Текст книги "Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ)"

Автор книги: Энни Вилкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Не слова. Син вообще мало ценил слова. Куда глубже, чем раньше, он позволял почувствовать его. И это тепло, и радость, и вину, и…

– Хорошо, лисичка, пусть будет по-твоему. Раз уж ты кусаться готова… И раз уж это не злит, а вопреки всякой логике даже радует меня, давай попробуем, – согласился Син через смех. – Посмотрим, к чему это приведет.

– Что? – сбилась я.

– Не читать твои мысли.

Мгновенная вспышка неверия и радости почти сразу сменилась беспокойством, и я выпалила, чувствуя себя совсем дурочкой:

– Но ведь только если…

– Только если это не связано с безопасностью, – заверил меня Син. – Умничка.

Глава 39

Проверка

Все было, как в тумане.

Син велел подождать, пока они с Амараном и Келлфером подготовятся к посещению моего бывшего культа и создадут необходимые заговоры и амулеты – и я ждала. Вынуждена была ждать и Ула, испуганная, должно быть, до полусмерти, и все ее – когда-то мои! – оставшиеся в Обители Отвергнутых люди.

Весь Альвиар ждал.

Менялся, хотя простые люди не знали об этом.

А с’аары расползались, как зараза. И пока нас не было, о них узнали шепчущие. Даже здесь, в Приюте Тайного знания, висело в воздухе мрачное напряжение паранойи. Сейчас в лазарет почти никто не обращался – откуда-то стало известно о знаке Аринеллы, и сама Аринелла предпочитала покидать свои покои, только если требовалась срочная помощь. Я не могла ее винить.

Никто не представлял, сколько этих тварей скрывается и в ком – и на что они способны.

Последние дни дрожала, руша целые деревни, земля – но лишь в Коричневых землях, то есть вокруг Источника. Мощь древнего артефакта все больше выходила из-под контроля, осыпая горы? Или с’аары были как-то причастны к катастрофам и пытались через целителей находить новые сосуды? Тысячам людей нужны были целители – и они бежали в Храм Света, Обитель Отвергнутых и другие дома врачевания.

Несколько раз в день получавшая послания из Обители Ула говорила, что те, кто вчера еще держались благоразумно, сегодня начинают терять рассудок от страха: пришедших за излечением заставляют раздеваться и осматривают, ища страшный символ, а если находят ожог или увечье, которые мог бы скрыть этот небольшой круг, отказывают в помощи. И что даже простые люди тоже начинают искать на телах символы таинственной болезни, смысла которой не понимают, и не помогают отвергнутым.

Обитель Отвергнутых порождала новых отвергнутых. Какая дикая ирония.

С другой стороны, за считанные дни возведенный людьми Йорданки Храм Света, принимал всех. И привлекал все больше людей – не только пациентов, но и ищущих развития целителей, в основном светлых, отказавшихся поддаться общей панике. Получив таинственное благословение, они обращались к испуганным, предупреждающим об иномирных паразитах братьям – а те решали, что души вернувшихся из Храма уже не спасти.

Светлые почти готовы были сцепиться друг с другом.

Это мучило меня.

И началось все с моей семьи.

И продолжилось решением Теа разрушить Источник Света руками Сина.

Мне хотелось хоть как-то поучаствовать, помочь, а все, что я могла делать – это мерить шагами пустой лазарет под напряженным взглядом прибывшего в Приют Очира. Но даже его присутствие не успокаивало меня. Наоборот: от теплой сдержанности брата в этот раз почему-то хотелось выть.

.

«Значит, их позвал отец, – так он сказал, когда узнал о моем видении. – И теперь мы несем бремя его решения. Очень плохо, но хорошо, что это мы, а не тот же Син».

«Почему?» – уточнила я тогда мрачно.

«Он бы не выбрал Альвиар, – пожал плечами Очир. – Как и отшельничество. Как и крайние меры».

Вот что он собирался делать. Уйти из Альвиара или умереть!

«Как ты можешь быть таким спокойным!» – возмутилась я, не в силах сказать, что Теа поддерживала отца поначалу.

«Не думаю, что смог бы простить его, будь у меня дети, – тихо ответил Очир. – Но у меня нет детей. И ты бесплодна».

