Текст книги "Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ)"

Автор книги: Энни Вилкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Только бы не уходил.

«Пожалуйста, останься. Потом… потом я как-нибудь сделаю вид, что этого не было», – зажмурилась я.

– Смотри.

Задыхаясь, я послушалась. Его губы почти коснулись моего виска, затем локона у уха – в почти целомудренном, а на самом деле безжалостно собственническом жесте, от которого колени задрожали сильнее. И тут же одна рука стиснула подбородок крепче, удерживая взгляд в зеркале – глаза в глаза, – а вторая с живота опустилась ниже, между плотно сведенных бедер. Мои губы распахнулись в беззвучном крике; зрение поплыло, но я все равно продолжала видеть его синие, ледяные, полные темного желания глаза.

Они отражали блеск металла и луны – и мое собственное удовольствие.

– Маленькая лисичка, – шепнул Син, и в такт его словам пальцы проникли сквозь тонкую ткань, словно ее вовсе не существовало. – Так чего ты хотела? Ты же понимаешь, что я слышу тебя? О чем ты сейчас меня мысленно просишь?

Я сдвинула бедра плотнее, но стало лишь острее и невыносимее, так что я неосознанно подалась навстречу, уже плохо понимая, что делаю, и зная лишь одно: если контакт прервется – я останусь не просто пустой, а больно и унизительно пустой, как после падения. Син тихо рассмеялся, и его удовольствие одуряющей волной прокатилось и по моему телу, заставив задрожать сильнее.

Распахнутая сверху летница обнажала меня до пояса. Я тихо, жалобно заскулила, когда, не убирая кисть между моих бедер, Син, на миг зацепив цепочку змеиного амулета, неторопливо накрыл одну из грудей пальцами, словно проверяя, как быстро и полно я отзовусь на него всюду. Я невольно отвела взгляд от зеркала вниз – вплотную увидела собственный затвердевший сосок, влажный блеск кожи, орнамент небрежно съехавшей с плеча ткани. Все это показалось мне мучительно, нестерпимо развратным. И тут он снова приказал:

– Смотри на меня.

– Почему вы пришли? – попыталась прошептать я, тут же встречаясь с ним взглядом. А может, просто подумала?

Но Син ответил:

– Хотел посмотреть, насколько ты соскучилась по мне. А увидел куда больше.

Его слова отзывались во мне вибрацией. «Больше»…

Его черный камзол с узкими рукавами на фоне моей светлой летницы и кожи смотрелся черным провалом. И вдруг я увидела картину в зеркале не случайными частями – глаза, губы, серебряные волосы, моя обнаженная грудь и его пальцы, отблеск лунного света на коже живота, – а целиком. Я стояла на коленях, беспомощно разведя ноги, а Син держал меня как принадлежащую ему: с улыбкой целовал шею и не отрывал взгляда от моих глаз. Я была почти обнажена, растрепана, хваталась пальцами за травяную циновку, будто это могло спасти меня от падения – а он оставался полностью одет, безупречно собран, и белые, светящиеся в сиянии луны пряди лежали волосок к волоску.

Черное зеркало – наш барьер – связывало наши взгляды крепче, чем если бы мы смотрели друг на друга в упор и между нами не было ничего.

Эр-лливи звенела золотом. Я слышала его выбивающую дух жажду – не только плотскую, но и глубокую, страшную, в которой было право на меня, – и видела себя его глазами: Син находил меня не просто прекрасной, но и своей. Это пьянило его. И от того, как полно я отзывалась и дрожала, как теряла себя в его руках, в нем разгорался жар.

И все внутри меня желало лишь одного: обернуться и убедиться, что он правда здесь, чтобы это было не отражение, а он целиком.

Плевать на все. Пусть возьмет меня сейчас, здесь, намного глубже, больше. Мне было мало. Хотелось ощутить его вес и силу так полно, чтобы и пискнуть не мочь, только принимать, дрожать под ним и знать, что он наконец перестал себя сдерживать.

Стоило лишь представить, как я оказываюсь под ним, как меня прошило удовольствием: теперь во мне были три его пальца, а большой медленно и безошибочно гладил бугорок над лоном. Никак не удавалось вдохнуть.

