Текст книги "Корсар и роза"

Автор книги: Ева Модиньяни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Глава 4

Лена заперла за собой на ключ входную дверь и торопливым шагом направилась в центр по крытой галерее. Встреча в агентстве по найму прислуги, располагавшемся в переулке Викари, в самом центре города, была назначена на десять утра, и ей не хотелось опаздывать. Она прибыла как раз вовремя и открыла дверь с первым ударом часов, донесшимся с колокольни на Пьяцца-Маджоре.

Ей пришлось подняться на второй этаж по узкой лестнице, зажатой между грязных стен с облупившейся краской, испещренных непристойными надписями. Те, что были направлены против режима, ежедневно тщательнейшим образом замазывались: хозяин дома предпочитал не иметь неприятностей с полицией.

Лена нажала кнопку звонка. На двойных дверях висела табличка с надписью: «Кавалер Амор Арфини. Агентство по найму прислуги».

Кавалер Амор Арфини оказался дамой, объемами превосходившей даже мадам Рене, повариху Одетты. Только эта дама была пергидролевой блондинкой ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти, с толстыми, вывернутыми, как у негритянки, губами, накрашенными алой, местами размазанной помадой. Голубые глаза выцвели, набрякшие веки свидетельствовали о том, что их хозяйка не привыкла отказывать себе в удовольствиях. Вокруг нее витал явственный запах нюхательного табака, а на кончике носа виднелись следы порошка, цветом напоминавшего корицу.

Дама, она же кавалер, сидела за придвинутым к стене столом в просторной приемной. Со сводчатого потолка свисала лампочка, освещавшая помещение тусклым светом. По всему периметру квадратной комнаты на шатких разнокалиберных стульях сидели женщины со скорбными лицами. Среди них выделялись два довольно женственных на вид молодых человека.

– Меня зовут Маддалена Бальдини. Я пришла по объявлению. Могу работать кастеляншей, – представилась Лена.

Женщина взглянула на нее, как полицейский на возможного подозреваемого, и пришла к выводу, что эта девушка не похожа на других и скорее смахивает на синьору, а не на прислугу. Слишком уж стройная и гибкая была у нее фигура, слишком умный взгляд. Ее скромное платье казалось элегантным. И наконец, эта брошка, приколотая к отвороту платья! Настоящая драгоценность.

– Документ, – потребовала кавалерственная дама, протягивая вперед руку с толстенькими, как сосиски, пальчиками.

Лена подала ей удостоверение личности. Дама вытащила карточку из ящика, стоявшего перед ней на столе, и внесла в соответствующие графы анкетные данные вновь прибывшей. Потом вернула документ и снова протянула вперед руку.

– Рекомендации.

– У меня их нет, но если нужно, я их добуду, – ответила Лена, вспомнив об Одетте.

– Последнее место работы, – механически, как автомат, продолжала великанша, глядя на нее с подозрением.

– Первое, оно же и последнее, – отбарабанила Лена, уловив принцип проведения допроса и четко произнося каждое слово. – Графиня Одетта Сфорца ди Монтефорте. Котиньола.

– Садись вон там, с остальными, – приказала дама-кавалер.

Только молодые люди понимающе улыбнулись ей. Женщины косились на нее с любопытством и недоверием. Каждая новая претендентка была для них конкуренткой, а значит, врагом. Лена с недоумением и ужасом почувствовала, что сама смотрит так же на тех, что пришли после нее. В этой приемной шел беспрерывный обмен взглядами, говорившими больше, чем слова.

Вдоволь наглядевшись на впалые щеки, на изношенные до дыр подошвы башмаков, на распухшие от долгой ходьбы ноги, на штопаную-перештопаную одежду, Лена поняла, что речь идет об отчаянной борьбе за существование. Она инстинктивно схватилась рукой за отворот платья, чтобы прикрыть свою розу. В убогой обстановке приемной агентства по найму прислуги ее неуместный блеск мог доставить хозяйке только лишние неприятности.

