за нелегкой жизни, в конце концов начинали искать утешения в бутылке.
Потом она обратила внимание на Луиджию, младшую дочь Эрминии. У нее был огромный живот, который не могла скрыть длинная, до полу, мантилья.
– Я не знала, что ты вышла замуж, – сказала Лена, подходя к племяннице.
– Ошибаешься! – вскричала Эрминия, даже не пытаясь сдержаться. – Вернее, это отец наш небесный ошибся. Вместо того чтобы послать детей тебе, раз уж у тебя муж есть, вот, полюбуйся, сделал подарочек этой дурище!
– Мне очень жаль, – прошептала Лена на ухо племяннице, обнимая ее. – Он женится на тебе?
– Он сбежал во Францию, – с кривой усмешкой ответила Луиджия.
Она явно примирилась с судьбой и не беспокоилась из-за своего состояния. Она была не первая и не последняя жительница деревни, которой приходилось рожать без мужа. В округе было немало женщин, имевших по нескольку детей от разных мужчин, и никто не устраивал особого шума по этому поводу.
Один из племянников Лены выпряг лошадь из оглобель и отвел ее в стойло. Лена почувствовала на себе взгляд отца и подошла к нему. Он казался усталым и подавленным.
– Отлично выглядишь, – заметил Пьетро, впрочем, даже не пытаясь ее обнять.
– А вы как поживаете? – спросила Лена.
– Лучше, чем Помпео. Подумать только, ведь он был моложе меня. – Пьетро говорил севшим от страха голосом, сокрушенно качая головой.
Все так и остались стоять во дворе, на ледяном ветру, неловко поглядывая друг на друга.
– Почему бы вам не войти в кухню? – предложила Лена, проходя вперед. – Я пойду поднимусь к мужу.
Ее племянники тем временем разгрузили телегу и теперь готовы были отнести поклажу в дом.
Она поднялась по деревянным ступеням и робко переступила порог спальни родителей мужа. Тело Помпео Мизерокки, облаченное в выходной костюм, покоилось на кровати. На ночном столике горела восковая свеча. Зеркало над комодом было затянуто белой кисеей. Тоньино стоял выпрямившись в ногах постели, его мать сидела рядом с телом мужа, завернувшись в черную шаль.
Лена подошла к мужу и взяла его за руку.
– Он даже не успел порадоваться нашей встрече, – с болью произнес Тоньино, думая об отце.
В комнате стоял пронизывающий холод. Лена поежилась. Отпустив руку мужа, она подошла к свекрови, наклонилась и поцеловала ее.
– Пойдемте вниз, мама. Здесь так холодно, – прошептала она.
– Я не могу оставить его одного, – ответила Джентилина. – Дорогой мой Помпео, вчера вечером он так радовался, зная, что сегодня вы приедете нас навестить. Когда я потушила лампу, он мне сказал: «Джентилина, завтра приедут наши дети. Это будет прекрасное Рождество». Это были его последние слова. Его последняя мысль была о вас. После обеда он мне помог лепить вареники, а к вечеру до того устал, что как лег в постель, так сразу и уснул. Я еще долго не могла заснуть, но так и не заметила, как он перестал дышать. Думаю, он и сам этого не заметил.
Лена грустно кивнула, а затем подошла к мужу и протянула ему свой платок, чтобы он вытер слезы. В этой комнате она чувствовала себя лишней. Наверное, Тоньино нужно было побыть наедине с матерью, чтобы вместе поплакать и разделить друг с другом горе, затронувшее только их двоих.
В дверях комнаты появилась Эрминия с одной из своих внучек. Обе несли тарелки с горячим бульоном.
Лена выскользнула из спальни и спустилась в кухню, где ее родственники уже начали открывать подарки, привезенные из Луго. Раздосадованная бесцеремонностью, с которой они хозяйничали в чужом доме, как в своем собственном, она обвела всех суровым взглядом.
– Спасибо, что помогли моей свекрови. Но сейчас, мне кажется, вам лучше уйти. Я потом приду вас навестить. Попозже, – сказала Лена, отсылая их прочь.
Вернулась Эрминия, неся в руках по-прежнему полные тарелки бульона. Джентилина и Тоньино отказались от еды. Дети жадно смотрели на привезенный Леной шоколад. Кое-кто уже успел набить себе карманы леденцами и мандаринами.
