Текст книги "Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ)"

Автор книги: Энни Вилкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Больше, чем кусок собственной души.

.

И когда Син увидел ее – полупрозрачную, стоящую в самом сердце рвущегося Света, – внутри у него что-то треснуло. И смело остатки той ледяной, идеальной конструкции, которой он столько веков удерживал себя, вырастив на ее месте новую. Он все еще оставался Ледяным Клинком: двигался точно, рассчитывал, сдерживался, закрывал, не давал смести себя – и конечно, ее. Но теперь все держалось не только на холодном расчете.

Успел. Жива.

И даже несмотря на разрушающий, ослабляющий его Свет, Син ощутил в себе силу намного большую, чем все, что когда-либо наполняло его прежде – свою, но освобожденную от всего лишнего и отраженную многократно.

Он пробил выставленный Теарой барьер, наполняя эр-лливи, давая Теаре почувствовать: он рядом.

Син подхватил ее, застывшую посреди выжженной пустоты без теней. Глаза ее были закрыты, словно она не вполне осознавала себя, только губы шевелились. И едва ощутив его присутствие, она всем телом подалась к нему, неосознанно и доверчиво, к единственной оставшейся опоре, и заговорила громче:

– Мы шли через Обитель, и я расспрашивала Ингарда о видениях. Про тебя, про Очира, про себя. Но я так и не спросила, что он знает о своей собственной судьбе. Отнеслась к нему точно как Теа: удобный Ингард появляется в нужный момент, поддерживает, выполняет свою функцию – и пропадает со сцены. А он готовился умереть. Шел за мной, уже точно зная, запоминал каждый миг… и не жаловался.

– Теара, – шепнул Син, обнимая любимую крепче, и одновременно прощупывая, что происходит.

Ее тело истончалось, перемешиваясь с материей Источника, но Сину удавалось почти без труда поддерживать его целым. Он появился вовремя.

Нет. Она не пропадет. Поэтому он здесь – чтобы она пережила свой выбор.

Все так просто.

– Я могу сколько угодно льстить себе мыслью, что я другая, но ее слабости – это мои слабости, – продолжила Теара. – Что мне не надо бороться с ними постоянно, ведь я уже победила их. Это ложь. Я – Теа. Я – Теа! Но и Теара тоже. И я поступлю, как Теара. Потому что мне предлагают принять решение, а правильного решения нет, понимаешь? А если оно есть – я его не знаю. И не могу знать, слишком мала. А значит, я оставлю свободу и себе, и миру. И буду сомневаться. Сталкиваться с последствиями, как и все остальные. Потому что Свет без тьмы – это не верный путь, а отсутствие выбора.

Она на миг прильнула к нему, и эта доверчивая нежность вызвала внутри такую бурю, что шепчущий едва удержался от того, чтобы выдернуть ее из транса и унести прочь – сейчас же, любой ценой.

– Наверно, ты здесь, чтобы остановить меня. Не надо. Прошу тебя. Дай мне решить то, что я решаю.

Син смотрел на ее светлое лицо. Рыжий локон прилип к влажному виску и цеплялся за кончик носа, и он бережно убрал его. Все вокруг рушилось, визжало, сгорало. Там, снаружи, Свет бил из трещин, камень стонал, гора оседала. Тело самого Сина кричало болью, которую даже он не мог игнорировать – и все равно сил унести ее отсюда хватило бы.

Прочь от опасности и неизвестности.

Так он сделал бы раньше.

Вот только она была права. И вместо того, чтобы забрать ее силой, Син продолжил удерживать Теару от распада, готовый оставаться здесь столько, сколько понадобится.

С очередной вспышкой полыхнул весь горный хребет. Большинство целителей уже покинули его, и теперь только с’аары извивались в испепеляющемся камне. А Син продолжал удерживать щиты, контролировать целостность ее и своего тела, вглядываться в умиротворенное лицо.

Вдруг Теара открыла глаза. Посмотрела на него невероятно серьезно:

– Если бы я не закрыла связь, ты бы не пришел.

Огненная Лисица.

Поцеловать ее хотелось невыносимо – от счастья, что она здесь, живая, снова смотрит на него вот так.

