Текст книги "Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ)"

Автор книги: Энни Вилкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

Очертания сферы, пола, даже отверстия в крыше исчезли. Мы словно существовали в самом сердце зарождающегося смерча, жрущего и дробящего камни, как тот, что когда-то смял Мшистые ущелья, как тесто. Наследник демонов, наследник юе был в ярости – и мир, визжа, крошился перед ним ледяным пеплом.

Я хотела сделать шаг назад – а ступила вперед.

Ничто более не держало меня.

– Знаешь? И что дальше? – от рваного дыхания дрожал и голос. Изо рта шел пар: жар моей силы окончательно уступил ледяному холоду. И тело Алри в паре шагов от меня тоже парило, медленно растворяясь в серебряном вихре, будто распадалась прахом древняя деревянная статуэтка. Я бросилась к ней, схватила в тщетной попытке удержать осыпающиеся черты, но не успела: на ее месте не осталось ничего, даже горстки сизой пыли.

Несколько бесконечных мгновений я бездумно водила трясущимися ладонями по скованным льдом плитам, пытаясь осознать, что от девушки не осталось буквально ничего, а потом наконец подняла лицо и оскалилась:

– Ты сделал мне подарок? Убив ради меня невинного человека? Лишив меня возможности распоряжаться тем, что принадлежит только мне – моей собственной жизнью⁈

Син сейчас казался мне огромным, как гора. Темное божество – вот каким он выглядел. Эта тьма пожрет меня, она уже пожирала.

– Да, – ответил он. – Но это ты поймешь со временем. А пока достаточно того, что себе ты не принадлежишь.

В долю мгновения Син оказался рядом. Свет, ветер, движение силы – все вдруг свернулось к нему, вобралось в его силуэт, делая его мерцающим провалом на фоне треснувшего, абсолютно голого черного камня. Сфера оказалась совершенно пуста, выжжена до безжизненности: ни тонкой росписи рун, ни кроватей, ни тканей, ни тени чего-то, кроме гранита и холода, одни лишь иссеченные льдом стены. И до того распадавшийся на вихри мир вдруг вновь стал твердым, материальным.

Руки, стиснувшие мои плечи, были жестче камня и горячее лавы.

– Твоя жизнь – моя, Теара. С момента твоего перерождения и навсегда.

В глухой, лишенной всякой жизни тишине эти слова прозвучали, как непреодолимый приказ демона.

А я… я поверила ему.

И осознав это, попыталась возмутиться, вернуть себе хоть какую-то возможность борьбы – пусть смехотворную, пусть бесполезную, но определяющую меня. Я ударила ладонями ему в грудь, собирая в себе всю силу, что могла осознать в себе – и темно-серый камзол вспыхнул, мелькнула, опаляясь, светлая кожа. Нити моего заговора потянулись дальше, по жилам, причиняя невыносимую боль, которая должна была обездвижить и ошеломить. Но Син только растянул губы в улыбке, словно боль не страшила его – и значила куда меньше, чем мой порыв.

Он притянул меня к себе и поцеловал, сминая сопротивление. Я вырывалась, кусалась, пыталась ударить его снова и снова, но он будто не замечал. Тело предательски отозвалось на этот неостужаемый пыл, и, сдаваясь, я чуть не завизжала от ярости, продолжая пытаться ранить его.

Пытаться – только и оставалось. Вся моя магия растворялась, не успевая по-настоящему коснуться его. И кажется, это вызывало в нем… умиление⁈ Умиление, Свет меня прости.

И борьба стала не только пустой и смехотворной, но еще и словно частью любовной игры, отвратительной мне сейчас до мозга костей. И все равно его реакция – как и его сила, – будила во мне желание отдаться ему, быть рядом с ним слабой и наслаждаться его покровительством.

Как Теа. Точно как Теа раньше.

«Я люблю тебя», – повторил Син мысленно, не прекращая меня целовать.

И в тот миг я застыла, прекращая борьбу.

Наконец он оторвался от моих губ. Они горели. Синие глаза мерцали холодным огнем.

Я перевела взгляд на его грудь – там, где он позволил мне ранить себя, буровело кровавое месиво. Все мои ладони были в его крови. Но почему-то это почти ничего не значило.

