Текст книги "Корсар и роза"

Автор книги: Ева Модиньяни

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

Глава 10

– Уходи, Спартак, – сказала она тусклым голосом, откидываясь на подушку.

– Как ты бледна, Маддалена, – прошептал он в ответ. – Мне было недостаточно уверений профессора Витали. Я хотел тебя увидеть.

– Из-за тебя у меня будут неприятности с мужем, – слабо запротестовала Лена.

– То, что я к тебе чувствую, никого не касается. В том числе и твоего мужа, – решительно возразил Спартак.

– Ты уже однажды испортил мне жизнь, и я не позволю тебе сделать это опять, – возмутилась она.

– Послушай меня, Маддалена.

– Нет, это ты меня послушай! Вспомни, как было дело. Мой отец отказал тебе в сватовстве, и ты тут же бежал от него, как заяц. Я еще не была замужем, а ты уже начал читать мне проповеди. Ты меня сам к стенке припер моим моральным долгом. Помнишь? «Раз ты дала слово, надо его сдержать, даже ценой жизни». Ну что ж, я поклялась перед богом в присутствии священника. Тебе стоило протянуть руку, чтобы меня взять. Ты этого не сделал. А теперь уже слишком поздно.

– Почему ты не хочешь меня выслушать? – произнес он умоляюще. – Я был молод. Думал, что смогу тебя забыть, но оказалось, что это не так. Годы идут, а я люблю тебя все больше и больше. Ты – словно наваждение, преследующее меня всюду, – признался Спартак.

Лена ощутила болезненный укол в груди.

– Давай уедем вместе, Маддалена, – предложил Спартак.

– Я не могу строить свое счастье на страданиях других, – сказала она грустно.

– Послушай меня, любимая. Все эти годы я как мог избегал встреч с тобой, даже случайных. Бывал порой в двух шагах от подворья и бежал как от чумы. Я чувствовал себя виноватым за любовь к тебе. С тех пор как я снова тебя увидел и привез в больницу, я больше не знаю покоя.

Вопреки себе Лена вынуждена была признать, что она тоже в глубине души сохранила любовь к Спартаку. Но пути назад для нее уже не существовало.

– Уходи, Спартак, – прошептала она. – Завтра моему мужу станет известно, что ты приходил сюда. Погляди, все на нас смотрят. Кто-нибудь да скажет ему. Чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы Тоньино стал притчей во языцех? Чтобы начали злословить обо мне? Ты этого хочешь? – с горечью повторяла Лена.

– Хочу, чтобы ты мне сказала одну-единственную вещь: что ты меня не любишь. Если ты мне поклянешься, что не любишь меня, я тотчас же исчезну навсегда.

– Я вижу, ты не меняешься и, наверное, никогда не изменишься, – вспыхнула она. – Пойми, я не обязана ни в чем тебе клясться! Ясно?

– А я вижу, что ты меня любишь так же, как я тебя. Но я понимаю и то, что мне придется уйти, и обещаю, что больше не буду искать встречи с тобой. И все же даю тебе слово: если нам суждено будет встретиться снова не по нашей воле, я буду считать это знаком судьбы, желающей нас соединить. В тот день я увезу тебя с собой навсегда. – Он поднялся со стула и отвернулся, собираясь уходить.

Лена протянула руку, словно стараясь его удержать.

– Спартак! – позвала она вслух, не обращая внимания на множество свидетелей, уставившихся на них во все глаза.

Он повернулся и взглянул на нее.

– Я люблю тебя, – с глазами, полными слез, прошептала Лена.

Монахиня вошла в палату и подошла к ним.

– Эти цветы для Мадонны, – обратилась к ней Лена, указывая на букет роз, лежащий на постели.

– Этот синьор очень щедр. Богоматерь благосклонно примет его дар. Но он не должен злоупотреблять добротой главврача. Нашей больной необходим покой, чтобы выздороветь, – сказала монахиня, строго глядя на Спартака.