– Почему ты говоришь об этом? – шепнул он, наклоняясь ближе.

– Я думаю, что все будет в порядке. Ингард сказал, что если я не научусь этому, то за Светом последует смерть. Я научилась, сделала – и вот ты здесь в нужный момент. Значит, смерти не будет, верно? Правда в том, что я не знала и не знаю, чем это обернется. Но я не собираюсь умирать. Я не жертвую собой, понимаешь? Я просто не уверена, что будет дальше со мной, когда он растворится окончательно. – Она помолчала. И затем улыбнулась с тихой, невозможной верой, от которой в груди стало почти больно: – Но мне немного страшно. Ты же подстрахуешь меня?

Она была живой. Полной тепла, сомнения, воли – противоположностью той, вид которой все изменил. Стоило лишь на миг вспомнить потухший взгляд, как Син прижал Теару к себе еще плотнее, уже зная: нет, этого он больше не допустит. Никогда.

Звеняще чистая, сильная, светящаяся. Равная ему.

Как поздно он это заметил – и как очевидно это было сейчас.

И да, Теара как никто заслужила эту возможность. Имела право решать, нести ответственность и исправлять ошибки, которые считала своими. Именно потому, что не была бессловесной вещью, не была глупышкой без стержня и воли – и, в конце концов, не была и обычным человеком.

Это ведь Теа Енкхтаиван. Женщина, изменяющая мир.

В конце концов, их души и так связаны эр-лливи. Теара не пропадет и не потеряется одна. Син точно не растворился бы с ней в Свете – он был старше, тяжелее, прочнее, сильнее; а значит, остался бы ее якорем, даже если бы она окончательно потеряла границы и ушла в Источник.

А если бы удержать не вышло – погибли бы оба. Связанные души вместе и перерождаются – не самая страшная перспектива.

И на свете не было ничего более естественного, чем ответить ей именно так:

– Делай, что считаешь правильным. И конечно, я не дам тебе раствориться, и не надейся.

Глава 49

Остались только мы

Было тихо.

Не так мертвенно тихо, как в Источнике: нынешняя тишина совсем не ощущалась оглушающей или пустой. В ней жили далекое, усталое потрескивание осыпающихся камней, почти неразличимые голоса выживших, ветер – и нежное тепло. И сила, разливавшаяся по моим венам, смешивалась с золотом эр-лливи и звенела, всю меня наполняя низкой, почти блаженной вибрацией. Мне было спокойно, словно что-то, что мучило меня всю жизнь, вдруг пропало, и дышалось легко, как если бы до того у меня работала лишь половина легких, а теперь я втягивала воздух полной грудью.

Но когда я подняла веки, то на ресницах повисли капли. Неужели я плакала во сне?

Син аккуратно погладил меня по щеке. Его сильные, надежные объятия, и без того наполнявшие меня теплом, стали чуть крепче. Мы сидели прямо на земле, среди почему-то теплых камней: я – маленькая, уставшая, разомлевшая, и он – громадный, жесткий, собранный, защищающий меня от ветра и холода своим телом. Син придерживал меня за плечи и под лопатки так бережно, словно я могла рассыпаться от неосторожного движения, а я всем весом опиралась на его руки.

Единое целое – нежное живое сердце под сильной стальной оболочкой.

Чей это был образ – мой или его?

Син наклонился – и серебряный водопад волос пологом закрыл нас от всего внешнего мира – и от неба, и от изломанных деревьев, и от блеска расколотых валунов, и от медленно ползущих по камням золотых полос рассвета, и даже от голосов суетящихся целителей.

Син улыбнулся.

– Как ты, лисичка?

– Все закончилось, – прошептала я одними губами, не спрашивая. Внезапно я представила: луч Света оседает на поверхности мира и пропадает, как туман, влажная дымка над теплой землей, и тает, питая, а не перестраивая мир. Странный, но удивительно успокаивающий образ. И я продолжила, пытаясь выразить его: – Источник рассеялся, его форма обратилась пылью, и ничего не осталось. Никаких больше перерождений.