– Я тебя ненавижу, – сказала я сипло.

– Нет, – качнул он головой. – И со временем смиришься.

– Ты так думаешь, – выдохнула я ему в лицо. – Я сама себе противна. И научусь обращаться с этими чувствами не хуже, чем умеешь ты. Только дай мне время. И отпусти. Иначе, Свет мне свидетель, я найду путь освободиться самостоятельно.

Мысль о том, что вот теперь с’аарам и правда есть, что мне предложить, мелькнула лишь на миг. Не знаю, рассматривала ли я ее всерьез, или мне хотелось уколоть Сина тем, что предпочту паразита такой близости.

– Ты и правда в это веришь? – наклонился ко мне Син, не разжимая пальцев. Снова я не ощущала его чувств, словно душа онемела. Он почти нежно коснулся губами виска и брови. – Значит, в Обитель Света ты не идешь. Сама же знаешь: если дернешься за мной, я найду способ сделать так, чтобы ты пожалела – и слушалась меня в будущем, моя светлая жертвенная лисичка.

Глава 41

Пустота

Люди Улы зависели от меня. Нет, не ее люди – наши, мои. Я смутно помнила их лица: Теа обучала около двух десятков наставников. Имена не приходили на ум, и слава всем богам, что так. Только рваные, поблекшие образы, будто кто-то перелистывал чужую жизнь у меня перед глазами.

Это были светлые целители, виновные лишь в том, что и правда хотели исправить этот мир. И Син не дал мне пойти – а значит, с’аары их не отпустят. Теа не пришла, она снова бросила их на съедение.

Все из-за меня?

Нет, из-за него. Это Син решил мной, глупой, не рисковать.

Я сидела на кровати, свернувшись лицом в колени, и все крепче сжимала лодыжки, будто меня цепями скручивал незримый палач. Я даже не помнила, как Син перенес меня сюда, как и когда на моих плечах образовалось теплое, почти невесомое, созданное магией одеяло. Мне казалось, что перед уходом Син обнимал меня, заглядывал в лицо, что-то говорил – но это воспоминание расплывалось, смазывалось, как след на воде. Даже лица послушников Обители Света светились в памяти ярче.

«Я люблю тебя».

А ведь я ему верила – как верят приговору.

Любовь чудовища убивает тех, кто мне дорог. Я дернусь за ним – и он убьет Очира, посчитав, что я нарушаю клятву. А может, нет. Но разве после Алри и угрозы континенту я рискну проверять, на что он еще способен? Ради меня – смешно. Ради себя. Наверно, сильный темный маг способен на что угодно.

Двери моей комнаты никто не запирал. Меня не окутывала спинелевая сеть, и даже внутри теплели искры пробужденной Сином силы – вероятно, достаточно, чтобы открыть портал. Только какой в этом смысл?

Может, он все еще проверяет меня.

Или нет. И тогда он просто не даст мне появиться там. Я беспомощна. Син прав: с самого моего перерождения я не решаю ничего. Наконец я услышала его по-настоящему. Наверно, он доволен. Я не хотела, чтобы он был доволен – но и чтобы злился тоже. Я вообще ничего не хотела. Только бы не сделать хуже.

Не себе, а остальным. Разъяряю чудовище я, а страдают они.

Мысли ворочались неспешно, словно змеи в густой, заледеневшей грязи.

– Теа, ты же почти сбежала, – прошептала я в колени. – Дура. Ты дура.

Почему-то это почти не пробудило во мне даже сожаления, будто что-то внутри погрузилось под черную толщу воды и теперь лежало там, в донном иле, не шевелясь, медленно разлагаясь. Я открыла глаза, стиснула лодыжки еще сильнее, так что жилы до самого колена прошила острая боль – и развернулась рывком. Кровать качнулась вместе с миром; я упала спиной в мягкое покрывало и застыла, распластанная, бездумно глядя в далекий, как небо, потолок.

Темные балки на светлом фоне. Похожий на шар центр розетки, поделенный откуда-то отраженным солнечным лучом пополам.

Мне не хотелось быть здесь. Ничего не хотелось вообще.

.