Кроме того, ей казалось, что, сжимая рукой брошку, она приводит в действие благотворную силу талисмана. Как и другим, ей нужна была работа. Только в отличие от других, искавших средств пропитания, Лена жаждала обрести нечто другое: независимость.

Наконец гренадерша Амор Арфини бросила взгляд на наручные часы и объявила:

– Вскоре начнут прибывать дамы. Они устроятся в гостиной, а вы будете входить по моему вызову.

Пергидролевая великанша вытащила из кармана жакета металлическую коробочку, решительно открыла ее и взяла большим и указательным пальцами левой руки щепотку табаку. Она ловко высыпала коричневатый порошочек горкой на мякоть большого пальца и втянула его сперва правой, а затем и левой ноздрей, а затем, захлопнув табакерку, сделала глубокий вдох и наконец звучно чихнула в громадный носовой платок неопределенного цвета, после чего на ее лице проступила улыбка блаженства. В ту же самую минуту входные двери растворились и вошла первая нанимательница, женщина лет сорока пяти в голубом костюме в белый горошек и шляпке-клош с крохотной тульей и широкими, опущенными на глаза полями.

Кавалерственная дама Амор Арфини с удивительным для своего телосложения проворством поднялась из-за стола и двинулась навстречу посетительнице со слащавой улыбкой на устах. Она проводила клиентку в гостиную и усадила ее в кресло.

Затем хозяйка агентства сделала знак одному из двух женственных молодых людей. Тот, на кого пал выбор, поднялся и грациозными мелкими шажками, покачивая на ходу бедрами, направился в соседнюю комнату.

Через несколько минут он вновь возник на пороге. На смазливом личике читалась скорбь, походка потеряла грациозность. Молодой человек кивком попрощался со всеми, а товарищу, в свою очередь отправившемуся в гостиную на собеседование, громко шепнул:

– Предупреждаю, она невыносима.

Претендентки на место горничной услыхали и обменялись насмешливыми улыбками. Кавалерша Амор пригвоздила их к месту взглядом василиска.

Лена никогда не смеялась над гомосексуалистами. Одна такая пара жила и в Котиньоле. Это были несчастные люди. Они мечтали об огнях рампы, а вместо этого им приходилось заниматься крестьянским трудом. Вели они себя тихо, работали усердно, целый день проводили в поле, а по вечерам, когда все остальные мужчины отправлялись в кабачок, сидели по домам, перечитывая биографии знаменитых актрис и модных певичек. В дни карнавала им выпадало редкое счастье покрасоваться на людях в платьях своих матерей и сестер. Конечно, они так явно не выставляли напоказ свое отличие от нормальных мужчин, как эти двое молодых людей, и крестьяне уважали их за это, понимая, что они не виноваты, если бог создал их такими, заключив душу женщины в тело мужчины.

Лене не понравилось нарочитое кривляние двух официантов, но она отнесла их поведение на счет странностей и причуд городских жителей.

Второй официант выпорхнул из гостиной с улыбкой триумфатора на губах.

– Меня наняли, – с гордостью объявил он кавалеру Амор Арфини.

Дама в голубом костюме покинула гостиную. Понизив голос, она обменялась несколькими словами с владелицей агентства, дружески поблагодарила ее, передала деньги и, попрощавшись, ушла.

Очередь Лены настала с приходом очень немолодой и строго одетой дамы, лицо которой было полускрыто вуалеткой, усеянной множеством черных бархатных мушек. Дама встретила ее в гостиной, почти целиком занятой огромным облезлым диваном и грандиозной вазой с искусственными фруктами, грозившей проломить шаткий тонконогий столик.

Дама села, выпрямив спину и выпятив грудь, а Лена так и осталась стоять.

Нанимательница неторопливо осмотрела ее от прически до носков туфель через лорнет, который поддерживала чуть выше кончика носа.

– Почему ты носишь очки? – спросила она наконец тусклым, невыразительным голосом.

– Я близорукая, – ответила Лена.

– И без рекомендаций, – напомнила дама, откинув вуалетку и демонстрируя лицо, испещренное следами оспы.