.

Очир наблюдал за мной. Он сидел на подоконнике, за его спиной ровно светилось серое пасмурное небо. Теплое коричневое одеяние, волнистые рыжие волосы и удивительно мягкие, словно нарочно сглаженные черты резко контрастировали с холодным дневным светом, белизной стен и угрюмостью строгих форм рамы. Очир выглядел слишком теплым для этого места.

Цельным, но чуждым, словно холод вокруг не касался его вовсе.

Мой брат делал мир лучше. Он мог сделать его уютнее, безопаснее и светлее. Весь этот мрак отступал перед его теплотой. И он просто собирался уйти! Это было так несправедливо, что у меня слезы наворачивались на глаза.

– Меня поражает, нет, злит твоя отрешенность! – наконец набросилась я на него. – Как ты можешь быть таким спокойным? Изгнание! Куда? Туда, где не может быть этих тварей, то есть туда, где нет людей?

– Если нашей кровью путь открыт только в Альвиар, то любой другой мир подойдет, – ответил Очир ровно. – Я останусь собой везде. И ты злишься не на меня, – добавил тихо. – А на беспомощность. Иди ко мне, – протянул он руку.

Мой взгляд зацепился за мягкие складки ткани широкого рукава – и глаза предательски увлажнились. Ладонь была открыта спокойно, будто он уже знал, что я подойду и возьмусь за нее.

Я плюхнулась рядом с ним на подоконник, проигнорировав протянутую руку, но брат тут же обнял меня, согревая.

– Я ведь понимаю, что ты просто успокаиваешь меня, – буркнула я Очиру в плечо. – Так учил отец. Так во всех книгах написано. «Закрыть открытое кровью может только кровь».

– Это правда, – согласился Очир.

– Если ты решишь…

– Не решу, – оборвал меня брат. Потом мягко взял за плечи, развернул к себе, заглянул в глаза. И только тут я поняла, что на самом деле и он боится, но не дает страху проявиться, чтобы не пугать и меня – и сразу же осознала причину. Еще до того, как он сказал: – Когда я больше не буду здесь нужен, начну еще одну новую жизнь, намного дальше, вот и все. Я не собираюсь умирать, Теара, это совершенно бесполезно. А тебе погибнуть не даст Син. Несмотря на приказ императора, несмотря на что угодно.

– Несмотря на что угодно, – повторила я за ним. – Значит, ты тоже думаешь, что все завязано на меня. Ингард сказал это?

– Он сказал, что ты сможешь закрыть Источник, – ответил Очир размыто. – И путь. Ты уже умеешь блокировать связь, чтобы Син ничего не ощутил. Эта вероятность… – Он помедлил, подбирая слова. – Она ничем не уступает другой.

– В которой я повторяю ошибки Теа.

Брат слишком долго не отвечал. Как будто ждал, пока я сама заполню паузу нужным смыслом.

Сегодня он сам был на себя не похож. Наверно, ему все же было очень, очень страшно. Или больно.

– Очир, что мне делать? – одними губами шепнула я. – Ты прав, Син не даст мне пострадать. От моего благополучия зависит его собственное. Мне кажется, он любит Альвиар, но… не станет жертвовать своей силой.

– Поэтому хорошо, что это не Син, – кивнул Очир. – А ты. И ты сделаешь верный выбор, я это знаю.

Верный. Так просто! Не «твой» или «свой», а именно верный, как если бы этот выбор уже существовал отдельно от меня, и мне оставалось только схватить его, а сам Очир вслед за Ингардом видел решение очень ясно.

– Насчет приказа императора… – шепнула я, устыдившись, что совсем забыла. – Пожалуйста, скажи мне, что ничего из-за этого не происходит. Что то землетрясение не потому, что я еще…

«Жива», – не сказала я.

Очир молчал. Невыносимо долго он хранил эту тишину, не решаясь лгать мне, а потом покачал головой:

– Нет, Теара. Прекрати. Син в любом случае не даст тебе принять такое решение.

Я вскочила. Меня трясло.

Да, Син не даст. Но Син занят, очень занят.

И он больше не читает мои мысли.