– Свет остался, – легко понял меня Син. Он коснулся кончиком носа пряди у моего лба и улыбнулся чуть шире. Выглядел глава уставшим, бледнее обычного, и все же странно умиротворенным, будто что-то не столько смягчило его острые черты, сколько наполнило их спокойствием и даже внутренним сиянием. Не опасным в этот раз, просто… светлым. Он заметил, как я разглядываю его, и пояснил, словно отвечая на большее, чем мои слова: – В другой форме.

Остался в мире, да. А мог бы существовать дальше во мне и принадлежать тоже мне. Сейчас эта мысль совсем не казалась притягательной – скорее даже чужой.

– Я растворялась в нем – но я выжила.

На скулах Сина на миг проступили желваки. Он жарко прикоснулся губами к моему лбу, не отвечая, и я продолжила:

– Благодаря тебе, да? Спасибо, Син. Я очень хочу жить.

Он так же молча кивнул. Простое движение головой – но сколько за ним стояло! Сейчас, когда между нами почти не осталось барьеров, я ощущала всю бездну его чувств, но впервые не тонула в ней, теряя себя, а словно неслась рядом, подхваченная этим потоком. Радость. Счастье. Усталость. Боль. Сожаление. Тепло. Нежность. Почти звериное желание схватить и закрыть собой от всего мира. Восхищение. И такое облегчение, что оно походило на извержение вулкана.

Син не дал бы мне погибнуть. Происходящее в Источнике частично выжгло его силу, ранило, иссушило – и все равно он оставался там столько, сколько было нужно мне. Предполагал, что может навсегда остаться ослабленным и даже стать почти человеком, а я – раствориться, потеряв себя окончательно, но все равно оставался. Потому что дал мне право решать и просто встал на мою сторону.

Вопреки инстинкту. Вопреки риску – и моему, и собственному. И вместо того, чтобы забрать меня и гарантированно сохранить себя, Син удержал меня от растворения.

Мой темный, жесткий якорь.

Это значило для меня куда больше любых слов.

– Ты сильно пострадал? – прошептала я, поднимая руку и нежно касаясь его бледной скулы, такой холодной на фоне горячего дыхания. Я знала: когда мы покидали Источник, все красивое лицо Сина было в его собственной крови. Но он сжег ее до того, как я проснулась, и скрыл раны, чтобы не пугать.

Син покачал головой, затем отбросил волосы назад – на миг по шелку пробежал утренний свет, – и при взгляде на меня его лицо озарилось этой невозможной, столь непривычной для него теплотой:

– Не дождешься. Мне нужны отдых и медитация. Обычно истощенность даже провоцирует рост.

– Ты – это всегда ты, – невольно засмеялась я, любуясь отсутствием холода в синих глазах.

Где-то за его спиной качались покореженные магическим штормом деревья, блестели в зарождающемся дне груды оплавленных и расколотых камней, раскрывалось бесконечным простором серо-голубое небо над обрывом. Где-то там перекрикивались, решая, куда нести «сосуды» и где исцелять раненых, люди. Кто-то открывал порталы в Приют, Обитель и Дом, кто-то спорил, кто-то плакал. А надо всем этим уже по-настоящему кричали проснувшиеся, словно сошедшие с ума горные птицы.

Жизнь.

А я смотрела на Сина, ощущая знакомый, но теперь обернутый чем-то большим трепет – и мне казалось, что остались только мы.

Син наклонился ко мне еще ближе, не целуя, но и не разрывая зрительного контакта. Он смотрел так, словно не мог наглядеться и убедиться до конца, что все позади и мы живы; видел меня яркой и теплой – и этот нежный огонь наполнял эр-лливи жаром куда более интимным, чем любое желание.

.

– Они здесь! – раздалось ближе, перекрывая гул остальных голосов. – Амаран уже ушел? И передай Очиру, что Теа нашли!

Очир жив. Впрочем, я почему-то и не сомневалась в этом. Может, потому, что это знал Син – и его уверенность поддерживала меня не хуже, чем сильные руки.

– Нас нашли, – усмехнулся глава, не оборачиваясь к говорившему.

И в одно невозможное для человека движение поднялся, подхватывая меня на руки.

– Подожди, – попросила я, понимая, что Син собирается переместиться.