– Я объяснила кавалеру Арфини, что мне могут их выслать, – возразила Лена.

– В данный момент они меня не интересуют. Чем занимается твой муж?

Лена на минутку замешкалась, но тут же подумала, что вряд ли стоит излагать незнакомой женщине историю своей жизни.

– Он поденный рабочий, синьора, – этим она решила и ограничиться.

– Синьорина, – с нажимом поправила ее дама. – Ну а ты чем занимаешься?

– Я умею стирать и гладить тонкое белье. Прилично шью и штопаю. Неплохо стряпаю и в случае необходимости могу прислуживать за столом. Не брезгую никакой работой. Я готова делать уборку и мыть полы. Я сильная. Если надо, могу передвинуть платяной шкаф без посторонней помощи, – все это Лена проговорила с величайшей серьезностью.

– Я вижу, главное, что ты умеешь, так это подать товар лицом, – развеселившись, воскликнула престарелая синьорина. – Ловлю тебя на слове. Ты сейчас же проводишь меня домой, а там посмотрим, – добавила она, вставая и со щелчком складывая лорнет.

– С позволения синьорины, я хотела бы знать, какое мне положат жалованье и будут ли платить поденно или понедельно, – решительно возразила Лена.

– Я возьму тебя с двухнедельным испытательным сроком. Если буду довольна, найму тебя на постоянную работу, тогда и договоримся о жалованье. Ты будешь заниматься бельем моего брата и моим. Мой брат – приват-доцент университета. Что касается меня, то я посвятила свою жизнь исправлению заблудших юных душ, – с важностью в голосе пояснила старая дева.

Лена прониклась сочувствием к бедным юным грешницам, вынужденным иметь дело со столь строгой воспитательницей, и решила, что лучше сразу сообщить работодательнице о своем собственном положении.

– Надеюсь, вы не станете заниматься моим исправлением, синьорина. Должна вас сразу предупредить, что оставила мужа и живу с человеком, с которым, как вы понимаете, не могу сочетаться браком.

Пожилая синьорина вновь уселась и с уже знакомым щелчком открыла свой лорнет, чтобы как следует оглядеть необычную служанку.

– И что же это за человек? – спросила она с подозрением.

– Он человек честный и порядочный. И он бы ужасно рассердился, если бы узнал, что я нанялась служить. Но все дело в том, что я не хочу, чтобы он меня содержал. У меня тоже есть гордость, синьорина, – заявила Лена, давая понять, что разговор окончен.

Она не сомневалась, что теперь ей откажут от места.

Однако нанимательница скупо улыбнулась в ответ на ее слова и сказала:

– Ценю твою откровенность. Пойдем.

Они вошли в огромную квартиру на втором этаже особняка с видом на Монтаньолу, обставленную старинной тяжеловесной мебелью темного дерева с замысловатой резьбой. В каждой комнате стояли книжные шкафы и висели мрачные картины на библейские сюжеты. Только в кухне было веселее: здесь в клетке, подвешенной к оконному ставню, щебетала пара канареек, и какая-то девица, довольно неряшливая на вид, смолила над огнем ножки ощипанного цыпленка.

В столовой Лена увидела еще одну женщину, тощую, как скелет, которая, стоя на стремянке, протирала влажной тряпкой подвески громадной люстры богемского хрусталя. В кабинете профессора молодой человек наводил порядок среди высившихся повсюду стопок толстенных фолиантов. Это был архивист.

Гардеробной в квартире не было, а бельевые шкафы, как объяснила престарелая синьорина, стояли в спальнях и в длинном служебном коридоре. Белье следовало стирать, чинить и гладить в кухне, которую она назвала refugium peccatorum [44]44
  Приют грешников ( лат.).


[Закрыть].

– Профессор читает курс канонического права, – сообщила его сестра. – Он просто помешан на чистых рубашках и меняет их по два раза в день. Наша старая кастелянша больше не смогла выдержать такие нагрузки, у нее сильно болели ноги, да и глаза уже стали не те, что прежде, ну а последствия ты легко можешь вообразить сама. – И она вздохнула, подняв глаза к небу. – В кухне замочены две рубашки. Постирай их и погладь. На сегодня это все, что от тебя требуется. Если работа будет выполнена на должном уровне, придешь завтра утром в семь тридцать.