– Прежде всего ей необходимо обрести смысл жизни, – с грустью ответил Спартак. – Помолитесь за нее и за меня тоже, сестра, – добавил он. – Это нам тоже пригодится.

Лена отвернулась и спрятала лицо в подушку, чтобы не видеть, как он уходит.

Монахине хватило одного взгляда, чтобы понять, что худенькую женщину и этого славного молодого человека связывает друг с другом сильное чувство. Она прониклась к ним сочувствием, ведь они были так несчастны.

– Я помолюсь Мадонне и за него, и за тебя, – обещала она Лене, коснувшись пальцами ее заплаканной щеки.

Тоньино зашел навестить жену на следующее утро.

– Спартак был здесь, – призналась Лена.

Однажды она уже утаила от него правду и не хотела лгать ему еще раз. Ее муж не заслужил обмана. К тому же было бы гораздо хуже, если бы он узнал о случившемся от других.

– Я ему говорил, чтобы держался от тебя подальше, – угрюмо буркнул Тоньино, стискивая зубы, чтобы сдержать гнев.

– Успокойся, он больше не придет, – пообещала Лена.

Ему хотелось бы знать, что они сказали друг другу, хотелось заглянуть в душу жене и понять, любит ли она Спартака по-прежнему. Если так, а он был почти уверен, что так и есть, Тоньино больше ничего не сможет сделать, чтобы ее удержать. Но и узнать всю правду ему было страшно. Пока существовала хоть тень сомнения, он собирался всеми доступными средствами защищать свой семейный очаг.

– Ты слышал, что я тебе сказала? – упрямо переспросила Лена.

– Да, конечно. Завтра тебя выпишут, и ты сможешь вернуться домой. Тебе повезло, Лена. Доктор говорит, что ты быстро идешь на поправку. Холода прошли. Солнце уже заметно пригревает, оно поможет тебе выздороветь, – выговорил он на одном дыхании, чтобы не отвечать на ее вопрос. – Завтра я заеду за тобой. Дома тебя ждет затопленный очаг и праздничный обед.

Казалось, им больше нечего было сказать друг другу. Тоньино ушел, не дожидаясь окончания часа визитов. Лена смотрела ему вслед с чувством бесконечной жалости к мужу и к себе самой. Чтобы навестить ее в больнице, ему приходилось проделывать семь километров в один конец и столько же обратно. Тоньино был отличным ходоком и обычно не ощущал усталости, однако в этот день привычный путь показался ему слишком долгим. Он чувствовал себя совершенно обессиленным, потому что прочел во взгляде Лены боль расставания.

Тоньино знал, что без нее жизнь его лишится всякого смысла. Он вновь и вновь спрашивал себя, могло бы что-нибудь измениться, если бы он не был так дурен собой. Не будь этого проклятого осколка, который изуродовал его лицо, возможно, он показался бы ей более привлекательным, хотя, конечно, не таким красавцем, как Спартак, но и не чудищем, наводящим страх. Однако Тоньино ничего не мог поделать, чтобы изменить свое лицо.

Механически переставляя ноги, он в полном отчаянии брел по полям, уже покрытым всходами пшеницы и первыми весенними цветами. Тоньино остановился посреди бескрайнего поля, упал на колени и безутешно зарыдал.

Глава 11

– Я хочу работать, Тоньино, – сказала Лена, погасив свет на ночном столике.

– Но у тебя и так много дел, – возразил Тоньино, имея в виду не только занятия в школе, где его жена училась на «отлично», но и композиции из засушенных цветов, которые она продавала на рынке. Лена умела со вкусом и выдумкой составлять букеты и гирлянды из цветов и лесных ягод в сочетании с пестрыми ленточками. Они очень нравились городским дамам, покупавшим украшения для своих домов.

– С тех пор как твоя мать взяла на себя все заботы по дому, у меня много свободного времени. Прошлой зимой ты мне говорил, что мечтаешь уехать в Америку. Помнишь?

– Мне казалось, ты не согласна, – удивился Тоньино.

