Текст книги "Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ)"

Автор книги: Энни Вилкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

– Здесь много лишнего, – заметил Син, поднимая руку. – Искажает.

Син не спросил разрешения. Даже пальцы почти не шевельнулись – только воздух вокруг нас стал гуще. Ледяная тень расползлась от него по полу, скользнула по ковру и ткани на стенах, по льну и деревянным бусинам на колонне. Ткань бесшумно осыпалась серой пылью, ковер вспыхнул без огня, дерево треснуло, будто от мороза, и обратилось пеплом прежде, чем успело упасть.

А потом по сфере прошел холодный серебряный свет. Я успела только вдохнуть, и этот вдох обжег легкие морозом. Когда серебро погасло, купальня оказалась совершенно голой: только темно-синие стены, колонна, светящийся круглый проем наверху, словно окаменевший Келлфер, чаша, человек – и мы.

Келлфер оскалился:

– Проверил?

– Да, – спокойно отозвался Син.

– Что проверил? – вырвалось у меня.

– Что его магия сильна и здесь, – ответил Келлфер едко.

– Иначе мы бы не остались, – отозвался Син почти равнодушно. – И вся эта шелуха мешала. Но я легко верну все обратно, когда закончим, да и ты тоже. Только не говори, что дело в сентиментальности.

– Сентиментальности? – уточнил Келлфер, все так же не шевелясь. – Ты не меняешься. Мне даже жаль Теа.

И вот тут я ощутила, как дрогнула эр-лливи от едва сдерживаемого бешенства. Холодного, привычно сдерживаемого, но опасного. Я успела только обернуться, испуганная не реакцией Келлфера уже, а тем, как неподвижно застыл Син… И выцепила за его спиной из полутьмы похожую на тройную молнию драгоценную жилу, которую раньше скрывала ткань.

Мир пошатнулся.

Тройная молния, и правая ее ветвь словно поглощает среднюю. Темно-синий камень вокруг нее – почти черный. Столб света из проема над головой, очерчивающий белый круг под ногами.

Я наконец узнала это место.

В этот раз воспоминание совсем не было смутным. Безжалостно яркое, материальное, оно ударило сразу целиком, втянуло меня, как когда-то воспоминание о разрыве с Сином.

– Почему? – выдавила из себя я, сворачиваясь на теплом камне пола. Под щекой, под тонким слоем камня тяжело перекатывалась лава, и мне на миг показалось, что если прижаться еще крепче, потерять собственную структуру, провалиться вниз – жар прожжет и камень, и меня вместе с ним, спалит ту истерзанную паразитом душу, которой я зачем-то оставалась. – Тебе стоило положить этому конец намного раньше! Если ты знал об Обители, так почему не остановил меня⁈

Носки его сапог у моего лица чуть поблескивали: кровь. Нет, не моя, не человеческая даже. Темная, густая, почти черная даже в столбе света. Демоническая… Это чудовище убило демона.

– Из-за Сина никто не рисковал, – спокойно ответил Келлфер. – Он спустил бы шкуру с кого угодно.

– Син, – выдавила я из себя. Быстрый образ мелькнул перед глазами: безразличные синие глаза, мраморно-белое лицо. Образ этот размывался, и сосредоточиться на нем не удавалось. – Ему все равно. Его так давно нет.

– Да, его давно нет. Поэтому я и решил ликвидировать Обитель, – подтвердил Келлфер. – Но я по-прежнему уважаю тебя, Теа. Возьми себя в руки. Это жалко.

– Мне срочно нужно в Альвиар! – просипела я. Горло, сорванное криком, саднило. – Ты не понимаешь, там сотни людей принесли мне клятвы, без меня они умрут!

– Уже поздно, – отозвался Келлфер, и я поняла сразу: он не лжет. – В Альвиаре прошло около двух лет.

«Двух лет»!

Большинству исцеленных я давала год. Так мы решили с моим «учителем», голос которого больше во мне не звучал.

Я рывком перевернулась на спину. Ничего не болело, но меня било крупной дрожью. Куда страшнее дрожи или боли была поглотившая меня пустота. С’аара Келлфер выдрал из меня с мясом – и там, где он сливался со мной, теперь зияла черная, холодная полость, теперь наполняющаяся осознанием и виной, как хлебный сосуд маслом. Я вся становилась одним только сожалением, заполняющим изнутри опустевшую оболочку.