Сколько времени прошло так, я не знала. В какой-то момент Аринелла принесла еду и настояла, чтобы я поела. Я послушно выпила наваристый бульон, проглотила два куска воздушного хлеба и осушила чашу травяного чая, почти не чувствуя вкуса и только обжигая горло.

Она приходила еще.

Я думала об Очире. О том мире, что он хотел построить где-то там, за границей всей этой грязи. Может, если бы брат оказался рядом, я бы смогла согреться? Наверно, он уже покинул Альвиар.

Потом что-то изменилось. Я смотрела в окно: только что полуденный свет гладил верхушки падуба, а теперь вдали, за зубьями елей, уже разгорался рассвет – серо-розовый, сырой, как незатянувшаяся рана.

Красиво. Холодно и пусто.

Дверь тихо скрипнула – и матрас рядом со мной продавилась под чужим весом. Потянуло белыми цветами.

Узкая теплая ладонь легла мне на плечо.

– Теара, что произошло? – спросила Аринелла, наклоняясь и пытаясь заглянуть мне в лицо. – Ты так и не вставала? За него переживаешь, да? Из-за связи тебе плохо?

Я подняла на нее глаза. Целительница выглядела, как тень себя прежней – бледная, почти серая, с припухшими веками и ртом, сжатым так, будто ей больно даже дышать, а не только говорить. Чего она ждет?

– Да, – согласилась я, лишь бы ничего не объяснять.

– Син очень сильный, – тихо сказала Аринелла. – Амаран с ним, а он отличный артефактолог. И Келлфер, насколько я знаю. Можно не бояться.

Быстрая мысль, что она ненавидит меня за то, что Син предпочел не ее, вяло шевельнулась в пустоте и сразу утонула.

– Прости меня, – сказала я ей. На самом деле, мне было почти плевать, но это показалось уместным и… теперь осуществимым. Раньше я побоялась бы ранить ее, а теперь меня от Аринеллы отделял толстый слой спасительной пустоты, и я просто произнесла то, что просилось на язык. Так просто. И добавила: – Мне жаль, что все сложилось так.

– Когда ты пропала, – отвернулась Аринелла, – я радовалась. Это низко, знаю. Связь – это судьба, – горько ответила она каким-то своим мыслям. – Я думала, нужно быть похожей на тебя, но ее-то не подделать. И все.

Я едва ощутимо усмехнулась, вспоминая рыжие волосы. Лицо сделало это само, словно не принадлежало мне – дернулась вбок и вверх щека, напрягся и расслабился уголок губ. Аринелла по-прежнему думала, будто мне повезло.

– Ты опасна для меня? – спросила я.

– Что? – вздрогнула целительница. – Нет. Думаешь, – опустила она лицо, – он оставил бы меня заботиться о тебе в таком случае?

Я почти увидела, как она срывается с места, прижимает меня к подушкам и душит, раздирает ногтями шею, прорывая вены, – и это не испугало и не возмутило меня. Но целительница сидела недвижимо, как бирюзовый манекен. Безопасная, конечно. Син оставил рядом со мной лучшую целительницу Приюта, наплевав на ее чувства и лишь наспех озаботился тем, чтобы она не прирезала меня из ревности.

Это же Син.

– Клятву ему дала, – поняла я. – Паршиво же тебе.

– А ты поменялась, – заметила Аринелла.

Кажется, она еще что-то сказала, но я закрыла глаза и почти забыла о ее существовании, пока из пустоты меня не вырвал странный, почти взволнованный вопрос:

– Ты вообще здесь?

– Конечно, – ответила я машинально, с трудом разлепляя веки. – Очень устала. Наверно, связь тянет силы. Может, это он устал.

Что с Сином, я не знала. Эр-лливи ровно гудела, но ощущалась пустой, как раковина мертвого моллюска.

– Он скоро вернется. Прошло всего два дня. Велиор говорит, для магической битвы это всего ничего.

Два?

– Ладно. Я скажу ему, что ты хорошо обо мне заботилась.

Повисла тишина. Аринелла медленно встала, словно ее к земле пригибал невидимый груз. Протянула мне гребень, и я послушно взяла его. Вообще-то я привычно омывалась и расчесывалась, но не хотелось спорить. Наверно, Син ей приказал, чтобы я выглядела хорошо к его приходу.