– Вы обещали оставить меня одну, – всхлипнула я, сама насаживаясь глубже, стыдно, жадно, неспособная остановиться. – Одну…

– Ты одна, – отозвался Син с тихим смехом. – Меня здесь нет.

– Так появитесь! – взмолилась я. Мысли путались, язык не слушался. – Вы же чувствуете… знаю… пожалуйста…

– Разве так зовут? – хищно улыбнулся он. Голос стал жестче, ниже: – Посмотри на меня.

Я тут же вскинулась, с трудом собирая расползающийся взгляд.

– Син, – шепнула я, уже почти захлебываясь приближающимся пиком.

Вышло тихо и сдавленно, даже жалко, и я до боли закусила губу. Только боль не отрезвила меня: я лишь ощутила его неудовольствие тем, что я врежу себе – и тут же, без слова, прекратила, вместо того доверяясь его на миг замершим, а затем вновь начавшим движение пальцам.

Весь мир сузился до этой горячей, нарастающей пульсации, и тогда, впиваясь ногтями в пол, выгнулась, уже не способная ни выполнять команды, ни мыслить, ни стыдиться. И тогда, зажмурившись, почти рыдая от наслаждения, я закричала, как он и хотел:

– Син!

И в тот же миг чьи-то пальцы резко сомкнулись на моем плече.

Я рванулась – и проснулась.

*** Глава 29. ч2 Отражение

Я лежала на смятой, влажной от пота постели, все еще не понимая, где кончается сон и начинается явь. Лунный свет разрезал комнату, отражался от черного зеркала и серебрил противоположную стену. В воздухе пахло льдом и металлом – и одновременно было душно и жарко, почти невыносимо. Ноги ощущались немыми и чужими, лоно – влажным, горячим, неудовлетворенным, а тяжелое дыхание рвало грудь так… Словно я только что бегом забралась на гору.

В комнате было тихо. И эта тишина показалась мне неправильной: не кричали даже ночные птицы за окном, будто все вокруг застыло, прислушиваясь, боясь издавать звуки.

Надо мной сидела Алри. Сначала я узнала только ее сгорбленный, напряженный силуэт, а потом различила и лицо: черные глаза в темноте казались пустыми глазницами черепа, влажные от слюны белые зубы блестели. Она вся сжалась, словно побитая собака, ожидающая очередного удара, и тяжело дышала, как и я.

Что это было⁈ Что⁈ Меня так трясло, что я с трудом села, почти машинально подобрала ноги, надеясь, что Алри ничего не заметит. Кожа – там, где Син касался меня, – горела. Я обхватила себя руками, тщетно пытаясь то ли спрятать, то ли унять и жар, и дрожь, и эту унизительную слабость, от которой хотелось то ли плакать, то ли кричать в голос.

– Алри, – сипло проговорила я, зачем-то нащупывая браслет Сина на своем запястье. – Мне снился кошмар.

Не знаю, почему я солгала. Наверно, потому, что все время косилась на зеркало: его поверхность казалась мне мутной.

Алри пошевелилась, тоже подбирая под себя ноги, как и я. Кисти она прятала в рукавах летницы, словно ей было холодно, и смотрела на меня со страхом и надеждой – почти детскими, теми самыми, с которыми обычно заглядывала мне в лицо, садясь рядом на церемониях и прося утешения от мучающих ее одной ей ведомых кошмаров.

А потом, не говоря ни слова, наклонила голову к моей руке.

«Поговори со мной». Вот что она хотела сказать.

Она любила Теа – и, как мне казалось, любила меня. Пришла за поддержкой, как приходила уже не раз: однажды я отогнала от нее взбесившегося ищущего, а в другой раз, когда она забилась под лестницу и не давалась оберегающим, именно мне позволила вытащить себя оттуда и весь вечер держала за рукав. Я часто видела ее неподалеку: она боялась отходить от меня, словно во мне видела одну ей понятную защиту. Бедная девочка.

А у меня мысли путались и расплывались, словно я опьянела и держалась за реальность самыми кончиками пальцев.