Я не умерла, и клятвы заставляют умирать тех, кто доверился мне. Я все еще здесь, целая, беспомощная, пустая. Разрушившая все.

Я не умерла – и с’аары по-прежнему облизывают Альвиар своими бестелесными языками.

И, возможно, последнее, что я могла сделать…

– Да убей же меня! – мазнула я по сапогам Келлфера ногтями, и он сделал шаг назад. – Я же заставила тебя служить мне, как цепного пса! Есть же у тебя хоть какая-то гордость⁈

– А у тебя? – безжалостно усмехнулся шепчущий. – Нет, – отрезал он. – Ты не заслуживаешь смерти, а мне не нужен конфликт с Сином. Поэтому я оставлю тебя здесь и вернусь через пару часов. Ты не сможешь наложить на себя руки в этой сфере. – Он помолчал. – По возвращении я рассчитываю увидеть что-то более соответствующее масштабу твоих деяний. Если нет – усыплю.

Я в отчаянии попыталась схватиться за край его плаща, но ткань только мазнула по моим пальцам: шепчущий уже заходил в портал. Рябь прошла по пространству, охолодила руки – и он пропал.

И осталась только я. Неспособная причинить себе хоть какой-то вред в этом проклятом артефакте.

Келлфер не понимал. Мне следовало умереть. Пока не ушло то единственное знание, что сейчас оставалось важным, и которое паразит забирал с собой – оно уже тлело в памяти, потихоньку истончаясь, так что я с трудом могла сосредоточиться. Еще немного – и забуду окончательно. Даже умирая, это чудовище спасало «своих». Как иронично.

Кровь, ключ, источники… С’аары.

Запомнить. Записать!

Я с силой бросила себя вверх, не чувствуя ни ног, ни рук. Прямо передо мной на гладкой поверхности мерцала тройная молния жилы с неровными ветвями. Я положила ладонь на трещину, собирая остатки сил.

Закрыла глаза, ухватывая верткую, как змея, мысль за хвост…

.

И открыла их здесь.

Син то ли обнимал, то ли удерживал меня от падения. Его серебряные волосы сверху и сзади высвечивал падающий из проема в потолке луч, так что лицо казалось темным, но окруженным почти божественным ореолом. Свет ложился на его волосы огнем, огонь этот контрастировал с тьмой.

«Он здесь, чтобы держать меня».

Я с усилием отвела взгляд в сторону: ни Келлфера, ни человека в купальне не было.

– Коричневый жив, а Келлферу я сказал оставить нас, – пояснил Син глухо. – Что ты вспомнила?

Откровение и отчаяние Теа все еще плескались во мне тяжелой черной водой, в которой кое-где дрожали отблески света.

– Ты не читаешь мои воспоминания?

– Нет, – качнул головой Син, и серебряные пряди упали мне на плечо.

Конечно, Ингард ведь говорил, что Син всегда держит слово. Он больше не вторгается в мою память. Хорошо. А что касается мыслей… Я обдумаю все позже.

Как просто, оказывается, оставить голову пустой и гулкой, позволить себе не размышлять. Только плещется эта холодная черная жидкость, в которой одна-единственная мысль – об узоре на стене.

– Отпусти меня, пожалуйста, – медленно проговорила я, не узнавая собственный голос. Щеки холодили уже остывающие слезы, дышать тоже оказалось тяжело, словно кто-то натолкал в нос ваты. – Син.

Он некоторое время глядел на меня, не отпуская. Несколько бесконечных мгновений просто смотрел, словно решал, стоит ли вообще убирать руки, стоит ли знание этого мимолетного контакта. Это отдаленно поразило меня: беспокойство Сина просачивалось даже сквозь идеальные заслоны, но сама я оставалась холодной, как мертвец. Я поднесла руку к глазам и с силой вытерла слезы. Син на миг наклонился ко мне ближе, но затем разжал кольцо рук – и все равно не отпустил до конца, а ровно настолько, чтобы я смогла опереться на собственные ноги.