– Я тут кое-что прикинула. Если к тому, что нам приносят поля в Котиньоле, прибавить мои маленькие сбережения, мы можем хоть сейчас открыть счет в банке. Ты теперь помощник управляющего и зарабатываешь куда больше, чем нам требуется на жизнь. И если бы я тоже могла найти какую-нибудь работу, за пару лет мы бы скопили приличную сумму и могли бы пуститься в путь, – объяснила Лена.

Она была решительно настроена покинуть Луго. Ей казалось, что, если бы океан пролег между нею и Спартаком, это помогло бы ей освободиться от мучительно преследующего ее желания.

– Посмотрим, – ответил Тоньино.

Теперь он знал, почему Лена так страстно мечтает уехать, и был ей благодарен за преданность и нежную заботу. С тех пор как она выписалась из больницы, у них больше не было близости, хотя предписанные хирургом сорок дней воздержания давным-давно истекли. Тоньино не решался прикасаться к ней.

Он все чаще спрашивал себя, как еще долго Лена будет дарить ему радость, позволяя считать ее своей женой. Эта мысль ранила его как острый нож.

– Давай спать, – сказал он, склоняясь над ней и целуя ее в щеку.

Лена заснула. Услышав ее легкое размеренное дыхание, Тоньино прошептал:

– Храни тебя господь, всегда и всюду…

Он проснулся на рассвете и спустился в кухню. Лена и его мать хлопотали у очага, вполголоса перебрасываясь между собой короткими фразами. В кухне приятно пахло готовящимся завтраком, смолой от весело потрескивающих в очаге поленьев и подвешенными к потолочной балке засушенными цветами. Тоньино взглянул на двух женщин, составлявших его семью, весь круг его сердечных привязанностей, и горько вздохнул об отце, которому так и не успел сказать, как сильно он его любил. Нет, с матерью он не повторит той же ошибки. Он подошел к ней и поцеловал ее в волосы.

Джентилина обернулась и улыбнулась ему, протягивая полную кружку горячего молока. Тоньино присел к столу, там, где Лена оставила стянутую широкой резинкой стопку учебников. Было воскресенье, все утро ей предстояло заниматься в школе.

– Давай я тебя подвезу на телеге, – предложил Тоньино.

– В этом нет нужды, – возразила Лена. – Я охотно пройдусь пешком.

– Мне все равно надо на станцию, забрать груз, прибывший вчера вечером из Рима. Это рояль графини, – объяснил он.

– Рояль! – в изумлении воскликнула Лена. – Я их видела только в кино. Они такие огромные. – Ее любопытство было взбудоражено интересной новостью.

– Все верно, придут двое рабочих мне помочь.

– А можно мне с тобой? – спросила Лена.

– Конечно. А потом я провожу тебя в школу, – согласился Тоньино.

Они вместе отправились на станцию, но Лене так и не удалось увидеть громадный концертный рояль: он был со всех сторон защищен деревянной обшивкой. Громадный ящик, выгруженный из товарного вагона, казалось, занял всю платформу маленького вокзала.

– Ну, ладно, тогда я пойду в школу, а то еще опоздаю, – разочарованно протянула Лена, пока трое мужчин, к которым присоединился еще и вокзальный носильщик, суетились вокруг гигантского ящика.

– Осторожнее, прошу вас, – раздался женский голос у них за спиной.

Одетта Сфорца лично прибыла на станцию, чтобы проследить, не повредят ли при транспортировке ее драгоценный «Бехштейн».

Лена попятилась, надеясь проскользнуть к выходу незамеченной.

– Тебя зовут Леной, верно? – остановила ее графиня Сфорца.

– К вашим услугам, – поклонившись, ответила молодая женщина, немного удивленная тем, что графиня все еще ее помнит.

– У тебя одно из тех лиц, которые не забываются, – пояснила Одетта с обаятельной улыбкой, словно угадав ее мысли.