.

– Твою ж раз… – пробормотал один из целителей Улы, уставившись на Сина так, будто перед ним из воздуха материализовался древний демон. – Это что, директор Син?

– Твою ж, – тихо повторил, усмехаясь, Син, но без малейшего раздражения. И пояснил мне: – Скрывающий амулет содрало в Источнике.

Я перевела взор с хлопающего глазами целителя на немного испуганную, смертельно уставшую Улу, затем на криво, неверяще оскалившегося Тарго Стелера, потом на прижавшую к губам пальцы Ифрис. Все они смотрели на директора Приюта Тайного знания, впервые видя его таким, каким он был на самом деле. На того, кого привыкли считать светлым – темного потомка демонов и древней расы юе. Я помнила, каким шоком стала его тьма для меня. Но сейчас почему-то мне было весело, и я еле сдерживалась, чтобы не захихикать от этого общего потрясения.

– Ясно, – выдавил из себя Тарго. Потом первый справился с лицом, даже поднялся, с трудом распрямляясь и цепляясь за чахлое деревце, чтобы не упасть. И тут же коротко склонил голову: – Благодарю за все, леди Теа, директор Син.

– Теа Енкхтаиван казнена мной лично, – ответил Син ровно. – Это – Теара Лоани.

Лоани. Син сейчас принял меня в свою семью? Я перевела глаза на его красивое, спокойное, хоть и уставшее лицо, такое близкое сейчас, что я могла разглядеть каждую ресницу – и Син тут же поймал мой взгляд и едва заметно улыбнулся.

«Все ты понимаешь, – шепнул внутренний голос. – Не сестрой он тебя назвал».

– Теара Лоани, – кивнул Тарго без малейшего удивления. – Не думаю, что вам понадобятся свидетели, но если понадобятся, я подтвержу где угодно и кому угодно все, что произошло. Деля тело с тварью, я делил и помыслы, – проговорил он, и сухой голос чуть сорвался, словно герцог осип. – Он связался с вами, леди, и готовился поработить вашими руками Источник. Спасибо. – И внезапно с явным содроганием, словно и в первый раз это слово не звучало из его уст инородно и дико, повторил: – Спасибо. Это стоит знать всем.

– Повторишь свою благодарность Теаре в Приюте, – кивнул Син.

– Да не…

«Не нужно», – хотела я закончить, но взгляд сапфировых глаз остановил меня.

«Лисичка, если ты решишь остаться в Империи, тебе понадобится прилюдно очистить имя, – мысленно сказал он мне, и прозвучало это так нежно, словно слова гладили. Так вот, как бывает, когда пара любит тебя… Син же добавил: – Иначе тебе будет сложнее. Хотя, безусловно, интереснее».

Порыв ветра взметнул его серебряные волосы и мои рыжие локоны, и они на миг почти перемешались – такие непохожие: мои растрепанные, огненные, кудрявые и его почти монохромные, тяжелые, идеально шелковые. И мне снова показалось это невероятно интимным, словно никого вокруг не было, кроме нас.

И Тарго, и только что появившийся и уже открывавший следующий портал Амаран, которому двое послушников помогали удержаться на ногах, и перемещавшиеся где-то вдали целители Обители, уводившие в проемы безвольные «сосуды», и даже отдаленные мысли о брате – все померкло и стало далеким, как шум ветра в траве за плотной тканью шатра.

«А ты? – коснулась я виска Сина. – Думаешь, они смирятся, что Приютом руководит темный маг?»

«Кто же спросит?» – улыбнулся Син.

Только тут я осознала, что он все еще как ни в чем не бывало держит меня на руках, и что на это все смотрят. И тихонько попросила:

– Поставь меня, пожалуйста.

Син аккуратно опустил меня на землю, но не отпустил: продолжал поддерживать за талию и локоть, будто и правда предполагал, что без него я качнусь и упаду. Может, я бы и устояла, но эта забота отозвалась в сердце такой радостью, что, наплевав на все приличия, я благодарно положила ладони на его запястье.

Тарго и бровью не повел.

– Как скажете.