Я отстраненно наблюдала за собственным телом: от его прикосновений, как и всегда, распространялась волна жара. Даже сейчас. Более чем когда-либо, мне хотелось не подходить к молнии на стене, а обернуться и броситься Сину в объятия, закрыть глаза, забыть, раствориться в них и этом жаре, прогнать пустоту. Я знала: сейчас он обнимет меня в ответ, а не оттолкнет. Возможно, впервые за жизни – и мою, и Теа, – он сам хочет этого до судорог в мышцах.

«Забыть, как забыла Теа».

«Разве не для этого она создала меня? Чтобы я была с ним, а не продолжала ее путь?»

И все же даже это – даже Син! – сейчас отступало перед тем, что крылось за металлической жилой в почти черном камне!

– Я теперь понимаю тебя, – сказала я тихо. – Страсть стоит так мало по сравнению с чем-то важным.

– Только если речь о страсти, – отозвался Син.

Он последовал за мной вплотную, не собираясь оставлять. И держал под руку так, словно я в любой момент могла упасть, и ему пришлось бы подхватить меня. И даже это значило для меня сейчас не так уж много.

А я положила ладонь на среднюю ветвь молнии и провела вниз, откалывая кусок камня. Всего несколько простых символов на языке степняков. Четыре аккуратные закорючки, выжженные на металле, последний – не завершен, круг и штрих в нем смазаны, словно рука дрогнула, и огонь прожег линию дальше, продолжая ветвь молнии и выпуская металл через трещину в опаленном до черноты кобальте.

«Они пришли через Енкх».

У меня потемнело в глазах. Я запустила пальцы в волосы у висков, вцепилась в пряди, оттягивая до боли, ощутила собственный бешеный пульс.

Всего четыре знака.

Не просто из-за меня. Не просто через Источники. Через кровь, через род, через нас. Через начавшего все Ракро, через гостеприимно раскрывшую им двери меня… и Очира, виноватого лишь в том, что связан с нами кровью.

Собой я готова была пожертвовать. Но не Очиром.

Я качнулась, потом отклонилась назад и всем весом упала назад, спиной в Сина. Он мгновенно поймал меня, будто ждал этого, прижал к себе одной рукой поперек груди, второй удерживая за талию.

– Лисичка, – прозвучал над самым ухом его низкий голос. – Это хорошо. Если ты открыла дверь – значит, ключ у тебя в руках.

И впервые за все время, что знала его, я почувствовала за спокойным тембром по-настоящему темный расчет.

Глава 37

Невыполнимое обещание

Мы были в замке Келлфера меньше часа – и за это время в Альвиаре прошло пять дней.

И теперь, уже оказавшись в Приюте, я с трудом могла осознать эту разницу – и то, что она вообще может существовать в привычной реальности.

Син переместил нас в свои покои – но слава всем богам, не в спальню, а в кабинет. Я мигом узнала его: это место как выжженную в памяти оболочку самого болезненного в своей жизни момента отлично помнила Теа. Хотя кабинет почти не изменился, почему-то мне казалось, что я увижу древние артефакты, а может, и знамена, как в хранилище. Но здесь оказалось совсем пусто, даже еще более пусто, чем тогда. Все то же кресло с жесткой спинкой, несколько стеллажей с книгами до самого потолка и два стола – у кресла и у стеллажей. Даже окна были не витражными, а прозрачными, и через них виднелось только серое небо с зубьями хвойных деревьев внизу.

Свет здесь был холодным и размытым. И вместе с тем ровным и безжалостным, высвечивающим каждый корешок и каждую линию на структуре тусклого дерева полок. Тишина стояла такая плотная, что ее нарушало каждое мое движение, сопровождавшееся мягким шелестом юбки.

– Почему ты не сказал раньше, что мы теряем столько времени? – прошептала я напряженно, прикидывая, что это значит.

– Сколь бы лестна ни была твоя вера в мою абсолютную мощь, я не знаю ответов на все вопросы, – заметил Син и положил мне на лопатки ладонь так естественно, словно это было уже между нами совершенно естественным.

Я покраснела: а ведь и правда, я почему-то начала думать, что ему известно абсолютно все. Его фигура и раньше имела в моем воображении громадные размеры, но теперь отчего-то приобрела не просто размах, но и стала некоей мысленной доминантой.