Лена отметила про себя элегантность и ослепительную красоту графини. Ей припомнились ходившие одно время слухи о любовной связи между супругой графа Сфорцы и Спартаком Рангони, и она ощутила в сердце болезненный укол ревности, с грустью признавая, что не может состязаться с такой соперницей.

– С вашего позволения, мне нужно идти, госпожа графиня, – сказала Лена, пытаясь отступить достойно.

– В школу идешь? – спросила Одетта, указывая на книги, которые Лена держала под мышкой.

– Да, синьора, – подтвердила Лена.

Ей было не по себе под пристальным оценивающим взглядом графини.

– Ну, так я тебя провожу, – решила Одетта.

Прежде чем уйти, она предупредила рабочих:

– Позаботьтесь, чтобы мой рояль прибыл в Котиньолу в целости и сохранности.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как граф и графиня Сфорца окончательно покинули столицу, променяв ее на небольшую деревушку в Романье. Отсюда они иногда совершали более или менее длительные путешествия, однако граф Ардуино категорически отказывался возвращаться в Рим, утверждая, что тамошний воздух вреден для его здоровья. В действительности он просто хотел держаться подальше от Муссолини и его фашистов. Инакомыслящие подвергались жестоким преследованиям, поэтому граф Ардуино, не желая смешиваться с массами, восторженно носившими на руках своего дуче, почел за благо уехать подальше из столицы, якобы для поправки пошатнувшегося здоровья. И теперь, поскольку особняк в Риме был окончательно закрыт и прислуга распущена, Одетта решила перевезти в Котиньолу свой любимый рояль.

– Что ты изучаешь? – спросила она у Лены, беря ее под руку.

Одетта не забыла, что Спартак дал своей любимой лошади имя этой хорошенькой крестьяночки. Романтическая история разожгла ее любопытство: в первые месяцы жизни в деревне ей очень не хватало злословия римских салонов, однако впоследствии она стала находить сельские сплетни еще более занимательными и пикантными, хотя их героями выступали не сиятельные особы, а простолюдины.

– Мне надо сдавать экзамен за третий класс гимназии, – потупившись, ответила Лена.

– Ты просто необыкновенная женщина, – восхищенно заметила Одетта.

– Кто? Я? Не смею спорить с госпожой графиней, но поверьте, синьора, во мне ничего необыкновенного нет, – возразила Лена.

– Но ты ведь не станешь отрицать, что крестьянки, как правило, не изучают латынь, – пояснила графиня.

– Ох, это как раз мое слабое место, – со вздохом призналась Лена. – Мне с таким трудом даются неправильные глаголы… Не говоря уж о переводах с итальянского на латынь.

Они подошли к зданию школы, куда уже стекались со всех сторон группки учащихся. Многие из них здоровались с Леной.

– А ты не хотела бы поработать у меня? – вдруг спросила Одетта.

– Работа мне бы очень пригодилась, но мы живем в Луго. От Котиньолы это довольно далеко. – Лена изо всех сил старалась не выдать голосом своего волнения.

– Ты могла бы возвращаться в Луго каждое воскресенье. Мне нужна камеристка.

– А что такое «камеристка»? – в замешательстве спросила Лена.

– Личная горничная. Служанка, уделяющая все свое внимание только мне и никому другому. Это простая работа и совсем не обременительная, – пообещала Одетта.

– А как же моя школа?

– Ладно, будешь возвращаться в Луго на субботу и воскресенье. На неделе у тебя будет свободное время, чтобы готовить уроки. Я даже могла бы помочь тебе с неправильными глаголами. Что скажешь?

Судьба в эту минуту уже стучала в ее дверь. Лена решила, что примет предложение. Но необходимо было соблюсти приличия.

– Прежде чем дать ответ, я должна поговорить со своим мужем. Благодарю вас, госпожа графиня. – Она попрощалась и вошла в здание школы.

Глава 12

– Значит, ты хочешь стать прислугой, – презрительно хмыкнул Тоньино.

– Я же не говорю, что хочу стать воровкой! – обиделась Лена.