– Прекрати меня оберегать! – взвилась я. – Если своей кровью не закрою путь я? Что тогда⁈ Это сделаешь ты⁈ А по приказу императора тоже за меня умрешь⁈

И снова Очир не ответил. Только покачал головой. Движение вышло почти незаметным и совершенно таким же, как предыдущее. Даже свет падал под тем же углом, чуть заостряя его подбородок.

От паники мне казалось, его черты чуть размываются, словно он был призраком, а не реальным человеком. Это походило на кошмар – вот только было совершенно реально.

Он никогда бы не отправил меня на гибель.

Мой любимый старший брат.

Перед глазами промелькнула картина – он жертвует собой вместо меня. Нож, столб света и бездыханное тело – и закрывшийся портал. Образ оказался столь реальным и цельным, что я оторопела, но быстро пропал, стоило мне моргнуть.

Холодный свет пасмурного дня, отражавшийся от белых стен, резал.

Очир все так же внимательно смотрел на меня своими теплыми грустными глазами, терпеливо ожидая, готовый поддержать, ждущий, что я подойду.

Я сделала шаг назад, еще и еще. И бросилась из лазарета прочь, не разбирая дороги. Я не знала, куда бегу.

.

И за первым же поворотом кто-то схватил меня.

Я не успела даже пискнуть – черная ткань опустилась на мои глаза, лишая зрения.

– Прорицатель сказал, сейчас она даст это сделать? – напряженно уточнил кто-то. – Не позовет его? Ты уверен?

– Уверен, – отозвался смутно знакомый голос. – Ингард сказал, что после разговора с братом она ненадолго поймет. Это тот самый момент. Послушай, Теара, – наклонился ко мне говорящий. – Мне очень жаль. Но если мы закончим все сейчас, то портал просто закроется, и континент уцелеет. Ты сама знаешь, что Син не даст сделать этого позже, он попытается найти другой путь, и это будет стоить Альвиару жертв, не сравнимых даже с теми, что появляются последние дни. У меня нет времени убеждать тебя, хотя я мог бы просто подчинить твой разум. Ты заслуживаешь понимать. Это самый логичный путь. Пока мой отец отвлек Сина. Все мы фактически жертвуем собой вместе с тобой – и готовы на это.

– Келлан, – узнала я его. – Подождите, я же…

– Теа Енкхтаиван, мы казним тебя по приказу императора, – оповестил дрожащий женский голос.

Мгновение. У меня было лишь мгновение – я могла бы что-то сделать. Потянуться к Сину, позвать, рвануть связь, наполнить ее своей паникой.

Там ли он вообще? Реально ли происходящее? Я смотрела на себя со стороны, как тогда, умирая в огненной сфере Йорданки.

Но внезапно весь этот кошмар – безумный, болезненный, острый и нелогичный, такой поспешный и почти нереальный, – показался мне… верным. Не правильным, а гладко совпавшим со всем, что сейчас тревожило меня, даже почти идеальным. Узел ответственности в груди распустился, боль отступила. Будто мир наконец перестал сопротивляться и сложился в одно-единственное понятное решение.

Не звать Сина.

Он ждал бы, что я обращусь к нему, конечно. Конечно, он объявил бы это глупым.

В некотором смысле я должна была – но не стала.

И меня накрыла тишина.

Глава 40

Последствия моей жертвы

– Зря, Син, – услышала я негромкий голос Келлфера откуда-то издалека, из самой сердцевины стылой пустоты.

А следом за этой непонятной мне, повисшей в тишине фразой, совершенно не имеющей смысла, темнота наполнилась смесью чувств, ведущим из которых я ощутила ярость. Но не чистую, а будто бы прикрывающую что-то еще, что кто-то сильный не выпускал наружу – и за что мне никак не удавалось зацепиться. Я могла только ощутить его тень, и тень эта пугала меня даже больше, чем льющаяся по связи ярость.

Когда зрение вернулось ко мне – постепенно, словно тьма медленно истаяла, а не с лица содрали ткань, – я увидела не своих палачей, а Сина.

Сина.