– Извини, – зачем-то вставила я.

– Никогда не бывал в столь медленном мире, – не ответил на мои неловкие попытки сгладить ситуацию Син. – Полагаю, поэтому артефакты там столь сильны. Забавный выбор для Келлфера.

– Ула нас ждет, – напомнила я. И добавила тише: – И Очир, наверно, очень волнуется.

– Ула подождет и еще, – отрезал Син. А потом так быстро и бесшумно развернулся ко мне, что я успела лишь отступить – и уже ощутила под тонким гобеленом холодный камень стены. И была вынуждена задрать голову, чтобы поймать его взгляд. Син же почти неспешно поставил ладонь рядом с моим лицом, не касаясь меня, но отрезая путь в сторону, и только после этого наклонился ниже. – Лисичка, я хочу, чтобы ты внимательно меня послушала. Я знаю тебя, и даже мысли для этого читать не нужно, как бы хорошо ты их ни контролировала. Ты уже раздумываешь, как предупредить брата, затем жертвенно закрыть с’аарам вход в Альвиар и одновременно быть казненной по приказу императора. Брось эти идеи прямо сейчас. Я не дам тебе сделать этого.

– Я и не думала об этом, – солгала я, понимая, как кристально ясна Сину моя попытка. Его синие глаза оказались совсем рядом с моими, мы вновь дышали одним воздухом, а сердце предательски пропускало удары, когда он задумчиво касался моей щеки, виска, шеи. – Но Очира предупредить стоит. Если я права, он захочет покинуть Альвиар. И… да, приказ никуда не делся.

– У меня нет времени убеждать тебя, – чуть сузил глаза Син.

Я по-прежнему не чувствовала его, а лицо он всегда держал так, словно являлся не живым существом, а мраморной статуей. Так что не могла понять, злится он, раздражен или задумчив.

«Когда этот контроль спадает, мир вспыхивает его чувствами», – подумалось мне вдруг. И следом, легко перешагнув ужас за Альвиар и даже Очира, в меня вкралась мысль куда более постыдная: я хочу увидеть, как этот контроль треснет. Чтобы Син сорвался наконец, но не от ярости, а от желания… меня.

Ведь он тоже целый час держал меня за руку, не прижимая ближе. Обнимал, не давая себе воли. Неужели он не даст ее теперь, когда мы одни?

Я отвела взгляд, а Син вдруг усмехнулся, легко подхватил мой подбородок, поднял его, не давая мне спрятаться в смущении. Мне почудилось, будто он вот-вот поцелует, но Син просто смотрел, не сокращая расстояния, и воздух между нами плавился. И постепенно все пропало, кроме этого взгляда, которым Син говорил намного больше, чем словами.

Мне хотелось спрятаться в нем. Хотелось забыться.

Пожалуйста, пусть он окажется еще ближе.

Пусть даже вожмет меня в проклятую стену.

Это невыносимо.

– Пообещай мне, Теара. Прежде чем я займусь Улой, Очиром, всем этим балансирующим на грани миром, я хочу убедиться в одном.

– Что? – едва шевельнула губами я.

– Что ты не станешь за моей спиной жертвовать собой в священном порыве спасения Альвиара.

Я моргнула. Время текло невероятно медленно. Пульс грохотал в ушах.

– Хорошо, – выдохнула я, почти не задумываясь, словно только это стояло между нами. – Не стану.

И только тогда Син наконец поцеловал меня, вжимая в эту проклятую стену собственным телом. Одной рукой притянул меня к себе, не давая пораниться о камень, другой скользнул вниз, удерживая и лаская одновременно, не давая ни отстраниться, ни упасть, ни вспомнить, каково это – дышать.

А я ответила ему с таким пылом, что сама себя испугалась.

Всего несколько мгновений не думать о судьбе Альвиара и своей вине…

Весь пережитый ужас нахлынул на меня волной, наполнил – и отступил, как прибой, сметая с собой остатки самоконтроля. Только сейчас, пожалуйста, хотя бы сейчас. Какая разница, что будет со мной дальше? Мир перемелет меня, изломает, или я возьму верх и сгорю. Все это вдруг показалось эйфорически далеким.