Они сидели за столом и ели суп из сушеных каштанов, последних из тех, что остались от прошедшей зимы. Джентилина, как всегда, предпочла съесть свой обед, сидя ближе к огню.

– Не нравится мне, что хозяйка будет тобой командовать, – буркнул Тоньино.

– А ты? Разве нельзя то же самое сказать и о тебе?

– У меня одна хозяйка: земля. Я служу земле, Лена. Это древнее благородное ремесло. Ты же готова служить особе, чье поведение, прости меня господи, весьма предосудительно. Это избалованная, капризная женщина. Знаю, знаю, что ты собираешься мне сказать: она будет тебе хорошо платить. Все верно, но платить она будет за удовольствие видеть тебя униженной. Она предлагает деньги, чтобы купить твое достоинство. Неужели ты этого не понимаешь?

– Я понимаю одно: ты не хочешь, чтобы я оставляла тебя одного на целую неделю, и под надуманным предлогом пытаешься заставить меня отказаться. Только не надо мне голову морочить. Не проще ли прямо сказать правду?

– Ты давно уже меня оставила, Лена, – тихо сказал Тоньино с безысходным отчаянием в голосе. – Хоть мы и живем под одной крышей и даже спим в одной постели, ты далека от меня.

Лена не ответила.

– Оставь ее, Тоньино, пусть делает как знает, – вмешалась Джентилина. – Женщину, как птицу, не удержишь в клетке.

– Вы правы, мама, – вздохнул Тоньино. – К тому же любая работа, даже самая черная, достойна уважения, если выполнять ее честно. И потом, я знаю, ты хочешь использовать свои заработки, чтобы мы могли перебраться в Америку. Но не забывай: у господ по семь пятниц на неделе. Сегодня зовут, а завтра того и гляди прогонят. Если такое случится, помни: здесь твой дом, а я твой муж, твоя единственная опора в жизни. Все остальное не в счет. Ладно, иди работать к графине. Я буду заезжать за тобой по субботам и провожать в школу, а в воскресенье вечером буду отвозить тебя обратно в Котиньолу. Заодно у меня будет повод повидать твоего брата Аттиллио и узнать, что он собирается дальше делать с моей землей. Я еще не видел ни чентезимо из арендной платы, что он мне должен.

– А что я тебе говорила? Да ему проще руки лишиться, чем раскошелиться хоть на грош, – напомнила Лена. – Спасибо, Тоньино, я была уверена, что ты поймешь, – добавила она чуть погодя.

С утра пораньше Тоньино запряг лошадь в повозку, пока Лена укладывала в холщовую сумку школьные учебники и смену одежды. По всей усадьбе уже распространился слух о том, что она идет служить в графский дом, и все женщины высыпали во двор, чтобы с ней попрощаться.

Они всегда были добры и внимательны к ней, но никогда не принимали ее в свою компанию: слишком уж сильно Лена от них отличалась. Ее сдержанность и скрытность, ее худенькая фигурка вечного подростка, наконец, ее страсть к учебе делали ее ни на кого не похожей. Как в Котиньоле, так и в Луго ее считали чужой, и сейчас вокруг ее отъезда уже рождалось множество слухов и кривотолков.

– В один прекрасный день она уедет с господами в Рим. Ей больше пристало жить в городе, чем в деревне, – говорили одни.

– Этот бедняга Тоньино никогда больше ее не увидит, – шептали другие, сочувственно цокая языками.

Маленькая Антавлева тоже прибежала попрощаться с подругой.

– Я буду скучать по тебе, – прошептала она на ухо Лене, обнимая ее.

– Что ты такое говоришь? Я же не на край света уезжаю. В субботу вернусь, а ты после школы зайдешь меня навестить, – заверила ее Лена.

– Гляди в оба, Лена. Мой папа говорит, что графиня… Ну, в общем, она… немного того…

– Немного чего? – улыбнулась Лена.

– Ну, немножко чудная, – шептала девочка, жарко дыша ей в ухо.