Рядом с ним уже появился один из целителей Улы. Тарго оперся на него. Они уходили, напряженно поглядывая на нас, словно то ли просили разрешения, то ли ждали приказа наконец оставить нас вдвоем.

.

– А где Очир? – шепнула я, немного приходя в себя, когда вспыхнул и, оставив в воздухе рябь, сомкнулся последний портальный проем.

И Ингард. Свет, пожалуйста, пусть Ингард не остался под завалами! Он не заслужил не иметь даже могилы здесь, на краю этого обрушившегося хребта, среди бесформенных валунов и выжженной травы.

– Пока ты была без сознания, Очир переместился в замок Келлфера, – отозвался Син, накрывая мои плечи. И я скорее ощутила, чем поняла, как он внимательно подбирает слова, чтобы не ранить меня. – Благодаря твоему брату многие выжили и сохранили себя, не связавшись с тварями. Если бы не он, понявший, что происходит, большинство пришедших с нами стали бы нашими врагами и в результате перебили бы друг друга еще до вашего прихода. А тех, кому не повезло не слушать твоего брата, и кого все же разрушили в попытке бегства с’аары, Очир забрал в кобальтовую купальню, куда Келлфер не пустил бы никого другого. Это следовало сделать быстро. – Син помолчал, вглядываясь в мое лицо. Затем добавил тихо: – Я не читаю твои мысли, лисичка, но понимаю. Тела остались внутри.

Не нужно было объяснять: срочно уводили живых. И сам Ингард посчитал бы иное преступлением.

И все же это стало ударом. Я отклонилась назад, опираясь о твердую грудь, кутаясь в сильные руки, как в спасительное одеяло, и на миг зажмурилась, потому что мир опять качнулся.

– У Ингарда нет могилы. А ведь это… – Мой голос стал тихим почти до беззвучия. – Его заслуга. Если бы не он…

– Да, – неожиданно согласился Син. – Мы поставим стелу здесь.

Мы стояли так, молча, и смотрели на розовое солнце в золотом ореоле, встающее над обломками того, что раньше было горным хребтом. В его лучах даже острые камни казались мягче.

Остались только мы. Здесь, над разрушенным миром, вдалеке от всего, что раньше казалось важным, теперь и правда были только мы. И весь остальной мир мог бы существовать и сам по себе, что делало нас бесконечно свободными.

Теперь все будет хорошо. Да, будет.

Вот только…

– Я понимаю тебя, – неожиданно сказал Син. – Какое бы решение ты ни приняла, я посчитал бы его допустимым и поддержал. Но это… я уважаю его. И снова смотрю на тебя – и удивляюсь, каким слепым был раньше.

Я обернулась к нему. Рассвет золотил острые линии его лица. На губах играла улыбка.

– И я понимаю тебя, – с болью признала я. – Даже с Алри, хоть это и чудовищно. Ингард сказал тебе, что я должна выжить любой ценой? – вдруг пришла мне в голову неожиданная, но такая логичная мысль.

Но Син покачал головой:

– Нет. А даже случись так, неужели считаешь, что я бы спрятался за этим от ответственности? – поднял бровь он. – Решение о казни было моим, но знай я, что произойдет после…

– Ты бы не поступил иначе.

– Ты бы о нем просто никогда не узнала.

Звучало чудовищно. Совершенно по-синовски.

Но было в этом что-то неправильное, страшное и все же такое… пьянящее. Что-то, чего не смог бы дать и Ингард мне, ни я – Сину. Син был на моей стороне целиком, и сохранность мира интересовала его куда меньше, чем одна конкретная жизнь.

– Ты мог бы просто согласиться, чтобы выглядеть меньшим чудовищем в моих глазах, – улыбнулась я, сама не понимая, что чувствую. – Я бы так легко сейчас поверила тебе, успокоилась и… больше не было бы и единой претензии по этому поводу. Никаких возмущений светлой о том, что ты светел недостаточно. Это так бы облегчило все, разве нет?

– Конечно, – согласился Син, наклоняясь ко мне. – Но лгать тебе я не стану. – Его губы почти касались моих. – Я люблю тебя. Прости меня, лисичка, за боль, которую я тебе причинил. За клятву, которую я взял с тебя, ведомый собственным страхом. Если бы кто-то заставил меня дать такую, я бы разорвал его собственными руками.