– Мне не нравится, как ты выглядишь. Син спросит с меня, – подтвердила Аринелла мои мысли. – Ты спала сегодня?

– Конечно.

Она помолчала. Высокая грудь вздымалась и опадала.

– К тебе хотела заглянуть Лариана, Келлфер оставил ее здесь. У нее могут быть к тебе счеты со времен культа, так что я не пустила ее. Пустить, если придет снова?

Образ светлой жены Келлфера вспыхнул во мне искрой. И все же эта искра была очень далекой.

– Если придет снова, – повторила я.

– Теара, и мне понадобится твоя помощь, когда… – Аринелла запнулась, будто и сама не была уверена. – Пока только троих из Обители отправили к нам, и двоих мы с Ларианой уже исцелили. Но Лариана беременна и быстро устает, а мне не хватит времени, если пострадавших будет больше. Ты же присоединишься? Там все просто, даже если ты не помнишь: нужно только удерживать их сосуды, пока мы работаем.

– Да, конечно, – вздохнула я. – Если Син не против.

– Син… – начала Аринелла и осеклась. – Она в порядке, как вы и велели, директор, – треснувшим голосом закончила целительница, глядя мимо меня, в сторону двери. – Вы ранены? Я могу вам помочь?

Значит, Син здесь. Вот почему солнечное сплетение словно невидимая рука изнутри сжала.

Я закрыла глаза.

.

.

– Теара! – Тяжелые руки легли мне на плечи так резко, словно меня нужно было от чего-то удержать.

Воздух пах ледяным металлом, как и обычно, только теперь этот запах казался особенно густым, он заполнил всю комнату и вытеснил все остальное. Впрочем, Син всегда вытеснял собою все – или это была только моя иллюзия.

Я сделала над собой усилие – и расслабила лицо. Еще не хватало, чтобы Син вслед за Аринеллой спрашивал меня, почему я так плохо выгляжу. Что мне отвечать? Что я буду ему доказывать? Да и зачем?

– Прошу прощения, – ровно сказала я, спуская ноги на пол. Камень оказался очень холодным, и только ощутив это, я встала.

Син тут же тенью поднялся за мной, вырос рядом, закрывая свет окна. Бледное утро за его спиной потускнело, комната стала уже. Эр-лливи билась между нами, словно схваченная за голову змея.

– Она лежала два дня, но ела и приводила себя в порядок, – донесся до меня голос Аринеллы. Она говорила быстро, оправдывалась: – Наверно, переживала за вас. Обустраиваться тут отказывалась, читать тоже. Исцелять я не предлагала, сил у нее мало.

Точно. Аринелла предлагала повесить занавески на голое окно, положить ковры и придумать, как расположить кровати в одной из крупных келий лазарета. Я сказала, что обязательно займусь этим вечером. Это было вчера? Не сегодня? На столе и правда лежала нетронутая стопка книг.

Да, я ведь ей обещала.

– Аринелла хорошо обо мне заботилась, – сказала я Сину вместо приветствия.

По связи прошла волна.

– Лежала два дня? – голос Сина был низким, металлическим. Он снова схватил меня за плечи, но теперь стиснул пальцы сильнее, словно пытался удержать что-то, уходящее прямо из его рук. Горячие, полные силы ладони обожгли кожу даже сквозь ткань сорочки. – Теара? Что произошло, пока меня не было?

– Со мной все в порядке. Ничего не происходило. Думаю, силовая вспышка в Доме вымотала меня, вот и все.

Я обернулась к Аринелле, но той уже не было. Дверь стояла приоткрытой, а я даже не заметила, когда Син успел ее отослать.

– Посмотри на меня! – приказал глава, и я ненадолго подняла взгляд.

И мир снова сжался до него, словно мне надели шоры. Все вокруг сейчас цеплялось за его темно-серебряный артефакторный доспех, за лунные волосы, за неуловимо изменившееся, нечеловечески красивое лицо… И я опустила взгляд, разглядывая темные плиты пола, рядом с моими босыми ступнями.