Мужественно окунувшись в вонь паленых куриных лап, Лена выстирала рубашки из батиста хозяйственным мылом, отжала их, закатав в чистое полотенце, намочила в разведенном теплой водой крахмале манжеты и воротнички, после чего начала гладить. Утюг, наполненный мелким древесным углем, был тяжел, время от времени его приходилось раскачивать на весу, чтобы раздуть жар.

Не прошло и часа, как рубашки были готовы. Синьорина Донадони – такова была ее фамилия – придирчиво осмотрела работу претендентки на место кастелянши.

– По-моему, неплохо, – произнесла она вслух, в то время, как ее глаза засветились удовлетворением при виде отлично сделанной работы. – Жду тебя завтра с утра. Работать будешь до часу дня. С понедельника по субботу включительно. Воскресенье – выходной, он, разумеется, не оплачивается.

После этого она назначила Лене весьма солидное жалованье.

Домой Лена летела, не чуя под собой земли. В общем и целом чудаковатая синьорина Донадони показалась ей даже симпатичной. Лена спрашивала себя, что сказала бы старая дева, доведись ей увидеть особняк, где они жили со Спартаком.

– Лена, я здесь, – раздался за ее спиной знакомый голос, когда она отпирала входную дверь.

Она обернулась и увидела, как от одной из колонн портика отделилась коренастая фигура Антонио Мизерокки.

Глава 5

– Тоньино! – воскликнула Лена, и ключи выскользнули у нее из пальцев.

Пока она поднимала их, Антонио успел подойти ближе. На нем были черные, до блеска начищенные башмаки, серые фланелевые брюки с отутюженной складкой, свежевыстиранная рубашка с немного выношенным воротничком и тщательно вычищенная черная куртка. Шляпа с широкими полями затеняла изуродованную часть лица. Он робко улыбнулся Лене.

– Я только что отправила тебе письмо, а ты уже здесь. Как это возможно? – удивилась Лена.

– Не знал, что ты мне написала. Уже несколько дней я не живу дома. Я… приехал попрощаться. Уезжаю в Америку, – проговорил он негромко.

Они стояли под портиком, тянувшимся вдоль всей улицы, стеснительные и неловкие, как подростки во время первого свидания.

– Значит, ты решился, – сказала Лена.

– Мама едет со мной, – сообщил он.

– Как поживает Джентилина? – торопливо спросила Лена, опасаясь, что мать Тоньино вот-вот покажется из-за угла, и понимая, что не сможет без стыда взглянуть в глаза этой кроткой и любящей женщине, всегда относившейся к ней по-доброму.

– С ней все в порядке. Передает тебе привет. Она меня ждет на вокзале. Мы сегодня же уезжаем в Геную.

– Я тебе написала, чтобы ты знал мой адрес, потому что… Откуда ты узнал, что я здесь живу? – спохватилась Лена.

– Я всегда знаю все о тех, кто меня интересует, – ответил Тоньино.

Лена вспомнила, как в точности эти самые слова произнес Спартак, когда они встретились впервые. Неужели дорогие ей мужчины так похожи друг на друга?

– Что еще говорилось в твоем письме? Я ведь его так и не прочту, – спросил Антонио.

– Я уже не помню, – уклонилась от ответа Лена. – Ты очень зол на меня?

– Да разве бы я приехал, если бы был зол? Ты славная девочка, Лена. Ты была мне хорошей женой, – прошептал Тоньино.

– Мне так хотелось бы сохранить нашу фотографию, ту, что стояла на буфете, – робко попросила она.

– Это единственное, что мне осталось на память о тебе. Позволь мне сохранить ее, – умоляюще произнес он, краснея до корней волос.

– А я все еще ношу твое гранатовое ожерелье, – сказала Лена, расстегивая ворот платья.