– Забирайте все, что хотите, – добавила Лена. – Нам праздновать нечего.
– И сало тоже? – спросила Луиджия.
У нее слюнки потекли при виде горшка, заполненного застывшим свиным салом, в котором виднелись дочерна прожаренные шкварки.
– А ты не боишься, что ребенок у тебя родится со шкварками под носом? – ядовито заметила Лена.
Бессовестная жадность родственников выводила ее из себя.
Они торопливо ушли, нагруженные пакетами. Только Пьетро Бальдини так и остался сидеть у очага, да Эрминия продолжала что-то помешивать в котле, подвешенном над огнем.
– Я готовила ягненка, – проговорила она, словно размышляя вслух. – Но, похоже, придется и его забрать домой.
– Вот и забирай, – ответила Лена и, сняв котелок с цепочки, протянула его сестре.
– Значит, увидимся сегодня вечером на оплакивании, – добавила Эрминия, прихватывая горячий котел тряпкой. – А вы, папа, идете со мной?
Пьетро, не отвечая, продолжал с понурым и мрачным видом сидеть у очага. Облегченно переведя дух, Лена закрыла дверь за сестрой и уселась на лавке напротив отца.
– Вы хотите со мной поговорить? – спросила она.
– И да, и нет, – пробурчал Пьетро.
– Что вас так беспокоит?
– Меня беспокоит, что я выдал тебя замуж против твоей воли, – признался он, неожиданно закипая гневом.
– А не поздновато ли для сожалений? Вам так не кажется? Но если это послужит вам утешением, я вам скажу, что счастлива с Тоньино, – спокойным голосом заверила его Лена.
– Но был же у тебя на уме другой, – возразил отец.
– Это в прошлом.
– Я свалял дурака, – продолжал Пьетро, все больше распаляясь досадой, – вот и прогадал. Этот парень из Луго, оказывается, и вправду не промах. Все вокруг только и говорят что о Спартаке Рангони.
– Мой муж – человек умный и степенный. Он никогда не напивается и уважает меня. Он меня очень любит. – Лена грудью встала на защиту Тоньино.
– Я слыхал, ты больше не работаешь в поле и ходишь в школу. Это правда?
– Чем вы, собственно, недовольны, папа? Можете считать учебу одной из моих причуд. Да, мне нравится учиться. Я всю душу вкладываю в занятия, как когда-то в выращивание роз. Вы думали, я тупая, а в школе говорят, что у меня есть способности, и неплохие. Но вам все равно беспокоиться не о чем: когда у меня будут дети, времени на занятия не останется. Я с радостью стану матерью. Как видите, у вашей полоумной дочки в конце концов дела обстоят не так уж плохо.
– Ну, если дела обстоят так, как ты говоришь, я рад за тебя.
– А как дела у вас, в доме Бальдини? – спросила Лена скорее из вежливости, чем с искренним участием.
Ей хватило краткой встречи с семьей, чтобы убедиться, что ее с ними больше ничто не связывает. Права была покойная Эльвира, когда настаивала, что Лене нужно как можно скорее покинуть это жадное и буйное племя.
– Погано, – ответил Пьетро. – Муж Эрминии насовсем перебрался к Марилу, живет с ней в доме над мельницей. На Эрминию и дочерей ему наплевать. А твоя сестра все больше злобится и сильно пьет. Все время пьяная. Моя внучка Луиджия принесла в подоле, а мужа у нее нет. Ее сестры, к счастью, повыходили замуж, их мужья – рабочие в Равенне, да и сами они работают на табачной фабрике. Рот красят и сигареты курят. Говорят, в городе так принято. Жена Аттиллио больна чахоткой, ее послали в санаторий, в Сондало. Неизвестно, вылечат или нет. А дети без матери плохо растут. У твоего дяди Эудженио грыжа, стало быть, кой-какую работу он больше делать не может. И потом… потом… Да ладно, хватит плакаться. Пока жива была твоя мать, упокой господь ее душу, дела шли гораздо лучше, – безутешно закончил он.
– Папа, почему бы вам не остаться здесь с нами? Хоть на сегодня. Тоньино будет рад. И я тоже, – предложила Лена. – На оплакивание придут многие друзья Помпео, они ведь и ваши друзья тоже. Поболтаете с ними, вот и развлечетесь немного.