Запоздало мне пришло в голову, что вид у меня и правда не слишком достойный. Это не вызывало смущения. Но давало повод уйти от его вопросов хотя бы ненадолго. Он же наверняка будет требовать вовлеченности. Реакции, чего-то более живого.

– Ты не хочешь узнать о судьбе Обители и Храма? О том, ранен ли я? – медленно спросил Син. – Или остальные?

– Прошу прощения, – повторила я. – Я спала. Мне нужно в умывальню. Я переоденусь и вернусь, хорошо?

Син отшатнулся, не отпуская меня. Я скорее ощутила, чем увидела, как немного расширились его синие глаза.

Он словно ждал от меня слез, упреков и ярости – и почему-то ровная вежливость показалась ему бесцветной. Он почти не закрывался, так что отголоски чувств и мыслей долетали до меня, но я не цеплялась за них, как раньше.

Мысленно он ощупывал меня изнутри, и теперь я чувствовала его внимание, гуляющее по связи, как непреодолимую и почему-то теплую волну. Син, наверно, читал мои мысли, а я думала о том, что хочу оказаться в умывальне, о прохладе воды, о платье, а еще о контрасте кожи и черного пола.

И эти мысли ничем не отличались для меня от мысли о том, что он вернулся.

Глава 42

Сломал (Син)

– Это не слишком жестко? – заметил Келлфер, все-таки не рискуя спорить напрямую. Он скользнул по спящей Теаре взглядом почти без выражения, потом перевел его на Сина, словно решая, стоит ли вообще произносить это вслух, и все же добавил: – Не думаю, что Лариана простила бы меня за подобное.

– Теара – не Лариана, – отрезал Син. – И времени слишком мало, чтобы убеждаться иначе.

– И что ты сделаешь, когда она поддастся?

– Ты недооцениваешь ее.

Келлфер не ответил.

Он выполнил просьбу Сина идеально, как и всегда.

.

.

Теперь это воспоминание жгло.

Син наблюдал за лисичкой, спокойно помогавшей Аринелле, и от этого спокойствия его мутило ощутимее, чем от любой ярости. Вот она придержала голову Маррала, попутно мастерски, почти бездумно растворяя запиравшие кровоток сгустки. Со стороны она выглядела почти заинтересованной. Даже действуя, как лунатик, Теара спасла бы и своего бывшего подопечного, и любого, кому требовалась помощь. Такая душа. Такой свет. Даже теперь.

Даже когда самой ее здесь уже почти не было.

Этой заинтересованности хватало лишь на то, чтобы обмануть других целителей. Но в основе лежал жуткий, совершенно чуждый ей мотив: на самом деле Теара отчаянно, почти беспомощно просила только об одном – чтобы ее не трогали и не будили. Она выглядела уставшей и почти увлеченной: время от времени отстраненно вспоминала, что от нее ждут именно этого, и тогда растягивала губы в улыбке, чуть хмурила брови, склонялась ниже над раненым – лишь бы никому ничего не объяснять.

Если станет двигаться обычно, смотреть обычно, вовремя кивать – никто не будет задавать лишних вопросов.

Связь теперь ощущалась одной сплошной, живой раной. Она саднила каждой бесчувственной мыслью, каждым поверхностным вдохом. На фоне холода даже боль, которую сама Теара не замечала, служила почти что утешением: боль означала, что лисичка жива, а не исчезла окончательно.

Ей хотелось оставаться где-то далеко, в холодной и бесчувственной глубине, откуда не вытянут ни вина, ни собственная память, ни Син. Занимать или не занимать руки – какая разница. Делать что-то полезное – хорошо. Лежать без движения – тоже хорошо. Все было одинаково.

Если бы она пыталась бежать от него, отталкивала, смотрела с ненавистью – Син бы понял. Он готовился к ярости, слезам, упрямому сопротивлению, к тому, что ее бунт придется глушить и раз за разом объяснять ей, почему он поступил так, как поступил. «Со светлыми можно говорить на языке разума, но повторять приходится по многу раз», – так говорил больше двух тысяч лет назад его первый учитель-демон.

Раньше этот подход не подводил. Со временем Теара, вероятно, должна была бы даже ощутить благодарность, что он взял все на себя, хоть и не признала бы это вслух. Та же Теа всегда любила это – даже больше, чем следовало.