Потому что еще тогда мы не были равны в его глазах – я понимала это, как понимал это и сам Син. Может, и сейчас я не была ему ровней во всем – и все же он наконец признавал во мне таковую. Я знала это с мига, как он держал меня в Источнике, не останавливая, а поддерживая в решении, казавшемся ему слишком иррациональным. И сейчас, когда он поставил себя на мое место.

Если бы я укорила Сина сейчас, обвинила, заплакала, закричала, ударила – он бы склонился передо мной. Под всей своей идеально непроницаемой оболочкой, за всей своей силой и душевной целостностью, он боялся вновь причинить мне страдание. И страх этот был столь ощутимым, что даже те остатки Теа внутри меня, что хотели отомстить за безумие и покорить этого растоптавшего ее человека, наконец замолкли.

– Боль выгорела, – пожала я плечами и ощутила оглушающий, сбивающий с ног всплеск его нежности. И продолжила, закрывая глаза, сама подаваясь навстречу ему. – А прощение – это просто слово, может, мыслительный образ. Знаю, что ты раскаиваешься. Чувствую как рану, которую ты скрываешь, заботясь и не желая вешать боль на меня. Этого достаточно. Я не хочу твоих мучений. Но хочу, чтобы ты больше не сковывал мою свободу, даже если считаешь, что мне это на пользу. Останови меня, объясни, почему я не права – но не связывай заранее. Взамен… – Я выдохнула в его приоткрытые губы. – И я не стану как-то провоцировать тебя и ставить свою жизнь в опасность, раз она ценна. Я обещаю, а не клянусь. И ты пообещай мне.

Син не стал обещать сразу. Вместо этого поцеловал меня, подхватывая выше, и я растворилась в этом безумном, живом жаре его прикосновений – и в развернувшейся, как цветок после грозы, эр-лливи. Всем телом я подалась к нему, жадно и радостно, желая ощутить как можно больше контакта, пьянея от его желания, любви и этого невероятного облегчения, что мы оба – здесь. Пытаясь, как и он, быть еще ближе, невозможно близко. И уже зная, что этот голод – куда больше его, чем мой, – невозможно насытить.

Наконец Син улыбнулся мне в горящие губы:

– Только если сама согласишься.

Эпилог

Распахнувшиеся двери

Я оперлась ладонями на холодный камень перил и на миг прикрыла глаза.

Коридор был совершенно пустым, словно меня нарочно оставили наедине с моими мыслями. Там, за строгими каменным арками, вовсю пела голосами птиц поздняя весна, прорастало нежными лепестками раскрывающихся цветов солнце, покоем зеленела промытая дождями трава, свет мягкими золотыми пластами ложился на ступени, колонные и крыши галерей. Послушники, изредка пробегавшие где-то внизу, громко и взбудоражено переговаривались: спорили, кто первым увидит герцогов, волновались о своих платьях и предвкушали необычный праздник. Их веселый гомон наполнял меня покоем.

Паранойя и страх совсем покинули Приют, как покинули они и захваченные когда-то паразитами территории.

Все восстанавливалось. Быстро, намного быстрее, чем я могла себе представить. Словно Свет Источника, рассеявшись, не исчез, а просто перестал служить одной, кем-то определенной цели – и дал миру новое дыхание, а отчаявшимся – желание жить. Я чуяла его искры в земле, в людях, в расправляющихся после беды судьбах; и хотя Син посмеивался, что я готова увидеть Свет в ком и чем угодно, любовалась этими отблесками новых возможностей.

Паранойя отпустила и меня, перестав питать внутреннюю трещину, раной пульсировавшую в мысли: эти твари выбрали меня.

.

– Не обольщайся, мне тоже предлагали стать с’ааром, – поцеловал меня в висок Син, когда на медитации увидел, как я себя извожу. – Тут дело не в Свете и не в тьме. А в том, жаждет ли душа строить и исправлять миры. Это стремление – очень много силы. С’аары перекраивают и извращают именно таких. Просто обычно эти качества присущи светлым.