– Я вернусь к себе. Даже болтать больше ни с кем не тянет. Увидимся завтра на похоронах. – Пьетро тяжело поднялся со скамьи.
– Как хотите, папа, – улыбнулась Лена, провожая его к дверям. – Хоть вы-то отпразднуйте это Рождество по-человечески.
– А все же, если бы я отдал тебя в жены этому Рангони… – проворчал Пьетро, выходя за порог.
Ни он, ни Лена не заметили, что Тоньино стоит у них за спиной и слышит последние слова тестя.
Глава 5
– Что это говорил твой отец по поводу Рангони? – зловеще спросил Тоньино.
Он был смертельно-бледен.
Впервые с тех пор, как вышла замуж, Лена ощутила страх.
– Что он сказал, ты сам слышал, – ответила она лихорадочно пытаясь взять себя в руки.
Лена знала, предчувствовала, что рано или поздно эта история выплывет наружу, и теперь проклинала себя за то, что ей в свое время не хватило смелости открыто поговорить обо всем с мужем. А сейчас придется причинить ему боль как раз в тот момент, когда он переживает потерю отца. Рождество началось плохо, что и говорить, а уж закончиться ему суждено было совсем скверно.
Тоньино прошел к очагу и сел на лавку. Он промерз до костей, и Лена заметила, как он поморщился от боли, протянув руки к огню, чтобы согреться.
Она сняла пальто, повесила его на вешалку и накинула на плечи шаль свекрови.
– Не нравится мне то, что я услышал, – бесцветным голосом произнес Тоньино.
– Я приготовлю что-нибудь поесть, – предложила Лена, обвязавшись фартуком. – А потом схожу наверх, попробую уговорить маму спуститься. Она заболеет, если останется там надолго, на этом холоде. – Она говорила отрывисто, в безнадежной попытке заставить его позабыть слова отца.
– У тебя, оказывается, есть скрытая рана, и она все еще кровоточит, – упрямо продолжал Тоньино. – Теперь я понимаю, почему ты так не хотела ехать в Луго. Я еще не забыл, как ты тогда сиганула с телеги и умоляла отвезти тебя обратно домой. Я тебя просил назвать одну-единственную причину, которая оправдала бы твое нежелание следовать за мной, но ты мне так и не дала вразумительного ответа. Вот теперь я понимаю, в чем дело.
Наступило тяжелое молчание. Лена села на скамью напротив него, уставившись на язычки огня, пляшущие на потрескивающих и сыплющих искрами поленьях. Тоньино не сводил с нее здорового глаза, словно пытаясь проникнуть ей прямо в душу.
– Я всегда была тебе верна, – сказала она наконец в надежде утихомирить гнев мужа.
– И шлюха бывает вернее девственницы, – бросил он язвительно, словно вызывая ее на скандал.
– Оскорбительно и глупо, – ответила Лена, рывком поднимаясь на ноги и срывая с плеч шаль.
Тоньино тоже вскочил, едва не опрокинув скамейку, схватил ее за локоть и силой развернул лицом к себе.
– Не смей говорить, что я глуп! Конечно, я был глуп. Ты обвела меня вокруг пальца, заставила поверить в свое вранье. Но сейчас я хочу слышать правду. Ты думала о Спартаке, когда выходила за меня?
– Да! Да! Да! Правды захотел? Вот тебе правда, кушай на здоровье. Перед тем как за тебя выйти, я мечтала о Спартаке Рангони. Я мечтала о нем долгое время и после свадьбы. – Лена с ожесточением выкрикивала в лицо мужу страшные слова.
– Повтори, – грозно потребовал Тоньино, больно сжимая ей руку выше локтя, словно пытаясь ее сломать. – Повтори, что ты сказала.
– Я сказала, что Спартак заполнял мои мысли до, во время и после нашей свадьбы. Теперь тебе все ясно? – прокричала Лена во всю мочь своих легких.
Обо всем на свете позабыв от ярости, Тоньино с силой ударил ее по лицу, и Лена упала. Очки слетели у нее с носа и с хрустом раскололись на полу. Линзы, открывшие ей новый мир, разлетелись на тысячи осколков.
Оглушенная, она с трудом поднялась на ноги. Изуродованное раной лицо мужа превратилось в застывшую маску боли.