– Ну и что же? – Лене стало смешно.

– Надеюсь, она не будет тебя обижать. Мой папа говорит: чужой хлеб горек, у него семь корок.

– Все будет хорошо, вот увидишь. Не беспокойся обо мне. – Лена с благодарностью поцеловала малышку в щеку.

– А когда вернешься, расскажешь мне все-все-все? – спросила Антавлева.

– Обещаю. А сейчас извини, мне пора ехать, – улыбнулась на прощание Лена, с трудом высвобождая шею из цепких детских ручонок.

Она уложила на повозку свой холщовый мешок, попрощалась с плачущей Джентилиной и напоследок еще раз напомнила, что вверяет Тоньино ее материнской заботе на время своего отсутствия. Наконец Лена села рядом с мужем, и повозка тронулась.

Путешествие показалось ей бесконечно долгим. Тоньино замкнулся в угрюмом молчании.

Только когда перед ними наконец раскрылись ворота старинной виллы графа Сфорцы, Лена смогла облегченно перевести дух.

Пока она с любопытством оглядывалась кругом, им навстречу вышел один из слуг. Лена впервые оказалась в огромном саду, который в детстве много раз видела лишь издали. Она залюбовалась живыми изгородями, подрезанными с геометрической точностью, цветочными клумбами, розовыми и голубыми вьюнками, цепко обвивавшими ствол столетней магнолии. Все это буйство цветов и запахов служило как бы рамой, смягчавшей строгий и неприступный на вид фасад виллы. В центре высокие каменные ступени крыльца вели к парадному входу. У подножия лестницы, как демоны ада, скалили зубы два свирепых черных добермана. С высокой стены, окружавшей сад, за ними с невозмутимостью сфинкса следил кот.

– Это вы – новая горничная графини? – спросил слуга в жилете в желтую и серую полоску.

Он говорил с южным акцентом и напомнил Лене школьного учителя математики, любившего повторять: «История знает трех великих математиков: это Архимед, Пифагор, а о третьем умолчим из скромности». Улыбнувшись воспоминанию, она кивнула в ответ.

– А это мой муж, – сказала Лена, слезая с повозки.

– Вам не следовало въезжать с этой стороны. Для слуг существует черный ход, – сделал замечание встречающий. – Но теперь уж что говорить… Словом, вы, добрый человек, можете отправляться своей дорогой, – и он сопроводил свои слова величественным и плавным жестом, отпуская Тоньино на все четыре стороны.

– Как это «отправляться»? Заходите в дом, Мизерокки! – раздался голос графа Ардуино, и его высокая фигура показалась в приотворенных дверях парадного. – А ты позаботься о лошади, – велел он слуге, почтительно поклонившемуся в ответ.

Тоньино об руку с женой поднялся по ступеням и вошел в просторный вестибюль, обставленный старинной мебелью.

– Входите, входите, – продолжал граф. – Моя жена еще спит, – пояснил он, ведя их за собой в кабинет.

Стены в этой комнате были обшиты темным деревом до самого потолка, обстановка состояла из обитых кожей диванов, письменного стола эпохи Директории [26]26
  Неоклассический стиль, господствовавший во Франции в конце XVIII века, в переходный период между правлением Людовика XVI и установлением Империи Наполеона.


[Закрыть]и, главным образом, книг, расставленных повсюду и даже наваленных грудой на полу.

Чета Мизерокки неподвижно застыла на пороге, пока граф усаживался за письменный стол.

– Стало быть, это и есть ваша жена, – вновь заговорил граф, обращаясь к Тоньино. – Я рад, что вы позволили ей поработать здесь, у графини. Моя жена чувствует себя такой одинокой вдали от столичного шума. Присаживайтесь, – добавил он, – я прикажу подать вам вермут. – Тут граф протянул руку к стене позади себя и дернул за бант, венчавший длинный витой шелковый шнур. Вдалеке послышался звон, и почти тотчас же на пороге появилась служанка, важная, как римская матрона. В руках она держала поднос, на котором были расставлены рюмочки и бутылка янтарного напитка.