Потому что я была здесь. И он – тоже.

Все мое тело стало комочком оголенных нервных волокон, визжащих от желания близости и растворения, забытья в этом ощущении. Хотя бы на несколько ударов сердца. Просто быть с ним, вот так, когда он подхватывает меня под ягодицы и приподнимает, чтобы удобнее было целовать, когда сбрасывает эту ледяную маску, все такой же идеальный, такой же темный, такой же сильный, но уже не скрывающий, как сильно я ему нужна.

Син больше не целовал вполсилы и не щадил меня. Он вел, контролировал, не давая даже двинуться, не позволяя ни на миг выпасть из этого безумия – и давая мне раствориться и открыто стонать ему в губы, когда под его пальцами опадала, превращаясь в пыль, ткань. Я выгибалась ему навстречу, уже не стесняясь, и мне все равно казалось мало…

Вдруг он прервал поцелуй сам. Я судорожно вдохнула, а потом даже через головокружение поняла, что воздух холодит кожу, и сделала машинальную попытку прикрыться. Син тут же перехватил мои руки, завел их вверх, прижимая к камню над моей головой, но продолжил смотреть мне в глаза, не говоря ни слова.

Он не улыбался. Только в глазах плескалось что-то безумное, голодное и невыносимо яркое. Таким я не видела его никогда.

И тогда, без всякой эр-лливи, без мысленных подсказок или пульса золотой нити, я поняла: он желает меня по-настоящему. Не Теа, не тень прошлого, не тело для утех, которое можно взять, использовать и забыть. Меня.

Я знала это так же ясно, как ощущала собственный пульс, так же остро, как холод камня под спиной и жар его колена между моих бедер. Эта страшная, сладкая ясность пронзила меня до самого низа живота – вместе с еще одним, куда более пьянящим пониманием: в этот раз он не остановится.

Наверно, я все же подумала об этом, потому что Син понимающе и безжалостно усмехнулся.

Абсолютная открытость его мысленному взору, до того так злившая и пугавшая меня, сейчас усилила и без того почти болезненное возбуждение. Этот взор будто ласкал меня изнутри, не давая ни спрятаться, ни сжаться, ни сохранить клочок спасительной темноты – и все равно оставался восхищенным. Вместо презрения или холодного любопытства – жадное, неумолимое внимание, пропитанное этим восхищением…

Я нравилась ему такой, какая я была.

Я.

– Ты… – прошептала я, сама толком не зная, что вообще хочу сказать.

Остатки юбки на мне бесшумно вспыхнули, погладили невесомым пеплом лодыжки, оставляя совершенно обнаженной, безо всякой защиты. Я вдруг поняла, что давно не касаюсь ногами пола, но это, похоже, совершенно не причиняет Сину неудобств, словно он совсем не замечает моего веса. Увлажнившимся лоном я ощущала жесткую ткань его брюк, но никак не могла двинуться, вынужденная ждать его решения и чуть не всхлипывающая от нетерпения.

Син неторопливо, словно все время мира принадлежало ему, а моя сладкая мука забавляла, сплел свои пальцы с моими – и легко развел руки так, что я ощутила себя подвешенной между ними. Удерживая меня так, совершенно не скрывая своего интереса, он наконец взглядом скользнул по моему телу сверху вниз, не пропуская ничего: по торчащим соскам, по дрожащему животу с капельками пота и ниже, к рыжему треугольнику волос.

Где-то на границе сознания ударилась мысль о том, как ярок и безжалостен тут свет, и что в этот раз меня совсем не скрывает спасительная полумгла. Не успела я подумать об этом – и свет стал еще ярче: Син лишал меня последнего укрытия. Волосы его вспыхнули серебром, и вновь Син показался мне уже совсем не человеческим. Я опустила глаза к воздушному блоку под его сапогом, а потом с ужасом заметила блестящий след моей влаги на его штанине и зажмурилась от смущения, пытаясь отвернуться.

– Нет, – негромко сказал Син.

Ему не потребовалось уточнять: я тут же распахнула глаза, возвращая ему взгляд. Син удовлетворенно кивнул, а затем медленно наклонился к моей шее, и от касания его губ меня всю словно окатило одновременно холодом и жаром, руки покрылись мурашками, а за солнечным сплетением задрожало так сильно, что я уже не могла этого скрыть.