При этом Тоньино заметил блеснувшую брошку в виде розы из жемчугов и изумрудов. Он сразу узнал эту вещь. Она принадлежала Одетте.

– Это он тебе подарил? – спросил Антонио, кивнув на сверкающую драгоценность.

– Угу. Да это пустяк, дешевка, – отмахнулась Лена. – Она ненастоящая.

Тоньино усмехнулся, отводя глаза.

– Ну, так я пошел, – сказал он.

– Счастья тебе, Тоньино, удачи. Прости меня. Ради бога, прости, – шептала она с глазами, полными слез.

Он ласково провел рукой по ее щеке.

– Я дам тебе знать, где меня найти на случай, если вдруг понадобится моя помощь.

Так они и расстались. Стоя у дверей с ключами в руках, Лена смотрела, как Тоньино уходит от нее вдоль по улице, превращенной в крытую галерею. Потом она, пошатываясь, вошла в дом. Важная часть ее жизни окончилась навсегда. Теперь она действительно сожгла мосты, которые связывали ее с прошлым, окончательно зачеркнула то немногое, что давало ей чувство уверенности в себе.

Кошка радостно бросилась ей навстречу. Лена взяла ее на руки, прижалась лицом к мягкой шерстке и горестно расплакалась.

Она с облегчением заметила, как постепенно все больше удлиняются тени: близился вечер, вскоре должен был вернуться Спартак.

С первого этажа донесся стук закрываемой входной двери. Спартак поднялся по лестнице, насвистывая модный мотивчик, и, подойдя к Лене, крепко обнял ее. Потом принюхался:

– Лазанья [45]45
  Слоеный пудинг из широко раскатанного макаронного теста с мясом и овощами, фирменное блюдо болонской кухни.


[Закрыть]?

– Рагу с лапшой, – поправила его Лена.

Они сели за стол. Время от времени Лена искоса бросала на него вопросительный взгляд. Она не забыла письма Альберты, но не хотела начинать разговор первой. За едой Спартак стал рассказывать ей о работе.

– Завтра утром придут маляры освежить стены в конторе. Я нанял новый персонал, с будущей недели у нас откроется настоящее представительство по продаже промышленных товаров для сельского хозяйства. И мне понадобится твоя помощь, любовь моя.

– Правда? И что я должна делать? – Мысль о том, что она может оказаться ему полезной, воодушевила Лену.

– Пригляди за рабочими, чтобы не спали на ходу и закончили все побыстрее. У них почасовая оплата, и я не хочу, чтобы они волынили за мои деньги.

– Не беспокойся, я их заставлю побегать, – пообещала Лена, но тут же спохватилась: – Завтра утром я не могу. У меня дела. Извини.

– И далеко ли ты собралась? – спросил он, глядя на нее с удивлением.

– Я нашла себе работу, просто чтобы не сидеть без дела и заработать денег.

Спартак резким движением швырнул вилку на тарелку. Посуда зазвенела, испуганная кошка юркнула под стол, а Лена вздрогнула от неожиданности.

– Что ж, по-твоему, я не в состоянии содержать свою жену? – возмутился он.

– Не смей повышать на меня голос! Я никому не позволю себя содержать, в том числе и тебе. Я всю жизнь работала и буду работать, пусть хоть весь свет перевернется, – решительно заявила Лена.

– Неужели ты не понимаешь, что я богат?

– Да будь ты хоть сам король, это ничего не меняет. Не хочу я зависеть от тебя, чтобы купить себе пару башмаков. А если мне захочется купить тебе подарок? Я должна буду просить на него деньги у тебя?

Гнев Спартака внезапно улетучился, и он улыбнулся Лене.

– Маддалена, любовь моя! Я стану со временем самым богатым человеком в Италии. И ты хочешь сказать, что моя жена должна работать?

– Так я и поверила. Чем хвалиться, лучше богу помолиться. И не забывай, что я пока еще не твоя жена.

– Я передал дело адвокату. Твой брак будет аннулирован.

– Каким это образом? Тоньино сегодня уехал в Америку.

– А ты откуда знаешь?