– Син, – выдохнула я, ища ясности, готовая броситься в объятия к своему спасителю и со слезами на глазах благодарить его за то, что дышу – пусть эгоистично, но как же чудесно просто дышать! – и тут встретилась с ним глазами.

И онемела, столько выражал этот взгляд.

– Глупая ты лисица, – негромко сказал Син. – Разве я дал бы тебе умереть.

За его плечом, чуть в стороне, стоял Келлфер. Син, не оборачиваясь, махнул ему, и тот пожал плечами и пропал в бесшумно открывшемся портале.

Я только и могла, что изумленно переводить взгляд с места, где он только что стоял – возле низкой каменной чаши – на самого главу, уже опустившегося рядом со мной на кровать.

Каменная чаша. Как в той комнате при лазарете, что Син отдал мне.

И кровать. Моя.

Я же была в коридоре! Как я вообще здесь оказалась⁈

Они же казнили меня.

– Этого… ничего не было, да?.. – прошептала я. Меня словно ледяной водой окатили, холод прошелся по позвоночнику, и лицо онемело. Ужас неминуемого конца и последовавшая за ним вспышка радости окончательно уступили место ошеломленному неверию. Я сглотнула. – Ты называл Келлфера иллюзионистом, и он просто… Ты… Решил меня проверить?

– Да.

И проверку я не прошла.

Я даже не знала, что унизительнее: сам факт проверки – или то, что я не могу теперь поднять глаза, будто и правда провинилась. Мысли метались, но отчего-то злость никак не приходила. Вместо нее во мне медленно разливалось тяжелое, почти физически ощутимое сожаление, как если бы что-то надломилось – и не только во мне, но и между нами.

Проверка.

Одного этого слова достаточно, чтобы внутри все сжалось.

Я не могла это даже сформулировать. Горечь и унижение, почти предательство – я бы сочла это предательством, будь это кто-то другой. Но это был Син. Он всегда оставался таким – это я обманулась, зачем-то убедив себя, что со мной он станет иным.

Син согласился не читать мои мысли. «Посмотрим, к чему это приведет». Так он сказал позавчера. Значит, уже тогда дарил мне не доверие, а шанс? Он хотел посмотреть, подставлюсь ли я, позову ли его и что выберу, если на меня надавить?

Но как в этом мог участвовать Очир⁈

– Он не соглашался, – ответил Син на мой невысказанный вопрос, тем самым подтверждая, что и не думает теперь мне доверять, а снова читает мысли. И даже сквозь ужас мелькнула радость: конечно, брат не стал бы, и плевать, какая цель на кону. – Не согласился бы, – подтвердил Син. – Келлфер хорошо знает Очира, но это было лишь представление о нем, не больше.

Син всматривался в мое лицо так пристально, что снова становилось трудно дышать. Он почти не двигался, только черты его заострились, стали жестче и тоньше, словно из-под человеческой личины наружу проступала иная, нечеловеческая суть. Только теперь я поняла, что он снова прикрывает связь – насильно, безо всякой охоты. Значит, то, что он увидел во мне, стоило ему спокойствия. И это было очень, очень опасно – я словно стояла на самом краю жерла вулкана, из которого вот-вот хлынет лава.

Внешне не менялось ничего. Но я уже ощущала: рядом разгорается что-то по-настоящему жуткое, что-то, что вот-вот сломает все – что именно, я даже сама сказать не могла, – но сломает безвозвратно. Или уже сломало? Это не имело отношения к ситуативному спору или обиде – треснула сама основа того, что между нами только-только начало складываться. Потому что вот он, главный камень преткновения – основной и непреодолимый.

Я имела право на выбор. Он считал, что имеет право решать за меня, если цена моего выбора слишком высока. В глазах Сина жертвенность являлась не подвигом, а опасной глупостью, и мириться с ней он не собирался. Тем более теперь, когда под угрозой оказывался сам.

– Не в этом дело, – отрезал Син и чуть подвинулся ко мне на кровати, которую, как оказалось, я и не покидала.

Взгляд его не отпускал моего лица. О чем он думал?

Я хотела разозлиться – и не могла. Сердце уже сковало льдом страха перед чем-то еще более унизительным и еще более непоправимым. Мне хотелось остановить Сина. Но как? И главное – от чего?