Продолжая целовать, Син притянул меня к себе ближе – даже минимальное это скольжение отозвалось всплеском наслаждения, – легко прикусил ключицу и спустился к груди. Я застонала в голос. Так хотелось прижать его голову к себе, ощутить под пальцами шелк тяжелых, словно водой наполненных серебряных волос, что я попыталась вытащить свои кисти из тисков его пальцев – и конечно, не смогла.

Пытаясь хоть как-то и прекратить, и обострить это мучение, я подалась к нему, сжала бедра вокруг его ноги сильнее, откинулась назад, усиливая судорогу, пока он продолжал ласкать мою грудь. Ярко освещенные магическим огнем своды вращались перед глазами, вспышками отражаясь и дробясь в сознании. Кажется, я совсем забыла, как дышать.

Син контролировал мое наслаждение, и я все время находилась на грани – но не сваливалась за нее.

Мало, мало, мало…

Неужели я прокричала это вслух⁈

– Ты права, – отозвался Син, распрямляясь. Голос его звучал низко, почти по-звериному, так темно и многообещающе, что мне на миг почудилось, будто меня съедят – и мне это понравится. – Этого мало, лисичка.

Кожа, еще хранившая следы его поцелуев, горела неудовлетворенностью.

– Тогда возьми меня, – глядя прямо в синие глаза, прошептала я, не веря, что прошу об этом.

– Ты снова слишком хрупкая для моей спешки, – улыбнулся он. – Невинная. Так что сначала достигнешь пика, чтобы расслабиться. Иначе тебе будет больно.

Он наконец отпустил мои руки, но свободы это не принесло: в следующее мгновение Син одним движением подхватил меня под спину – послышался далекий за шумом в ушах стук падающих книг, – и я сама не поняла, как оказалась лежащей на длинном столе.

Син навис надо мной. Его поцелуя вновь оказалось до боли недостаточно, я судорожно обвила его голову руками, но когда он решил отстраниться, чтобы спуститься ниже, то просто сделал это, словно все мои усилия были для него не более ощутимыми, чем касание крыла бабочки.

Накрыл ладонью лоно, не проникая пальцами внутрь. Только теперь его тяжелый камзол тоже вспыхнул, обращаясь пылью, и я на короткий, невероятно яркий миг успела увидеть, как он красив в этом ровном, ярком свете – и насколько возбужден.

А потом он коснулся губами бугорка над лоном. Я даже вскрикнуть не смогла, только выгнулась навстречу, так что Син надавил мне ладонью на низ живота, опуская вниз, и словно только этого давления мне не хватало, чтобы совсем потерять себя в новом, невероятном безумии, самом ярком за всю мою жизнь. Рвано вдыхая, я судорожно заскребла ногтями по столешнице, чуть не раздирая их в кровь, не ощущая боли. Син тут же остановился и поймал мои кисти.

Усмехнулся тихо:

– Не вреди себе, а то мне придется тебя связать.

Я со всхлипом закивала – и лишь тогда, после этих невероятно долгих мгновений промедления, он продолжил, но теперь ласкал не только губами, а растягивал меня изнутри пальцами. Когда пик наслаждения приблизился вплотную, и я ощутила первую волну, напряглась еще сильнее и зашептала бессвязные мольбы, а перед глазами заплясали красные и золотые круги, Син неумолимо потянул меня на себя:

– Только на мне, – шепнул он мне в губы.

И то, что Син наконец выполнил мое желание – совсем без боли заполнив меня целиком, – взорвалось во мне тысячами солнц. Я судорожно сжималась вокруг него, и удовольствие все никак не ослабевало, лишая меня разума – становилось глубже, острее, и я уже не понимала, где верх, низ, стол, его руки, я сама.

Он продолжал двигаться, не отпуская, не щадя, и за первой волной пришла вторая, еще более безумная по силе и остроте.

– Син, Син, Син!.. – стонала я в забытьи.

Я больше не принадлежала себе. Мне хотелось быть только его, все время, всегда, постоянно.

– Открой глаза, лисичка, – приказал он, и я услышала в голосе с трудом сдерживаемое напряжение. – Я хочу видеть их.