Я неуверенно протянула руку к ее виску, желая успокоить, удержать, вернуть ей чувство безопасности, которое, как мне казалось, сама для нее создала. Может, получится поговорить? В прошлый раз на занятиях у меня почти получилось…

«Ты была с ним?» – услышала я ее неожиданно красивый мысленный голос. Он прозвучал не так, как я ожидала: не робко и ломко, а чисто, глубоко и даже уверенно. Знакомо. И испугал меня этим еще до того, как я осознала суть вопроса и успела удивиться, откуда Алри столько известно.

«Да», – подумала я в ответ.

Невозможно солгать в мысленной речи.

Особенно если мысли расплываются, как сейчас. Как тогда…

Когда на мне была спинель. Когда я только проснулась и не владела собой, полная лишь страха и пустоты.

Моя рука метнулась к груди – и не нащупала уже ставшего почти частью меня тусклого змеиного амулета, защищавшего мои мысли.

Я отшатнулась, уже зная, что именно прячет Алри в рукаве, и хотя это мгновение растянулось для меня на часы, все равно не успела: ощутила прямой, точный удар под ребра слева. Без замаха – так бьют, когда не сомневаются, – и неумолимо тонкий стилет почти вошел в мою плоть.

Подреберье вспыхнуло болью, но укола я не ощутила: все принял на себя браслет Сина, вспыхнувший в темноте белым огнем, высветившим странные руны на похожем даже больше на спицу, чем на кинжал клинке. А потом металл ртутью пролился на травяной пол, теряя структуру, зашипел и прожег солому до черноты. Комнату наполнил запах жженой травы.

А Алри с криком – первый услышанный мною от нее звук! – чуть не уронила оставшуюся в ладони рукоятку, словно обожглась, а потом швырнула ее прочь и тут же кинулась вперед с голыми руками, уже не как человек, а как зверь.

Мы повалились на постель. Всем своим весом Алри прижала меня к одеялу, так что я даже вскрикнуть не успела, не то что вывернуться. Ее сильные пальцы почти сомкнулись на моем горле, но я дернулась, ударила по запястьям, и кожу только оцарапали ногти. Я успела лишь набрать полную грудь воздуха, чтобы заорать – и тут Алри схватила меня за щеки и опустила большие пальцы мне на веки – и вдавила их так, что у меня в глазах взорвались золотые искры.

Завопив от боли, я изо всех сил забилась под ней, уже понимая, что уступаю ей по силе, и сейчас она попросту ослепит меня. Я вся стала сгустком этой боли, криком, паникой… и тут давление пропало. Я подхватилась, все еще ослепленная – но уже понимающая, что защита Сина сработала и в этот раз, и с глазами все в порядке, – и наугад толкнула темный силуэт, который едва различала сквозь красно-желтые круги. Алри взвизгнула.

– Почему⁈ – закричала я, и собственный голос показался мне жалко тихим по сравнению с грохотом крови в ушах. – Что я тебе сделала⁈ Теа же спасла тебя! Я помогала тебе!

С момента, как она попыталась пронзить меня кинжалом, прошло не больше десяти-пятнадцати секунд. Но мое смятение уже ощутил Син, а моя боль его разъярила. Я знала, что он идет ко мне, за мной, проламывая как сахарное стекло выставленную Очиром защиту от перемещений. Пространство уже звенело.

И по-настоящему испугалась, но уже не за себя, а что Син убьет Алри сразу, как увидит, даже не разбираясь.

Я все еще не различала ее лица. Скорее почуяла, как она мечется, трясет головой, и как ее плечи сковывают путы – наверно, еще одно охранное заклятие Сина, такое же безжалостное, как и всегда, скручивало безумную девочку, ожидая хозяина. И я, не обращая внимания на слепоту, бросилась вперед.

– Говори! – приказала я, хватая извивающуюся девушку за виски и вторгаясь в ее разум, уже не думая ни о последствиях, ни о безопасности. – Говори же, почему! Хотя бы придумай причину, скажи мне! Хоть что-то!

Но Алри не ответила.

Вместо этого я погрузилась в воспоминание.

.

– Убирайся, – сказал Син ровно.