Тоньино съежился, закрыв лицо руками, и начал всхлипывать.
– Прости меня, Лена. Я потерял голову, – шептал он.
Лена припомнила все затрещины, подзатыльники и оплеухи, которые ей пришлось снести в детстве. Ее отец, сестра, братья били ее жестоко и безжалостно. Этого она никогда больше не допустит. Никто и никогда больше не посмеет ударить ее или оскорбить. Даже муж.
Он подошел к ней и робко протянул руку, чтобы ее приласкать.
– Не прикасайся ко мне! – отстранилась Лена.
– Умоляю тебя, Лена, прости меня, – принялся просить Тоньино.
– Я тебе сказала, не тронь меня! – крикнула она, наклонившись и пытаясь нащупать на полу обломки своих очков. – Чего тебе от меня надо? Ты же обо мне ничегошеньки не знаешь! – бросила Лена ему в лицо. – Ты даже представить себе не можешь, чего только мне в жизни пришлось натерпеться! Сколько жестокости, издевательств… Всегда находился кто-то, кому доставляло удовольствие меня бить, просто чтобы сделать мне больно. Без всякой причины. Ты же знал, что я тебя не люблю, когда женился на мне. И не говори, что не знал! А теперь ты же меня оскорбляешь. Чего ты от меня ждешь, если сам себя ни капельки не уважаешь, если сам унизился настолько, что женился на женщине, которая не хотела за тебя выходить?
Она поднялась, держа в руке подобранные с полу осколки линз. Тоньино вжался в угол рядом с буфетом, плача и закрывая лицо рукавом. Он оплакивал смерть отца и предательство жены, свое уродство и свою безнадежную любовь.
– Плачь, плачь, оплакивай свою низость! Ты меня купил, как вещь. Стыдись, – попрекнула его Лена.
– Я тебя любил, – ответил он, давясь рыданиями. – Я был так влюблен, что пошел бы на что угодно, лишь бы тебя заполучить. Ты говоришь, что я о тебе ничего не знаю. Ладно, допустим. Но ты-то знаешь, каково мне было ночевать на чердаке? Я считал часы и молился, чтобы поскорее наступило утро и я мог бы снова тебя увидеть. Я радовался каждой встрече. Я хотел тебя всем существом и не смел коснуться пальцем. Я говорил себе, что недостоин обладать таким чудом, как ты. Когда я возвращался домой по вечерам, после целого дня работы в поле, и ты шла по двору мне навстречу, я благодарил небо за то, что ты не сбежала от меня. Я все думал, что ты можешь бросить меня и уйти, эта мысль приводила меня в ужас. Я говорил себе: «Тоньино, ты несчастный урод, ты невежда. Разве тебя может полюбить эта маленькая Мадонна?» Я вознес тебя на алтарь. Если бы ты сама не попросила, я бы ни за что не осмелился лечь с тобой в постель. Но, богом клянусь, я не знал, что ты любишь другого. Да к тому же еще моего друга.
– А если бы знал, что бы ты сделал? – с горечью спросила Лена.
Он не ответил, и она продолжала:
– Я ухожу, Тоньино. Я намерена оставить тебя. Не для того, чтобы бежать со Спартаком, потому что твой лучший друг давно уже меня не волнует. Просто я хочу быть от тебя подальше. – Лена сунула в карман разбитые очки и схватила с вешалки пальто.
Тоньино подошел к ней и сказал едва слышно:
– Прошу тебя, Лена, прости меня. Я просто совсем сдурел от ревности. Не покидай меня. Если ты меня еще хоть чуточку любишь, останься со мной.
Лена почувствовала глубокую жалость к мужу. Да, он был уродлив, и он ударил ее, но ведь он так сильно ее любил. Если бы она ушла, его сердце было бы разбито, а имя покрыто позором. Она подумала о несчастье, поразившем Тоньино и Джентилину, об их горе.
– Я тебя не оставляю, – прошептала Лена, покорившись судьбе.
– Сможешь забыть все те гадости, что я тебе наговорил? – робко спросил он.
Они обнялись и заплакали вместе. И все же что-то в их отношениях в этот страшный рождественский день надломилось и разладилось навсегда.
Глава 6
Оставив за спиной Пьяцца-Гранде, Спартак углубился в переулок Санта-Чечилия. Его башмаки выбивали дробь на мостовой, гулким эхом перекатываясь от фасада к фасаду тянувшихся по обеим сторонам переулка старинных особняков. Вокруг не было ни души.