Что он теперь сделает? Запрет меня? Свяжет? Бросит в какую-нибудь темницу, куда изредка будет наведываться, чтобы предаться любовным утехам? Или просто окончательно отнимет право решать – просто и спокойно, будто иначе и быть не может?

Губы дрожали. Слова не шли на язык, мысли метались, сменяли друг друга.

– Ты не должен был меня проверять, – сказала я наконец, и голос предательски сорвался вверх. – Это дико. Я не…

– А ты должна была меня позвать.

Каждое его слово вонзалось в меня ледяной иглой. Самое страшное заключалось в том, что я понимала его. Син посчитал необходимым проверить меня до похода в Обитель Света, до реальной опасности, до того, как у какого-нибудь более умного с’аара появится шанс предложить мне спасти континент. Чтобы в критический момент я не подставилась сама и не подставила Сина. Это было почти безупречно с точки зрения разума – холодно, расчетливо, эффективно. И совершенно не по-человечески.

– Прости, что не позвала, – кивнула я, пытаясь сдержать уже начавшую ход незримую лавину. – Я не успела. Задержалась всего на миг. Я позвала бы тебя…

– Лжешь, – остановил меня Син. – Ты, светлая целительница, не можешь принять это решение в мире, где твоя смерть имеет смысл и почти священное предназначение. Даже докажи я тебе то, что ты и так знаешь – ты принесешь в мир добра достаточно, чтобы покрыть все невольные жертвы с лихвой, – ты все равно поддашься этому порыву, как сделала сейчас. Такова твоя суть, и глупо ее игнорировать. Ты даже нравишься мне такой. Но, как ребенок, подвергаешь себя опасности. Я сильнее, вижу дальше. И я этого не позволю.

– Как? – вырвалось у меня. Наконец под страхом шевельнулась спасительная злость: – Сломаешь меня?

Под его неподвижными ладонями бился пульс. Слишком быстрый, чтобы принадлежать существу вроде него. Значит, мой.

– Поклянись, что не будешь искать смерти никаким образом – и ни по какой причине. – Пальцы Сина чуть крепче сжались на моих плечах. – Сейчас.

– Что? – оторопела я. – Син… ты серьезно?

– Я не хочу заставлять тебя, но заставлю, – тихо сказал он.

Син уже все для себя решил. Что мои слова вообще значили после этой проверки? Я верила: ему до глубины души неприятно будет меня ломать, неприятно даже убеждать – но перед чем он остановится, если считает это верным?

И все же я не смогла не спросить:

– Как?

– Брат прошлого императора – новый правитель девяти земель – по моей убедительной просьбе нарушил обет молчания и отдал мне очень простой приказ, – ровно пояснил Син. Даже голоса не повысил. – В отличие от касавшегося твоей казни, этот имеет срок действия. И я не исполню его, если ты откажешься дать эту клятву в течение четверти часа. В этом клянусь уже я. Авааши эсшесиашииасаани иссшаара Теара инмениошиашин имеши.

И только после этого он едва заметно пожал плечами, словно сказанное действительно ничего ему не стоило.

Я в панике рванулась вверх, но Син удержал меня так легко, как будто заранее ждал этого движения.

Вот так просто. «Авааши».

Так просто дал клятву на тайном языке – ту самую, неисполнение которой будет стоить ему силы и рассудка! Походя. Как человек, ставящий подпись на бумаге, а не связывающий себя древним ритуалом маг. Почему он вообще не боится, ведь если я откажусь давать клятву, придется… Это как же нужно наплевательски относиться к Альвиару!

«Не в Альвиаре дело, – подсказал мрачный внутренний голос. – Он любит Альвиар. Просто не сомневается, что заставит тебя. И он заставит».

Насколько можно опереться на отдаленные, смазанные воспоминания? И все же я понимала достаточно, чтобы не обманываться: Син и правда сказал что-то про императора, приказ, срок и мой выбор. Да и лгать – мелко для него. Разве что… может, хотя бы поклялся в чем-то другом, подменил смысл слов, дал себе – и мне – лазейку?

– Не дал, – обманчиво спокойно осадил меня Син.