Когда я послушалась, то почувствовала, как он изливается глубоко во мне. И увидела его лицо – не холодное и не бесстрастное, а ослепительно жи

вое, почти ликующее. В темных глазах наконец проступило то, что он так долго держал взаперти – и это ошеломляло.

На несколько мгновения я, кажется, перестала существовать вовсе – а когда сознание вспыхнуло вновь, первой мыслью было: «Он все еще держит меня. И ему – мало».

Глава 38

Лисичка кусается

Мы сидели прямо на полу. Син прислонился горячей спиной прямо к каменной стене, а я устроилась в кольце его объятий, словно он берег меня от холода.

Холодно мне и не было. То, что сейчас наполняло меня, сложно было назвать только физическим теплом. Я словно стала наконец собой, такой, какой всегда была, какой должна была быть. Сидеть здесь, в его руках, купаться в едва заметном сиянии эр-лливи и, закрывая глаза, слышать ее мелодичный звон, было естественно. Я держала глаза закрытыми – и сквозь веки мне чудились очертания тела Сина, поднимающийся от его кожи магический пар и миллионы тончайших волокон, тянущихся от его души к моей.

Что теперь? Он оставит меня, как когда-то оставил Теа?

– Прекрати, лисичка, – шепнул Син мне в волосы, и я запоздало и почему-то без малейшего возмущения вспомнила, что он все еще читает мои мысли.

И сама прислушалась: кажется, и Син открылся, но далекие образы в его разуме проносились, мешаясь, не давая мне зацепиться ни за один. Казалось, что он почти ошеломлен, но вместе с тем обеспокоен и собран, несмотря на внешнюю расслабленность. Даже сейчас Син не терял себя: основой этого мужчины являлся бритвенно-острый, прочнейший металл.

– Почему? – ответила я ему в тон, открывая глаза. – Если я задаюсь этой мыслью, то становлюсь менее интересной?

– Нет, – сказал Син, плотнее сжимая руки, и по моим плечам снова потекла патока неудовлетворенности. – Ты дорога мне.

Такие простые слова!

Сколько они значили для него?

Не «люблю». Не «я никогда не посчитаю тебя менее интересной». Не обещание, не клятва или даже не объяснение, что сделало бы его человечным. Уж тем более не капитуляция и не заверения, что я не права. «Ты дорога мне».

Это ведь Син.

Аккуратная, безликая формулировка. Даже сейчас, забери его все демоны на свете! Даже когда он сам разрывался от желания прижать меня крепче, едва удерживался от того, чтобы снова уложить меня на пол и не мог не вдыхать аромат моих волос – даже сейчас не сказал ничего, за что потом бы не сумел ответить.

И все же сквозь эр-лливи я ловила отголоски душераздирающей нежности. И что-то еще, похожее на вину.

– Ты дорог мне, – отозвалась я, вдыхая его аромат. Затем отстранилась немного и добавила, удивив себя саму: – Но я вдруг поняла, что все это ничего не решает. Наверно, эр-лливи теперь раскрылась полностью. Я чувствую тебя. Но все осталось как прежде. Даже сейчас ты имеешь надо мной полную власть. Читаешь мысли. Я завишу от твоего одобрения и неодобрения и обязана поступать так, как ты сочтешь нужным, иначе ты силой остановишь меня. Я думаю то, что хочу думать, но даже это ты стремишься взять под контроль.

– Теара, – попытался остановить меня Син, но я покачала головой:

– Я думаю, что ты был прав с самого начала, и я по-прежнему люблю тебя. – Эти слова дались мне на удивление легко. – И это тоже ничего не решает. Я знаю, что не буду с тобой наравне, и это делает этот союз… неприятным мне. Ты хотя бы это понимаешь?

Я чуть не назвала его ледяным клинком, но вовремя остановилась.

– Чего же ты хочешь, строптивая лисичка? – усмехнулся Син.

И мне вдруг стало мучительно стыдно, так двусмысленно это прозвучало. И низ живота снова отяжелел от его низкого голоса. Проклятье.

Его пальцы обманчиво расслабленно играли с моими локонами.