Но все сложилось иначе. И чем дольше Син об этом думал, вертел в голове, не в силах прогнать образы, чем внимательнее разбирал – элемент за элементом, шаг за шагом, жест за жестом, все, что видел в Теаре с момента ее перерождения, – тем яснее понимал: иначе и не могло сложиться. Не с ней. Так почему это стало очевидно лишь сейчас⁈

.

– Я поняла тебя. Сделаю, что нужно. Не думаю, что у тебя есть повод сердиться на меня.

Теара не поднимала на него глаз. Рыжие локоны частично скрывали ее лицо, но пряталась она не нарочно – если бы пряталась, это еще походило бы на нее прежнюю. Вместо этого она машинально откинула волосы назад и замерла перед ним, как провинившаяся послушница: опустив голову, подавшись вперед плечами, послушно сложив кисти. Дышала почти ровно. Только тело все еще откликалось на его близость, чему сама Теара значения не придавала.

Этот контраст ощущался сродни воплю, хотя девушка и не думала кричать. Ей было почти спокойно.

– Ты понимаешь, почему мне пришлось казнить Алри? – спросил Син, собираясь выправить разговор, объяснить лисичке все и вернуть ей этим… хоть что-то. – Я даю тебе слово: я не проверял тебя клятвой. Это не потому, что ты провалила…

– Понимаю, – внезапно не стала спорить Теара. Даже выдавила из себя бледное, неправильное подобие улыбки. Упоминание Алри укололо ее даже сквозь эту пелену, но вместо того, чтобы вздрогнуть, она словно мысленно сделала шаг назад и, ушла еще глубже. – Ничего объяснять не нужно. Ты прав, а я слишком импульсивна. Моя импульсивность могла бы поставить под угрозу все, включая закрытие Источника, если Ингард прав и для этого понадобится мое участие. Теперь я более готова. Я бы хотела пойти помочь вернувшимся людям Улы, если ты не против.

В мыслях ее было пусто. Она просто жила – миг за мигом, – желая вновь остаться одна.

Син думал, то, что он ощутил, когда Теара приняла смерть – и он понял, что разнесет мир на осколки, лишь бы этого не допустить, – и было настоящим страхом. Та пелена онемения, мигом обернувшаяся яростью. Самоконтроль, пошедший трещинами, и новый, еще более жесткий, которым он тут же подхватил и стянул себя обратно. Привычные схемы борьбы с тем, что может поработить…

Набор максимально эффективных действий. Сжать реальность в кулак. Оценить повреждения и выстроить ее так, чтобы все снова работало, как часы. Освободить лисичку – и пусть ненавидит, бесится, кусается. Со временем и поймет, и оценит, а глупостей не натворит.

А она потухла.

Потому что дело оказалось совсем не в эффективности. И не избавление от ответственности ей было нужно. Она нуждалась в том, чтобы оставаться собой, иметь голос, нести всю свою ответственность – и решать собственную судьбу.

Он отнесся к ней не как к человеку, а как к пустой функциональной оболочке, силой установил новый порядок вещей – и теперь именно так она ощущала себя. Набор максимально эффективных действий – издевательское зеркало его собственного контроля.

Син обнимал и целовал Теару, прижимал к себе, жадно прислушиваясь к малейшему отклику, а она только молчала, даже не отстраняясь. И когда он, покрывая поцелуями ее щеки, спросил, чего она хочет, надеясь, что Теара хотя бы задумается над этим вопросом – и наорет, потребует отпустить, велит вернуть клятву, захочет позвать брата, да что угодно, лишь бы живое, ее, настоящее, – Теара только повторила:

– Мне кажется, мое место в лазарете. Аринелла сказала, я могу помочь.

.

.

Старший с’аар Обители, пытавшийся договориться перед смертью, показывал Сину множество исходов, которые считал страшными. Конечно, он ориентировался на ценное для Сина – и конечно, среди страшилок хватало касающихся эр-ливи, Теары и только-только осознанного чувства. С’аар старательно показывал смерть Теары, ее предательство, падение и сговор с себе подобными, общий путь, ведущий в бездну. Но даже у этой изобретательной твари, питающейся страхами человеческих сердец и знающей все их оттенки, не хватило бы воображения на то, что Син видел сейчас.