– А если не успеешь к нему, например? – похолодела я.

Разум метался, как мышь в ловушке, ища хоть какую-то щель. Я отрицала очевидное, цеплялась за невозможное: Син слишком заинтересован в том, чтобы исполнить клятву. Он никогда не отдаст свою силу и рассудок ради того, чтобы я сохранила то, что считаю свободой выбора, а темный маг – опасной глупостью. И тем более не пожертвует ими ради благополучия континента.

– Исполнение приказа не требует ничьего присутствия, кроме моего собственного, – усмехнулся Син. В этой усмешке не было ни капли веселья. – Ты совсем меня не знаешь?

– Но когда ты успел к нему? – продолжала изворачиваться я, цепляясь уже не за смысл, а за отдельные детали, как тонущий хватается за мусор в воде. – И новые императоры же молчат годами, учатся… И говорят только с позволения… И он же еще совсем мальчик… Даже если переместиться во дворец – а дворец же должен быть защищен, и…

Я не могла смотреть Сину в глаза. Уводила взгляд, прятала лицо, но от того становилось только хуже: он все равно тут, слишком близко, контролирует все, слишком спокоен, слишком недвижим, и руки – как тиски. Воздуха не хватало. Нечем дышать, мне нечем дышать…

– Теара, – почти мягко, но абсолютно неумолимо произнес Син, немного отстраняясь. – Я жду.

– Это жестоко, – выдавила я из себя. – Пожалуйста.

– Жестоко? – перебил меня Син. – Жестоко было бы воспользоваться твоими пиковыми эмоциями, пытая при тебе кого-нибудь, на кого тебе не плевать. Так поступили бы большинство тех, кто хотел бы добиться этой цели. Менее жестоко – убивать, пока не согласишься. Я выбрал разделить с тобой ответственность за последствия возможных катастроф на континенте. Это самый мягкий вариант. Но то, как ты противишься, подталкивает меня к большему.

Он вдруг легко тряхнул меня за плечи – не сильно, но достаточно, чтобы голова мотнулась назад. И я все-таки увидела выражение его красивого до жестокости лица – пустое, почти отстраненное. Эта отстраненность страшнее всего не вязалась с тем, что он говорил.

Можно было рыдать, умолять, падать ему в ноги – а толку? Я скорее разжалобила бы глыбу льда.

Он сделает то, что сочтет нужным. Ведь если приказ не будет исполнен, древний ритуал защиты континента уже нарушится – и так моя казнь потеряет свою ценность. Да, логично. Да, почти… мягко.

Какой ужас. Я связана с этим человеком.

– Я не знаю тайного языка, – сдалась я наконец.

– Поклянись жизнью брата, – пожал плечами Син, будто предлагал самый очевидный выход. – Ты достаточно сильна, чтобы слова не остались лишь словами. Да и я эту клятву запомню.

– Ты же не посмеешь…

От ужаса меня скрутило спазмом, и я невольно уткнулась лбом в грудь Сина, будто тело искало опору там, где ее не могло быть.

– Ты же ее не нарушишь, – заметил он.

– Я клянусь не искать смерти…

– Для себя, – подсказал Син почти заботливо.

– … для себя. И не… – В голове было гулко и пусто, горло, губы и язык, управлявшие звуком, мне словно не принадлежали. – Никаким образом и ни по какой причине. Жизнью… – Голос дрогнул. Но что было делать? Разве Син не убьет Очира, даже если я не скажу⁈ – Брата. Очира Енкхтаиван.

«Который мог бы отдать жизнь за континент, чего ты никогда не поймешь», – не добавила я.

Повисла тишина.

Я шумно выдохнула и подняла лицо, разбитая, измотанная, опустошенная. Мне отчего-то казалось, что сейчас он остановится, смягчится, пожалеет меня, скажет, что все это – лишь еще одна проверка, и раз я ее прошла, все снова станет по-прежнему.

Как же я хотела этого. Пусть все обернется еще одной чудовищной проверкой – я тогда подавлюсь своей гордостью, проглочу и забуду, только бы…

Но Син смотрел на меня сверху, как прежде – идеальный и красивый, совершенно безжалостный. В темных, грозовых глазах шевелилась бездна. Мне даже почудилось, будто за пеленой тьмы мелькнула боль, и сейчас он отведет взор, чтобы спрятать ее от меня.