Бездна эмоций, бьющаяся совсем рядом – и этот идеальный контроль! – обескураживали меня.

– Откажись читать мои мысли, как отказался читать воспоминания. Мне надоело быть для тебя открытой книгой.

– Для этого мне нужно очень тебе доверять, – заметил Син. – Ты – моя слабость.

– Ты ждешь от меня каких-то доказательств? – возмутилась я. – Как это⁈

Собственная нагота рядом с этим человеком теперь показалась мне не просто неуместной, а унизительной, только подчеркивающей уязвимость. И реакция тела на его касания тоже, и этот жаркий туман в голове. Я стиснула зубы, вывернулась из его объятий и встала, зная, что он наблюдает за каждым моим действием, как кот, готовый прижать лапкой мышь, едва та дернется не туда.

И что он жаждет вновь коснуться меня.

Слишком яркое ощущение. Я не могла читать мыслей – но вот чувства…

Наплевав на приличия, не в силах вспомнить нужную формулу заговора, я дернула вниз гербовый гобелен – и тяжелая ткань послушно осела мне в руки, так что я кое-как смогла прикрыться вышитой тканью от его взгляда.

Син продолжил смотреть, ожидая, что я сделаю дальше. Его жажда окутывала меня, наполняла изнутри, продолжала ласкать, будто прикосновение так и не прервалось.

И он даже не пошевелился, словно совсем не стеснялся собственной наготы. Расслабленно закинутая на колено рука с изящными пальцами, будто высеченный из мрамора торс, алебастровая кожа, такая белая и ровная на фоне грубого камня. Все еще идеальные, так и почти не спутавшиеся серебряные пряди по-прежнему бликовали в магическом свете.

И от него все-таки поднималось едва заметное свечение силы, делая его похожим то ли на демона, то ли на божество, то ли на стихию.

И суетящаяся, наматывающая на себя гобелен, такая земная я сейчас являлась центром его внимания.

«Не обманывай себя, – подсказал внутренний голос. – Он тебя видит».

– Знаешь что, – выдохнула я, сама не понимая, что чувствую, только что пульс бьется внутри странно и рвано, и кончики пальцев почему-то немеют. Хотелось задеть его, вывести из равновесия, уколоть хоть чем-нибудь, пусть даже глупостью. – Я очень хочу побыть одна. Ты раньше так переживал, что Теа хотела остаться рядом, когда ты уже насытился и готов был ее прогнать, так теперь…

– Прекрати, – оборвал меня Син, плавно вставая, все так же не считая нужным закрыться.

– Думаю, у меня есть немного времени, – подняла подбородок я. – Мне нужно решить, что сказать Очиру. И…

Два шага ко мне – и он оказался совсем рядом, и его сила вновь окутала меня, словно пелена. И хотя теперь он был раздет, а я одета, соотношения сил это не поменяло.

Син наклонился к моему лицу, криво улыбаясь:

– Пытаться драматически наказывать меня бесполезно. Ты права, я хочу, чтобы ты осталась. Очень. – Его голос стал еще ниже. – Но игра такого рода тебе совершенно не идет. И мне она не нравится. Ты хочешь от меня словесного признания твоей значимости, хотя чувствуешь, что происходит. И забываешь, что я знаю, что именно позволяю тебе увидеть.

Несколько мгновений я просто оторопело смотрела на него. Что он имеет в виду?

А потом возмущение вспыхнуло во мне, как вулкан, перекрыв все это желание и даже сияние связи:

– Я не стану с этим мириться! Прекрати! Прекрати демонстрировать это проклятое превосходство! Я – не ты, да, мы не наравне, но я…

Я не договорила, потому что он просто поцеловал меня. И хотя коленки опять чуть подогнулись и все внутри рванулось к нему, вместо того, чтобы ответить, я укусила его за губу.

Син отстранился. Моргнул.

– Укусила, – сказал он просто.

Я кивнула.

И Син вдруг рассмеялся.

Словно напряжение мгновенно схлынуло, а вместо него связь затеплела весельем и почти щемящей нежностью. Краска прилила к щекам, а Син вдруг схватил меня, сопротивляющуюся и брыкающуюся, прижал к своей жесткой, полной смеха груди – и я наконец поняла, о чем он говорил раньше.