Пустота там, где раньше билось чистое, светлое пламя.

Созданная его собственными руками.

Все ее движения были пустыми. Даже сейчас, неся жизнь, его светлая Теара, до того жившая ради исцеления всего мира, не наполнялась радостью.

Да, большинство женщин на ее месте бы даже обрадовались. Но Теара отличалась от большинства. Син любил ее именно за это – то, что сейчас позволил себе проигнорировать. У каждого есть слабое место. Син ударил в такое волевой и более всего ценящей свободу выбора Теары – и чудовищная рана, к которой он отнесся, как к проходному эпизоду, сломала ее.

Син прислонился виском к прохладной четырехлепестковой колонне лазарета. Впервые за тысячелетие камень показался ему опорой.

Глава 43

Не хочу (Син)

– А чего ты ждал? Посадил ее в клетку, отняв возможность убежать телом – и она ушла иначе. Ты же и сам знаешь, как ее вернуть. Перережь мне горло у нее на глазах – и Теара мигом проснется.

Голос любого другого сочился бы ядом, но Очир произносил слова с болью, почти бережно удерживая тон ровным. Лишь слишком частый пульс на шее, легкая дрожь губ и покрасневшие, как от бессонницы, глаза выдавали, чего стоит целителю эта сдержанность. И конечно, что он думает о случившемся с сестрой. И о самом Сине.

И неожиданно Син ощутил благодарность. В отличие от прочих, кто пасовал перед силой старшего директора Приюта Тайного знания, Очир не считал нужным змеей виться, выискивая безопасные формулировки, не пытался смягчить правду, чтобы не спровоцировать удар. Эта болезненная честность, почти неуместная рядом с превосходящей силой, роднила его с сестрой так ясно, что на миг в груди у Сина болезненно кольнуло.

– Конечно, я знаю, от чего она придет в себя, – отозвался Син. – Для этого не обязательно даже брать тебя. Почти любой подойдет.

– Что же останавливает?

Очир с усилием прикрыл глаза и чуть вскинул брови, будто боролся с головной болью. Веки его дрожали.

И правда, что? Видеть Теару такой, греть руки пустой оболочки, которая раньше тянулась к нему сама, все время ощущать в эр-лливи эту дикую смесь онемения, зуда и боли – будто связь не пела больше, а то ли кристаллизовывалась острыми иглами, то ли медленно загнивала и отмирала. Син, казалось, готов был почти на что угодно, лишь бы все вернулось хотя бы так, как было раньше.

И эта простейшая идея пришла в голову задолго до разговора с Очиром. Эффективно и просто. Быстро. Повторяемо, если уж на то пошло, хоть и пришлось бы наращивать градус эмоционального шока. Привычно рациональная мысль шевельнулась сама, и за ней чередой точных образов пронеслась перспектива: тогда на всякий случай начинать следовало бы не с любимого брата.

Страх оттачивает покорность – а в ее случае, стремление бороться. Боль пробуждает.

Так он рассудил бы еще пару недель назад.

И Син ответил, грустно усмехнувшись:

– Не хочу.

– Не хочешь, – кивнул Очир. Пальцами одной руки он стискивал запястье другой так, что светлая кожа стала совсем белой. – Я рад это слышать.

Повисла пауза. Очир медленно подошел к тлеющему в нише стены голубоватому магическому огню, и пламя дрогнуло, потухая. Целитель некоторое время глядел на пустую каменную емкость, потом повернулся:

– Ей никогда не нравился магический огонь. Только настоящий. Неужели она зажгла?

Эта, дальняя, келья лазарета уже относилась к закрытым покоям Теары. Син думал, что лисичке она понравится: узкая, теплая, с громадным окном и белеными стенами, частично закрытыми льняными полосами; с простой, укрытой шерстяным пледом кушеткой, на которой сейчас небрежно был свернут плащ Очира. И с этой фигурной нишей для пламени. Смешно: Сину и в голову не пришло, что Теара предпочтет камин.

А она просто зажгла безжизненный огонь в месте, которое было для того предназначено.