– Господину графу не стоит беспокоиться, – вымолвил наконец Тоньино. Он, как и Лена, не последовал приглашению присесть и остался на ногах.

Пригласить на виллу одного из подчиненных и оказать ему столь радушный прием – это была честь, которой удостаивались очень немногие. Только управляющего приглашали во внутренние покои, да и то лишь для обсуждения служебных дел.

– Присаживайтесь, прошу вас, – настойчиво повторил граф, указывая на кожаный диван, – нам надо обсудить обязанности вашей жены и ее жалованье. Полагаю, вам нелегко было согласиться на расставание с вашей Леной на пять дней в неделю, – начал он, когда супруги все-таки сели. – По крайней мере так мне сказала графиня, очарованная красотой вашей юной женушки. Разумеется, каждую субботу, по утрам, мой шофер будет отвозить ее в Луго и привозить обратно в воскресенье вечером. – Граф говорил о Лене так, будто она была неодушевленным предметом, принадлежавшим Тоньино. – Не тревожьтесь о ней, Мизерокки: работа не тяжелая, и никто не посмеет ее обидеть, все будут относиться к ней с уважением, даю вам слово, – пообещал он, разливая вермут по рюмкам.

– Господин граф очень добр. Благодарю, – почтительно и негромко проговорил Тоньино.

– Не говорите обо мне в третьем лице. Разве вы не знаете последних распоряжений дуче? – насмешливо спросил граф, поднося рюмку к губам.

– Боюсь, что нет, – неуверенно ответил Тоньино.

– Обращение в третьем лице выведено из употребления, друг мой. Теперь итальянцы должны обращаться друг к другу только прямо и непосредственно, как вы, крестьяне, это делаете здесь в деревне. – В голосе старого аристократа послышались презрительные и саркастические нотки: он не считал нужным скрывать свое истинное отношение к пропагандистским вывертам нового режима.

– Я готов исполнить любое ваше приказание, господин граф, – ответил Тоньино, совершенно равнодушный к распоряжениям фашистских идеологов.

Он из вежливости пригубил предложенный вермут. Лена столь же вежливо, но решительно отказалась, объяснив, что от алкоголя у нее кружится голова.

Наконец граф с отеческой улыбкой обратился к самой Лене:

– Жалованье вам будут выплачивать еженедельно, и если в какой-то момент вы решите, что это место вас больше не устраивает, скажите мне прямо. Вы можете покинуть нас когда захотите.

В этот момент легко, как облачко, внеся с собой дух беспечного веселья и молодости, источая аромат духов, в кабинет впорхнула Одетта. Ее лицо все еще выглядело заспанным, вьющиеся светлые волосы были в живописном беспорядке. Без косметики она казалась еще более привлекательной. На ней был длинный атласный пеньюар цвета сливок, перехваченный в талии широким поясом, а на ногах белые кожаные домашние туфельки без задников, но на высоких каблучках.

Лена и Тоньино дружно вскочили при ее появлении.

Подойдя к графу, Одетта склонилась над ним и поцеловала его в губы.

– Всем привет, – начала она певучим голоском. Потом обратилась к Лене: – Значит, ты все-таки явилась. В таком случае я тебя немедленно похищаю. Идем со мной.

Лена посмотрела на мужа. Ей хотелось поцеловать его на прощание, но она не осмелилась.

– Увидимся в субботу, – сказала она вполголоса и побрела со своей холщовой сумкой вслед за хозяйкой по бесконечной анфиладе больших и малых зал. Ей припомнился рассказ Спартака о том, как живут богатые. Оказывается, он не солгал. Впервые в жизни Лена видела прекрасные покои, обставленные старинной мебелью, с мягкими коврами на полу и расписными потолками. Повсюду витал незнакомый ей, едва уловимый, но стойкий аромат.

«Наверное, это запах богатства», – решила Лена.