Я стояла перед ним, разбитая, растерянная, не понимающая, как могло так просто закончиться все то, чем я жила последние годы. Все еще – вопреки его тону, этому холодному и безжалостному взгляду, – ждала, вдруг он посмотрит на меня иначе и скажет, что это – лишь какая-то проверка.

Я вспомнила, что в юности демоны звали его Ледяным клинком. Безжалостная ледяная сталь…

– Ты меня прогоняешь, – уточнила я тихо. – Не дав и шанса.

Мне было так больно, что я почти не слышала собственного голоса. Я бы все на свете отдала, лишь бы не это безразличие, плещущееся в глубине синих глаз!

Стоп.

Я уже видела это. Уже слышала эти слова, тонула в этой боли. Это уже происходило со мной.

Со мной? Но почему тогда об этом помнит Алри⁈

– Ты вольна делать что хочешь.

– Я отдала этому месту три века своей жизни. – Мой язык не слушался, я вновь говорила то же, что когда-то уже было сказано. Но теперь не только варилась в боли, но видела ее со стороны, оставалась собой, Теарой, попавшей в чуждую оболочку. – Ты всегда рассуждал рационально. Не вижу смысла разбрасываться хорошим целителем. Мне в Империи равных нет, сам же знаешь. Даже если ты разлюбил меня, Приюту я могу принести массу пользы.

Дикое ощущение: я одновременно знала о том, что Син точно не передумает, и от этого проваливалась в пучину отчаяния, – и помнила, что меня здесь на самом деле нет.

Где-то там я стою над скованной Алри. Это – ее воспоминание. Или не только ее? Оно же принадлежит Теа?

Мы были в библиотеке. Это же библиотека? Или его кабинет? Вокруг книги, полки – прямо за его головой.

Вдруг я поняла, что в стройном ряду корешков зияют пробелы, которых тут никогда не было. Рваные, белесые дыры в памяти. Но я же видела их раньше! Здесь стояла широкая красная книга, затем ряд одинаковых коричневых томов, а потом…

Стоило мне подумать об этом – и пустоты послушно затянулись. Куски воспоминания встали на место, словно ждали только моего внимания. Теперь ряд книг за безразлично глядевшим на меня Сином стал целым.

– Это затянулось. Просыпайся. Ты не останешься, Теа. Предлагаю не злоупотреблять моей добротой.

Он поднялся из кресла. Точно, чтобы взять другую книгу. Серый, увесистый том.

Я повернулась за ним, вновь отмечая, как тянут мое внимание и тут обнаружившиеся пробелы: окну не хватало пейзажа за ним, подсвечникам – кованых завитков, полкам – круглого артефакта и черной ониксовой пирамиды. Они цепляли мой взгляд так настойчиво, что становилось страшно. Но стоило мне мысленно назвать недостающую деталь – и она проявлялась, словно собирался пазл, которому для завершения требовалась лишь я.

А я продолжала говорить:

– Добротой? Думаешь, не понимаю, что происходило? Ты был добр? Это я привыкла боготворить тебя, я мечтала о тебе, я желала твоего внимания, я готова была скрываться, приходить сюда и вставать на колени по первому твоему зову, делать что угодно, лишь бы… Я просто была влюбленной девчонкой. А ты воспользовался…

Аринелла! Вот где я слышала это имя! Здесь, в воспоминании, Теа переживала, что Аринелла могла добиться своего – то есть, внимания Сина, за которое и сама Теа готова была унижаться. Так может, и рыжий цвет волос целительницы Приюта не был случайностью? Неужели она…

Мысль потекла дальше: неужели и я – Теа – когда-то так смотрелась со стороны? Копировала какую-нибудь его пассию? Нет, я – она – бы не стала. Не стала бы?

– Но я давно выросла, любимый, – продолжала говорить я. – Спасибо, что столькому меня научил. И что больше не держишь. Я бы не смогла порвать нашу связь сама. Думаешь, мне нужна твоя протекция? Нет. И да, я убираюсь. Самое время.

– Путь в Приют я не закрываю. Ты – умная девочка.