Очир был прав.

– Помоги мне. Ты можешь относиться ко мне как угодно, так что сделай это ради Теары. Ей плохо.

Очир моргнул, снова почти ничем не выдавая изумления. Только взгляд его метнулся на миг к нише, словно она служила каким-то символом. И целитель сказал медленно, взвешивая каждое слово:

– С тобой ей хуже. Уйти – ее выбор. Я не стану противостоять единственному шансу Теары убежать от нерушимой связи с… существом, – он не смог назвать собеседника «человеком», что от Сина, конечно, не укрылось, – которое относится к ней, как к карманной ящерке.

Очир был слишком умен, чтобы не понимать, чего может стоить его решение – как и что Син при желании легко заставит его. Сейчас целитель смотрел на носки сапог Сина, глубоко погрузившись в себя, и не дрогнул, даже когда Син подошел к нему вплотную, заслоняя собой свет из узкого окна.

Но Син и не злился. Даже наоборот: слова Очира, острые и правдивые, вновь отозвались в Сине почти нежностью – странным чувством на фоне внутренней ярости на себя. Теаре повезло, что у нее такой брат. Возможно, именно поэтому рядом с Очиром так остро ощущается вина.

Син положил руку Очиру на плечо, и тот вздрогнул всем телом – не сильно, но этого хватило. По комнате тут же пронесся короткий порыв ветра, качнул висящую у стены над кушеткой полосу ткани, а под кожей целителя пробежали силовые потоки.

Неужели он ожидал нападения?

– Ты отказываешься помогать мне? – уточнил Син.

– Я уже помог, – поднял голову Очир. И теперь голос его все же едва заметно дрожал. – Я поговорил с Теарой, обнял ее. Она свернулась в моих объятиях и заснула в безопасности и тепле. Я буду рядом с ней столько, сколько потребуется, если ты, конечно, позволишь мне остаться здесь после моего отказа. Со мной ей будет спокойно – и она сможет наконец спать. Но вытаскивать ее из бесчувствия, лишать единственной защиты от всего, что можешь вновь сотворить с ней ты, великий Ледяной Клинок, я не стану. Захочет – вернется сама. И потом, – горько улыбнулся он прямо Сину в лицо, – так она точно послушается тебя и закроет Источник. Разве это не поможет твоему плану? Отсутствие непредсказуемости, как ты и хотел.

Слова отозвались уколом где-то внутри. Не было смысла предупреждать Очира, чтобы не переходил грань: целитель сказал ровно то, что Сину было необходимо услышать, и явно сделал это не затем, чтобы уязвить. Его выбор – полная противоположность того, что делал с Теарой Син все это время, – своей простотой поразил его.

Очир собирался дать сестре тепло, чтобы той было проще вернуться. Син собирался пойти дальше – и именно теперь отчетливо увидел, насколько путь Очира отличался от всего, что Син считал верным.

И насколько страшнее подход Сина выглядел для целителя – и, вероятно, для Теары тоже.

– Теаре повезло, что ты есть у нее, – легко хлопнул Син целителя по плечу. – И я благодарен тебе.

В этот момент дверь тихо приотворилась, и в проеме показалась Аринелла. Она уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но, увидев позы обоих мужчин – неподвижно напряженного Сина и бледного, но решительно вскинувшегося Очира, – остановилась. В руках целительница держала поднос с чашами; металл едва заметно звякнул о край.

На миг в комнате стало еще тише.

– Директор… – все же начала Аринелла осторожно, но, встретившись с коротким взглядом Сина, тут же собралась: – Вы приказали докладывать. Теара закончила внутри и спустилась вниз, там уже несут от портальных камней раненых. Она сказала, что хочет помочь, и, как вы и велели, я согласилась.

Значит, Амарану наконец удалось вскрыть внутренний периметр Обители и вытащить заточенные там «сосуды», и теперь они прибывали от портальных камней. Их приходилось поддерживать в глубоком сне: бегущие с’аары, как и положено паразитам, норовили покинуть оболочки, разрушая их, и даже связывающие амулеты мастера своего дела Амарана не работали достаточно хорошо – разве что не давали оглушенным тварям цепляться к целителям.