Темно-синее пальто добротной английской шерсти, теплый шарф и шляпа с широкими полями все-таки не могли в должной мере защитить его от пронизывающего холода. В руке он нес пакет со сладостями, только что купленными в кондитерской под портиками.
Он подошел к подъезду обветшалого особняка XVII века, заселенного лавочниками и ремесленниками, открыл дверь и стал подниматься по широкой каменной лестнице, ведущей на второй этаж, а потом свернул на более узкую и крутую лесенку с коваными железными перилами и дошел до четвертого этажа. Остановился он перед одной из дверей в глубине тесного, погруженного в полутьму коридора. На железной эмалированной табличке красовалась надпись: «Гельфи Эмилио».
Спартак отыскал под половичком ключ, вставил его в замочную скважину и повернул, стараясь как можно меньше шуметь. Оставив дверь чуть приоткрытой, он пересек крошечную прихожую и вошел в кухню.
Поставив пакет с пирожными на стол, Спартак освободился от пальто и шляпы, но оставил на шее шарф. В кухне стоял немыслимый холод, небольшая круглая чугунная печка, выкрашенная серебрянкой, была погашена. Спартак заполнил ее дровами и бумагой, разжег огонь, закрыл заслонку и увидел сквозь щели, как поднялось пламя. После этого он наполнил водой кофейник, поставил его на печку и огляделся по сторонам. В квартире, несмотря на то, что в ней обитал холостяк, был относительный порядок. Спартак распахнул дверь, ведущую в спальню, чтобы в нее проникало тепло от печки, вошел и, как обычно, застелил постель свежими, вынутыми из комода простынями.
Каждую субботу Эмилио Гельфи отправлялся из Луго вечерним поездом в Римини к своей любовнице. Она была замужем за железнодорожником, который работал на линии Рим – Вена. Муж уезжал из дома в пятницу вечером, а возвращался в понедельник. Эмилио оставлял ключи под половиком для Спартака, чтобы тот мог располагать его скромным холостяцким жилищем для воскресных встреч с Альбертой, учительницей начальных классов, с которой познакомился больше двух лет назад в ресторанчике под городской стеной.
Их роман продолжался с переменным успехом с тех самых пор. Все в городе об этом знали, но не осмеливались злословить.
Спартак уже разглаживал последние складочки на постели, когда появилась Альберта. Она тихонько закрыла за собой входную дверь и вошла в комнату.
– Привет! – весело поздоровалась Альберта.
Спартак с улыбкой чмокнул ее в щеку.
– Я поставил воду на огонь. Сейчас мы выпьем кофе с пирожными, это поможет тебе согреться.
Альберта пользовалась духами, которые ему не нравились. Едва заслышав их запах, он невольно вспоминал чистый природный аромат вереска и роз, исходивший от маленькой строптивой дикарки, которую ему никак не удавалось забыть.
– Отличная мысль, – сказала Альберта и, вернувшись в кухню, придвинула стул к печке. – У меня ноги заледенели, – объявила она, зябко поеживаясь.
Спартак опустился возле нее на колени, снял коричневые прюнелевые башмачки и принялся растирать одну ступню.
– Сейчас я тебя согрею, – заверил он, водя руками вверх-вниз по ее ноге и как бы невзначай расстегивая резинки на поясе.
Альберта взвизгнула от удовольствия. Она еще не успела снять ни пальто, ни шерстяную шапочку, под которой скрывалась шелковистая масса медно-рыжих кудряшек.
– А ну-ка прочь руки! Сперва я хочу знать, как ты провел эту неделю.
– В университете профессор Лампедуза прочел замечательную лекцию. Пришло письмо от доктора Корбани. Он меня очень хвалит. Моя сестра Миранда сильно болела: температура за сорок и бред. Но сейчас она уже поправляется, – шутливо отрапортовал Спартак.
– Мой отец тоже болен. У него ужасный кашель. Говорят, есть угроза бронхопневмонии. Этот холод нас просто убивает, – озабоченно заметила она.
Февраль выдался особенно суровый, неделями подряд температура опускалась по ночам до десяти градусов ниже нуля.