– Хочешь сказать, ты уникален? – засмеялась в ответ я, поражаясь, как легко стало на душе после его признания.

– А разве нет? – поднял бровь Син. – Настолько же, насколько уникальна ты. А ты уникальна.

.

Теара Лоани, дочь Ракро и сестра Очира, потомок древнего рода целителей Енкхтаиван, я вновь была на своем месте.

Заслужила ли я прощение Веллы Веронион? Йорданки? Родственников Демира Ташея? Улы и целителей Обители? Остальных?

Теперь, после всех этих медитаций и полного излечения души и тела под внимательным – невероятно внимательным, если честно, – присмотром Сина, я целиком восстановила в памяти жизнь Теа. Ее воспоминания наполняли меня, но больше не раскалывали: граница между нами, помогавшая мне когда-то не сойти с ума, совсем стерлась – да уже и не требовалась.

Опыт делал меня мной.

Не оправдывал, но складывал именно такой, какой я стала. Не отравленной безумием чередой новых выборов, окрашенных любовью к миру, себе и моему Сину. Без лишнего тщеславия, но и без бессмысленного самобичевания. В чем-то уникальна – да.

Да, мне под силу было вылечить почти что угодно – и исцелять я могла сутками напролет. Да, я точно знала, как именно руководить и что происходит в умах людей, решивших посвятить свою жизнь великим целям; и хотя более не стремилась встать над ними, могла помочь и Уле, и Очиру, если бы они обратились ко мне. Да, от меня многое зависело – и от Сина рядом со мной зависело еще больше.

Я знала и судьбу каждого, чья жизнь когда-то из-за меня обернулась сущим адом – и заращивала нанесенные мною раны, как могла, взяв за правило во имя каждого вернуть к жизни хотя бы десятерых. Выбивающая из равновесия вина больше не связывала мне руки. Признанное величие тоже больше не закрывало внутреннюю бездну – зачем доказывать кому-то, что ты не ничтожество, если знаешь, на что способна?

То, что раньше уничтожало мир моими руками, развеялось, как предрассветная дымка.

Что дальше?

Сейчас я выйду в церемониальный зал, пройду мимо герцогов и их семей, займу свое место рядом с Сином. Мне будет неуютно, и сожаление, конечно, всколыхнется, но я посмотрю им в глаза прямо, не скрываясь. Син предупредил меня, как все пройдет: скорее всего, Тарго расскажет, что происходило в Храме, затем выскажется Йорданка, потом – Ула, Очир, а после и сам Син. Вероятно, кто-то из родственников погибших из-за Теа людей возмутится, кто-то может даже повести себя непристойно, но в результате все склонят головы и признают наши заслуги. А потом мы выйдем в основной зал и начнется общий праздник.

«Склонят головы», – именно так Син и сказал. Еще один важный жест, во многом не до конца справедливый, но нужный, чтобы избежать конфликтов. Я не хотела, чтобы мне кланялись: считала, что скорее стоило преклонить колени перед могилой Ингарда, перед Очиром, в конце концов – перед Амараном и самим Сином.

Тщеславие Сину было совершенно чуждо, и все же он посчитал, что праздник уместен. Я верила ему: если он говорил, что это прилюдное признание важно – значит, оно и правда важно. «Тем меньше глупцов рискнет и пойдет на смертельную авантюру, вроде протеста против моей власти или покушения на тебя, лисичка».

Он не хотел жертв. Рационально – и верно. С холодной головой темный Син делал для Альвиара куда больше, чем все фанатики вместе взятые. Как я раньше не замечала этого? Почему вообще объявляла его злом во плоти?

За моей спиной раздались шаги.

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто это: внутри разлилось знакомое трепетное тепло, огнем вспыхнула радость, захотелось немедленно обернуться и потянуться к нему, чтобы ощутить его рядом.

Я не успела. На мои плечи, скользнув по рукам вниз, легли его теплые ладони, и Син прижал меня спиной к своей груди, согревая. От него пахло ледяным металлом, грозой и чем-то нечеловеческим и почему-то невыносимо родным.

– Сомневаешься? – негромко уточнил он, целуя меня в макушку.