– Он приходил со мной попрощаться.

– Да как он посмел? – возмутился Спартак.

– А ты? Как ты смеешь меня допрашивать? Это я имею право знать, чем закончилась история с Альбертой Бенини. Если, конечно, она закончилась.

– Ах вот к чему ты клонишь!

– А что? Я требую слишком многого?

Опять они были на ножах.

– С Альбертой Бенини покончено. Она осталась в прошлом и больше не будет нас беспокоить. Я бы предпочел, чтобы ее имя вообще не упоминалось.

– Я согласна. Но только, если дело действительно улажено раз и навсегда.

– Знаешь, в чем твоя сила, Маддалена? – спросил Спартак, глядя на нее исподлобья и покачивая головой.

– Скажи мне сам.

– Я люблю тебя. Ты такая красивая, что я, глядя на тебя, просто сгораю от желания. Ты такая сильная, что я уступаю без боя. Ты такая честная, что я в сравнении с тобой сам себе кажусь негодяем, хотя в глубине души мне не в чем себя упрекнуть. И все же я недостоин тебя, – признался Спартак.

– Поешь ты сладко, спорить не стану, и подольститься умеешь. Но я тебя вижу насквозь, меня лестью не проймешь, и тебе бы следовало это знать.

– Когда мы поженимся, я подарю тебе кольцо с огромным бриллиантом.

Мысль об огромном бриллианте не произвела на Лену особого впечатления, ей вообще не верилось, что Спартак может по-настоящему разбогатеть. Но он был тем человеком, которого судьба поставила на ее пути, и она была счастлива принадлежать ему, понимая, что он никогда не перестанет ее любить.

Глава 6

…Это случилось прохладной летней ночью, когда Лена и Спартак крепко спали, обнявшись на старинном супружеском ложе, принадлежавшем в незапамятные времена родителям нотариуса Беллерио. На первом этаже особняка раздался телефонный звонок. Телефон долго звонил, прежде чем они услышали.

Оба бегом спустились по лестнице: ночной звонок не предвещал ничего хорошего. Спартак схватил трубку и еле узнал голос своей матери.

– Что случилось, мама? – спросил он, стараясь оставаться спокойным.

– Миранда заболела, – захлебываясь от рыданий, сообщила мать.

– А что с ней? – испугался Спартак.

– Мы не знаем. Звоню тебе из больницы, мы привезли ее сюда. Дело серьезное, Спартак. Ей очень плохо.

– Я выезжаю немедленно, – сказал он, не задавая больше вопросов.

Лена уже поднялась обратно наверх, выложила на кровать его одежду и принялась упаковывать дорожную сумку.

– Что случилось? – спросила она.

– Моя сестра… ее отвезли в больницу, – ответил он, одеваясь на ходу.

Спартак часто рассказывал о младшей сестренке и всегда говорил о ней с любовью. Лена не была с ней знакома, но знала, что Миранда – добрая, милая, славная девочка, очень привязанная к брату.

– Хочешь, я поеду с тобой в Луго? – предложила Лена.

– Лучше побереги себя, любовь моя, – тихо покачал головой Спартак. – Что бы это ни было, ты ничем не сможешь помочь.

В дверях дома они обнялись.

– Дай мне знать, – попросила Лена.

Она медленно поднялась наверх. Огромный мрачный особняк, погруженный в ночную тишину, вдруг показался ей страшно пустым. Лена легла в постель, но уснуть не смогла. За все эти годы семья Рангони так и не пожелала с ней познакомиться. Лену их отношение оставляло равнодушной, но Спартак от этого страдал.

Он частенько говаривал ей:

– Как только у нас появится ребенок, все переменится, вот увидишь.

Лена понимала, насколько для него важно одобрение семьи.

Теперь она была на четвертом месяце. Узнав о ее беременности, Спартак обрадованно предрек:

– Этот ребенок поможет нам сблизиться с моими родителями.