Например, потому что любит меня.

Син медленно отпустил мое плечо и коснулся волны своих серебряных волос. Один волосок отделился от общей массы, поплыл в сторону, плотный и светлый, каким-то чудом не цепляя остальные, а затем вспыхнул и мгновенно осыпался пеплом.

– Видишь, я выполнил приказ императора, – сказал Син. И лишь крошечная пауза перед следующими словами выдала, что они дались ему не так легко. – А теперь ты, к сожалению, должна стать свидетелем еще одного действия, которое я не могу доверить никому, кроме себя.

.

.

Всего мгновение – невероятно, как быстро он мог открыть портал силой мысли! – и мы оказались совсем в другом месте.

И я узнала его сразу: Дом Очира.

Единственное полностью каменное строение в Доме Заблудших было отведено под некое подобие восстанавливающей камеры, и в ней спали все те, кому требовался особый целительный покой. Очир показывал мне это место: гладкая полусфера, похожая на жилище северных кочевников, исписанная изнутри тонкими рунами, укрытая слоями скрывающих эту вязь цветных занавесей, освещенная лишь круглой прорезью в потолке. Свет оттуда падал в центр полусферы бледным столбом и делал воздух под куполом почти водянистым.

Только сейчас я вспомнила, почему она так напоминает кобальтовую сферу Келлфера. Непрошенной тенью пронеслось воспоминание: Теа вместе с Очиром восстанавливает ту самую форму, пытаясь найти идеальное соотношение пород в камне, как в замке Гиросиросиайе. Они спорят, Теа что-то чертит, они вместе проверяют вязь рун, а потом обнимаются, когда оказывается, что полусфера работает – пусть и слабее, чем хотелось бы.

Но воспоминание тут же схлопнулось, не дав мне провалиться в него глубже.

По центру полусферы, на низком бамбуковом ложе, справа от светового столба, чтобы оставаться в тени, спала Алри. Больше здесь не было никого.

И я сразу поняла, зачем мы пришли.

Может, что-то все же просочилось сквозь прикрытую Сином связь – а может, я просто уже очень хорошо знала его. Но я бросилась к Алри в животном жесте защиты, сама еще не понимая, от чего хочу закрыть. И все равно не успела.

– Прости, лисичка, – удержал меня Син легко, как щенка, рванувшегося под копыта.

Я ослепла за долю мгновения. Просто вокруг меня вырос темный кокон – мягко, почти нежно обхвативший меня всю непреодолимой преградой, через которую я не видела, но отлично могла слышать – и собственное дыхание, и гул крови в ушах. И его негромкий приговор, от которого все внутри онемело.

– Казню.

Зрение вернулось быстрее, чем ударило сердце – столько Сину понадобилось, – но за этот невесомый миг слепоты я уже успела понять все.

От Алри осталась лишь оболочка. Здесь, в восстанавливающей сфере, словно насмешка над самими законами исцеления, ее – и все вокруг! – пронизывал знакомый мне неизбежный холод.

Я отшатнулась, осознавая – и все равно никак не могла принять, что именно произошло. Бедная девочка выглядела все так же: свежей, умиротворенной, почти счастливой, с легкой расслабленной улыбкой на темных губах, будто видела добрый сон. Но теперь я не слышала ее жизни. Глубоко под блестящей здоровьем кожей, под твердыми слоями черепа, под питающими оболочками теперь не было… ничего.

Алри была не просто мертва – я не смогла бы вернуть ее к жизни, даже если бы дышала за нее.

Она по-прежнему улыбалась. А ее здесь больше не было.

Из-за меня. Потому что я разозлила Сина.

Он убил Алри потому что она напала на меня⁈ Или – мне в назидание⁈ Потому что я слишком долго сопротивлялась⁈

– Я никогда не стал бы наказывать тебя, – словно издалека раздался голос Сина.