– Нет, – улыбнулась я, счастливая, что он по-прежнему спрашивает, а не читает мои мысли. – Я думала, почему вообще сочла тебя чудовищем.

– Причины у тебя, вероятно, имелись, – хмыкнул Син. – Юные испуганные светлые девы весьма чувствительны.

На коридор опустилась прозрачная завеса, скрывающая нас от посторонних глаз. Воздух чуть дрогнул, свет за ней смягчился, голоса внизу отдалились – от этого почти интимного уединения посреди Приюта краска бросилась мне в лицо. И хотя в голосе Сина прозвучало какое-то двусмысленное обещание, на которое все внутри отозвалось вполне определенной сладкой вспышкой, я все же предпочла зажмуриться от удовольствия – но проигнорировать жар, чтобы сказать то, что в тот миг казалось мне невероятно важным.

– Мне тут пришло в голову, что ты для сохранности Альвиара сделал больше, чем кто-либо. И что мы всегда спорим о методах, но этого я тебе не говорила, не признавала твоих заслуг. Почему-то казалось, раз ты темный, то по умолчанию твои действия имеют второе неприглядное дно. Сейчас я понимаю, что даже если так, мотив не важен, а если нет, я хочу просто…

Я вдруг смутилась. Рядом с ним я по-прежнему иногда чувствовала себя девочкой – и от этого все внутри трепетало, а слова путались, особенно когда он был так близко, громадный, жесткий, спокойный и сильный.

– Смешно признавать заслуги того, кто убирается в собственном доме, – заметил Син, целуя мою шею прямо через волосы, от чего по позвоночнику сразу побежали мурашки. – Ты такая серьезная – и такая забавная, моя лисичка.

– Всегда ты так, – шепнула я.

– Как? – уточнил он.

Губы его все-таки коснулись чувствительной кожи за ухом, и я еле сдержала стон.

– То, что для других – большое дело, для тебя – обыденность. Это почти… – Я охнула, сбиваясь, когда он скользнул рукой под моей грудью, притягивая к себе еще плотнее, одновременно целуя шею сзади. – Высокомерно.

– Высокомерно? – иронично уточнил Син и, прежде чем я успела вдохнуть, чуть сильнее надавил на мою спину, так что я прижалась дрожащим животом к ледяным перилам. Внизу как раз пробежала какая-то небольшая, спешащая и явно боявшаяся опоздать на праздник компания послушников первой трети. Они не видели нас, но от самой возможности быть вот так спрятанной над ними под колени ударило слабостью. Син же продолжил: – Мальчик с вьющимися волосами, Гринт, – шепнул он мне на ухо. – Ты сегодня исцелила его порез с соком ядовитой ивы внутри, просто проходя мимо. Большое дело для его друзей, да и для большинства целителей, а ты только кивнула ему, когда он бросился тебя благодарить, и поспешила дальше по своим делам. Обыденность. Так… – Он легко, словно сквозь рисовую бумагу, пропустил пальцы прямо через ткань и теперь гладил мои бедра. – … высокомерно.

Низкий голос обволакивал, проникал сквозь кожу. Мне чудилось, что он вибрации дрожат не только мои колени, но и сам воздух под этой прозрачной завесой.

– Это другое, – попыталась возразить я, уже зная, что проиграю, да и не желая выигрывать. И все равно зачем-то продолжила, хотя уже слышала его смех: – Я не чувствовала себя высокомерной. Я просто более опытный целитель, чем его друзья.

– Совсем другое? – уточнил Син.

Кожа горела от его прикосновений.

– Я… – прошептала я, уже теряя мысль, признавая, что он прав, восхищаясь привычным ему масштабом и одновременно плавясь в его руках.

– Ни за что не признаешь, что я прав? – резко развернул меня к себе Син, подсаживая на перила. Перед глазами качнулся коридор, искры света скользнули по любимому лицу, и я снова поразилась тому, как мало в нем было человеческого: кожа отливала ледяным перламутром, серебряные волосы мерцали, вокруг сильного и слишком резкого силуэта дрожал воздух, словно пространство разрезалось его присутствием. Синие глаза его искрились совсем рядом, голова шла кругом.