Так и не сомкнув глаз, Лена поднялась с постели, прошла в кухню, взяла из холодильника бутылку молока, вылила немного в алюминиевую кастрюльку и поставила ее на газовую конфорку. Когда молоко согрелось, Лена налила его в глубокую тарелку, накрошила в нее хлеба и принялась есть. Мича проворно вспрыгнула на стол, требуя своей доли похлебки.

С тех самых пор, как Спартак два с половиной года назад увез ее в Болонью, Лена впервые осталась на ночь в доме совершенно одна. Она провела ладонью по уже начавшему округляться животу и вспомнила, какими муками сопровождалась ее первая беременность. На этот раз не было ни тошноты, ни других недомоганий. Лена чувствовала себя здоровой и сильной, как львица. Ей интересно было знать, кто у нее родится, сын или дочь, и очень хотелось поскорее его увидеть.

Синьорина Донадони подарила ей пособие для будущих матерей, и сейчас, поскольку сон все не шел, Лена принялась его листать.

Чтение поглотило ее целиком, и, только когда этажом ниже опять зазвонил телефон, Лена вдруг поняла, что на часах семь утра и солнце уже заливает светом городские крыши.

– Я не вернусь домой раньше вечера, – сказал ей Спартак.

– И больше ты ничего не можешь мне сказать?

– Миранда умерла. Скоротечный менингит. – Его голос был глухим от горя.

– Мне жаль. Мне очень, очень жаль, – пролепетала Лена.

– Ей только-только исполнилось восемнадцать! Она была такая хорошая! – продолжал Спартак. – Мама просто убита горем, отец как в тумане.

– И ты в отчаянии. Я понимаю. О конторе не думай, я ее открою. Пробуду дома весь день на случай, если тебе что-нибудь понадобится, – попыталась утешить его Лена.

– Спасибо тебе, Маддалена. Постарайся хоть ты сохранить спокойствие.

Лена немедленно перезвонила синьорине Донадони, чтобы предупредить, что в этот день не придет на работу.

Престарелая синьорина со временем крепко привязалась к своей служанке. За ее внешней суровостью скрывалась великодушная и щедрая натура. Узнав о беременности Лены, она немедленно набросилась на брата с требованием использовать его связи в церковных кругах, чтобы добиться скорейшего аннулирования брака Лены и Антонио. Вмешательство специалиста по каноническому праву принесло свои плоды: вопреки пессимистическим прогнозам адвоката, занимавшегося оформлением развода по поручению Спартака, дело о расторжении брака Мизерокки – Бальдини стало продвигаться с завидной быстротой.

– Тебе непременно нужно узаконить свое положение, – говорила ей старая дева. – Это очень важно не только для тебя, но и для малыша.

В это утро, услыхав по телефону голос своей подопечной, синьорина Донадони встревожилась.

– Что я могу для тебя сделать? – спросила она.

– Пришлите мне рубашки профессора на дом. Умерла моя золовка, и я не знаю, когда смогу прийти к вам, – объяснила Лена.

Вечером Спартак вернулся в Болонью. На его лице застыла гримаса боли. Рассказывая о сестре, он расплакался, как ребенок.

– Она была такая добрая, такая кроткая! Столько страдала в детстве из-за своей больной ножки, зато, когда выросла, расцвела как цветочек. Если господь так милосерден и всемогущ, почему он должен был лишить ее жизни?

Часами перебирая старые воспоминания о Миранде, он говорил о ней с бесконечной нежностью.

– Я поеду с тобой в Луго на похороны, – решила Лена в порыве озарения.

Потом она смастерила Спартаку черную траурную повязку на рукав, а на следующее утро перед отъездом купила себе черное платье.

Смерть юной Миранды собрала вокруг семьи Рангони множество людей. Весь городок был оклеен траурными листовками в черной рамке, извещавшими о кончине Миранды и дате похорон.

Так Лена познакомилась со свекром и свекровью, несчастными стариками, убитыми горем. Она первая раскрыла объятия матери Спартака, и та бросилась ей на шею.

– Я знаю, ты ждешь ребенка, – прошептала старая женщина. – Надеюсь, у тебя будет девочка. Она напомнит мне мою Миранду.