Запасы дров у крестьян подходили к концу, все, до последней щепки, шло на отапливание домов. По деревням умерло много стариков и детей. Болезни, голод и холод усиливали растущее среди людей недовольство. Вину за все беды, как всегда, валили на «жулье в правительстве». Фашистская пропаганда пыталась как-то заглушить этот ропот, прибегая к привычной демагогии.
Не примыкая ни к фашистам, ни к молчаливой оппозиции, Спартак категорически отказывался говорить о политике и думал только о работе.
Несмотря на холода, он от восхода до заката носился по всей округе на своем мотоцикле, объезжая рынки и фермы, чтобы заключить как можно больше контрактов на поставку удобрений и ядохимикатов, которыми торговал как представитель крупной фирмы.
Спартаку случалось частенько нарушать пределы отведенной ему территории и уводить заказчиков из-под носа у других агентов. Возмущенные, они заваливали жалобами его руководство.
Доктор Корбани, стоявший во главе отдела сбыта, отвечал на жалобы прочувствованными письмами с извинениями, одновременно премируя Спартака за высокие достижения: показатели других агентов не шли ни в какое сравнение с его оборотом.
Спартак обладал талантом, выдумкой, предприимчивостью в сочетании с удивительной физической выносливостью. После долгого рабочего дня он проводил вечера за книгами, не позволяя себе никаких развлечений, кроме воскресных встреч с Альбертой в доме Эмилио.
Встречи с учительницей начальных классов из Луго были для него не более чем приятной передышкой, помогавшей снять напряжение после тяжелой рабочей недели. Однако в последнее время Альберта все чаще высказывала свое недовольство. Она была влюблена в него, и ей хотелось настоящей, официальной помолвки, от которой Спартак всеми силами уклонялся. Вот и в это морозное февральское воскресенье, чувствуя себя удовлетворенной и нежась в теплой постели в объятиях Спартака, Альберта нежно прошептала ему на ухо:
– Папа и мама очень хотели бы с тобой познакомиться.
– К чему все эти церемонии? Разве нам плохо вместе? Зачем осложнять себе жизнь?
– Сложности существуют только в твоем воображении. Ты мог бы встретиться с ними и сказать, что мы помолвлены, вот и все. Они бы не стали возражать, поверь мне. Мама, как тебе известно, вообще витает в облаках. Только и знает, что играет ноктюрны Шопена да бегает из дома в дом, разучивая с богатенькими сопляками, которым наплевать на музыку, «Маленького горца» и «На озере Комо». Она не помнит, когда пора обедать, а когда – ужинать. Иногда мне кажется, что она даже не помнит, есть ли у нее дочь. А вот папа меня очень любит. Он настоящий военный, ценит во всем порядок и дисциплину. Ему больно, что я встречаюсь с человеком, который глаз не кажет в дом. Открыто он меня никогда не упрекает, но дает понять, что недоволен. Мне всякий раз бывает неловко, когда разговор заходит о тебе, – пожаловалась она.
– Вот в точности, как мне сейчас, – ответил он с раздражением в голосе.
– Послушай, Спартак, я же знаю, ты не святой. Есть немало женщин, готовых закрутить с тобой роман. Меня это не радует, но и плакать по этому поводу я тоже не собираюсь. Я тебя принимаю таким, какой ты есть. Но само собой разумеется, что в конце концов мы поженимся, – заявила Альберта.
Вместо ответа Спартак выскользнул из постели и, как был, голым, прошел на кухню, чтобы взять припасенный для нее подарок.
– Это тебе, – сказал он, бросая ей сверток.
Альберта прочла надпись на перевязанном розовой шелковой ленточкой пакете.
– Ты это купил у «Каццолы» в Болонье? Попробую угадать, что там. А-а, знаю. Батистовые платочки с ручной вышивкой, чтобы осушить мои слезы в тот день, когда ты простишься со мной навсегда, – невесело пошутила она.
– Вот и не угадала, – ответил Спартак, одеваясь.
Она развернула пакетик и в восторге воскликнула:
– Шелковые чулки! Господи, какое чудо! Все мои подружки помрут от зависти. Ты ездил в Болонью и среди тысячи важных дел нашел время подумать обо мне. А знаешь, ты ведь и в самом деле неплохой парень! Всякий раз, когда я начинаю сомневаться в твоей любви, ты мне доказываешь, как глубоко я ошибаюсь. – Альберта старалась бодриться, но болезненный спазм сжал ей горло.