– Зачем? – только и смогла выдавить я из себя. Слезы мутнили взор, живот снова стягивало спазмами. Я и сама не заметила, как вокруг меня задрожал, раскаляясь, воздух, как заплясали под ногами гранитные плиты и по ним побежали светлые трещинки жара. – Я же и так поклялась! И это я ошиблась, а не она! Я!

– Она была мертва с тех пор, как стала считать себя Теа.

– Нет, – замотала я головой так резко, что волосы скользнули по щекам. – Нет! Она была жива! Теа отобрала у нее судьбу, но я думала… все еще можно было исправить! И ты… Все же изменилось! – сорвалась я в крик. – Зачем ты сделал это⁈

Вокруг меня бился острый ветер. Кажется, он рождался из моего вопля: рвал воздух, стегал по лодыжкам, поднимал с плит мелкую ледяную пыль и плавил ее моим жаром. Его волны ходили между мной и стоящим в нескольких шагах Сином, отделяли меня от него, но не трогали, словно и стихия знала, кто здесь сильнее.

– Все изменилось, Теара, – подтвердил он, словно его не оглушал мой плач, а ветер и треск камня не стоили даже вздоха.

Как же больно. Кому?

– Что⁈ – прокричала я ему в лицо.

– Я люблю тебя, – ответил он просто, не делая ко мне и шага.

И от этой простоты меня чуть не вывернуло наизнанку. За грохотом крови в ушах, за запахом металла, за метущимися между нами силовыми волнами, в звоне искрящейся от силы и жара эр-лливи я все равно услышала, как тяжело дается ему в этот самый миг не двинуться ко мне, не схватить за плечи, не заглянуть в лицо. Сильнейшего и темнейшего из всех, кого я знала, сейчас колотило не только от ярости, но и… от страха? Но голос его звучал спокойно и веско: он все решил, и мое мнение, как и всегда, не учитывалось.

– А раз вариант избавления от тебя больше не рассматривается, я должен быть уверен в том, что ты не будешь искать смерти – не только сознательно, но и случайно подыгрывать врагу, – добавил Син. Он кивнул на тело Алри: – И не возьмешь на себя сводящую с ума вину, если с континентом и правда что-то случится. Для исполнения казни новый император приказал считать Теа Енкхтаиван ту, что помнит, как совершала преступления, и сама называет себя Теа. Алри вспомнила – и назвала. Так что оба приказа выполнены. Теперь даже если Империя Рад провалится в бездну, твоей виной это не станет. И умирать не обязательно.

Я не могла и слова вымолвить, словно парализованная его четко выверенной жестокостью. Перед глазами промелькнул образ – не знаю, мой собственный или воспоминание теперь не слишком закрывавшегося Сина: несчастный мальчишка, совсем еще ребенок, послушно и запинаясь тщательно повторяет за страшным главой Приюта Тайного знания сложную фразу. И лекари-свидетели кивают: да, мудро, да, логично, да, необходимо – не смея возразить Сину.

И следом еще одно: дело в том, что даже давая клятву, я подумала об Очире, который может пожертвовать собой ради континента.

О да, это снова была проверка.

– Что бы ты ни думала обо мне, клятва – не испытание и не проверка, – донеслось откуда-то издалека, словно из-под воды.

Эти слова были для меня пустыми – и я ощутила реакцию на эту пустоту, как на разъедающую душу кислоту. Далекую, не важную сейчас. Мою? Сина?

– Свет всемогущий, – вырвалось у меня. – Я думала, все худшее уже видела в тебе, еще будучи Теа. Ты мне…

«Отвратителен», – хотела я сказать, и даже сейчас не посмела. А впрочем, какая разница? Син вновь читал мои мысли, услышал и эту – и красивое лицо его перекосила кривая, почти болезненная усмешка.

– Это временно, – сказал он. – Можешь и поненавидеть. Но сама не сбросила бы с себя ответственность, даже если хочешь жить. А ты очень хочешь жить, светлая лисичка. А она хотела умереть – и умерла в счастливом сне, без боли, считая себя Теа. Пусть виноватым буду я. Я знаю тебя, Теара.

И все же ему было больно. Эта боль отличалась от той, что он привык терпеть: крыльями взвилась за его спиной стихия – и вновь, как когда я закрыла связь на осколке мира, Син перестал походить на человеческое существо.