Спартак сел на край постели и тихим голосом, не смея взглянуть ей в лицо, произнес:
– Я на тебе не женюсь, Альберта.
– Знаю, – безнадежно кивнула она. – Я всегда это знала. Ни разу, ни единого разу ты мне не сказал: «Я люблю тебя». А другая, кто она? – в упор спросила Альберта.
Она встала с постели и тоже начала одеваться.
– Та, которой нет, – ответил Спартак, думая о Маддалене.
На протяжении двух с лишним лет он всеми силами старался ее избегать, но так и не смог изгнать из своего сердца образ девушки из Котиньолы, болтавшей босыми ногами в воде Сенио и любившей розы.
– Я не заслуживаю обмана, – обиженно запротестовала Альберта, наклонившись, чтобы поднять с полу чулки.
– Я говорю тебе правду. – Он обнял ее за плечи и отвел в кухню, где от маленькой печки исходило приятное тепло.
Спартак наполнил две чашки остатками кофе, и они сели за стол. Оба стали размешивать сахар ложечками, и фарфоровые чашки зазвенели. Каждый был погружен в собственные мысли. В ушах Альберты звучал предостерегающий голос закадычной подруги Элены, ее ровесницы, у которой уже было двое детей: «Если не сумеешь кого-нибудь подцепить, пока тебе не стукнуло тридцать, то уж никогда не выйдешь замуж».
Альберту и так уже считали старой девой, да притом с плохой репутацией и без будущего. Она была из тех молодых одиноких женщин, про которых говорят: «Все их хотят, но никто не берет». О нескольких компрометирующих ее связях с мужчинами было известно всем. Даже директриса начальной школы, пятидесятилетняя вековуха, гордившаяся своим положением «непорочной весталки», смотрела на Альберту свысока и не упускала случая унизить ее.
– Я должна найти себе мужа. Теперь уже неважно, кто это будет, лишь бы женился, – сказала Альберта, поднося чашку к губам. – За тебя я бы вышла по любви. За другого пойду просто, чтобы выжить, – горько призналась она.
– Послушай, Альберта, мы же друзья. Я всегда останусь тебе другом. Ты славная и добрая. Если бы я надумал жениться, то выбрал бы только тебя. Но я влюблен в другую женщину. В ту, которой нет. – Он нежно погладил ее по лицу.
– Не говори глупостей, Спартак. Тебе это не пристало, – отмахнулась она. – Я даже не знаю, о чем ты говоришь, да, по-моему, ты и сам этого не знаешь, – Альберта надела пальто и теперь надевала шапочку. – Слушай, тут есть один тип, может, ты его тоже знаешь, у него на проспекте отличный обувной магазин. Вдовец. Приударяет за мной вот уже несколько месяцев. Правда, у него жирная кожа и сальные волосы, но мне кажется, если бы я приучила его мыться, он был бы совсем даже ничего. Очень приличный господин. Что скажешь?
– Ты больше не хочешь меня видеть. Так?
– Молодец. Десять с плюсом, – кивнула она, направляясь к дверям.
– Ты очень на меня разозлилась? – спросил Спартак, подходя к Альберте и ласково обнимая ее.
– Я злюсь только на себя за свою глупость. Спасибо за шелковые чулки. Не забудь оставить ключ под половиком и поблагодари Эмилио за гостеприимство, – попрощалась она, закрывая за собой дверь.
Спартак был настолько ошеломлен, что не успел даже рта раскрыть. Он ожидал, что Альберта закатит ему сцену, но вместо этого она его нокаутировала одним ударом, чисто, ловко, элегантно.
Ему захотелось догнать ее и попросить прощения. Может быть, Альберта действительно именно та, что ему нужна.
Спартак вихрем слетел по ступеням и догнал ее у парадного.
– Я женюсь на тебе, Альберта, если ты этого хочешь. Хоть сейчас, – сказал он, задыхаясь от бега.
– Убирайся к черту, Спартак! – решительно ответила она и ушла.
Спартак прислонился к дверям парадного. Здравомыслие Альберты спасло его от роковой ошибки. Не было в мире женщины, с которой он мог бы разделить свое существование. Ни одной, кроме Маддалены. Но Маддалена была потеряна для него навсегда.