Я отвернулась к двери. Обманчиво простое, серое полотно сейчас действительно было пустым – а на самом деле его исчерчивали такие мелкие и искусно выполненные руны, что их вязь все принимали за рисунок дерева. Я вгляделась – и узор начал проявляться.

И вместе с испытываемой Теа болью вспыхнул еще и страх – уже мой, Теары, собственный. Этого от меня и ждут: чтобы смотрела, замечала и достраивала. Но кто ждет?

– Мне не нужен Приют. Я создам свою школу целительства. Не мешай.

– Не стану. Спасибо за годы службы в Приюте, Теа.

Все вокруг вспыхнуло, посерело, закостенело, превратилось в пыль – и кабинет, и книги, и Син, и я сама, и даже боль. Передо мной остался лишь моим же воображением дорисованный узор, словно от всего выгоревшего воспоминания уцелело только то, к чему я прикасалась мыслью. И меня потянуло в него – глубже и глубже, в переплетение линий, уже не похожих на руны, а скорее на молнии, ходы, щели, трещины, ведущие куда-то внутрь пространства. И я не могла ни закрыть глаза, ни отвести взгляда.

– Это ловушка, – сказала я в пустоту.

И все же паника смыкающегося капкана не была чистой: в ней уже проступало что-то иное – то ли надежда, то ли жадность, то ли узнавание.

– Или ключ, – проговорила я уже тише, словно меня могли услышать, – который есть только у меня. Потому что Теа оставила его именно мне.

.

И в тот миг, когда линии сомкнулись вокруг меня, я поняла самое страшное: я не выбираю, идти ли дальше.

И погрузилась глубже.

Глава 30

Трещины Теа

Она вшила воспоминания в живого человека!

Свет милосердный. Это была я? Я сделала такое?

Не передала, не рассказала, не показала, не сохранила, а именно сделала душой Алри кусок самой себя, вывернутый и искалеченный. Отняла у нее ту личность, которой она могла бы стать, собственной, и ту судьбу, которую имела право получить, подменив их вот этой: ждать меня и Сина, узнать его с первого взгляда и полюбить, возненавидеть меня, напасть…

Словно распутываешь клубок – начинаешь с конца и уже не можешь остановиться, пока не доберешься до узла, с которого все началось.

Я начала именно с этого момента, поразившего меня своей простотой и почти будничной прямотой решения Теа. Как бедная Алри не сошла с ума? Ей чудилось, будто она и правда переняла дух Теа, и одновременно бедняжка отлично помнила, как великая целительница, спасшая ее и заменившая ей мать и божество, кладет изящные ладони на виски и шепчет заклятия, которые сама Алри даже не понимает.

.

– Ты станешь мной, – говорит Теа ласково.

– Не могу, – мотает головой еще не немая Алри. – Я никто.

– Помоги мне вернуться, – успокаивает ее Теа. – Я помню, какой была. Если все получится, как я надеюсь, то я ни за что не дам тебя в обиду. Веришь мне?

Алри жмется к белому рукаву, как побитый, счастливый вниманию и ослепленный благодарностью зверек. Я чувствую и ее – надежду, безграничную признательность, готовность рискнуть собой ради человека, вытащившего ее с костра и подарившего ей новую жизнь, – и саму Теа, сердце которой почти не сжимается при виде бедняжки.

Теа знает, как утешить, убеждать и управлять – и знает, что ей нужно.

А нужно ей, чтобы Алри не сопротивлялась.

И чтобы Син вновь любил саму Теа.

И чтобы мир исцелился. Чтобы в этой беспросветной, как она ее теперь видит, мгле засияло новое солнце – взошло над руинами, которые она же и сотворила. Ее разум холоден в решимости – и мечется, едва она пытается удержать мысль прямой. Теа мерещится, будто призраки убитых с’ааром вьются вокруг нее, а сам мир кричит, прося о помощи. Что такое одна человеческая жизнь – бедной, никому не нужной и ни на что не влияющей Алри – по сравнению с судьбой мира?

Ведь если получится, Син все исправит. С уверенностью безумицы Теа верит: нужно лишь позвать его – и в этот раз не дать ему отказаться от эр-лливи. Все поправимо. Сильнейший из шепчущих Альвиара, тот, кто держит на плечах не только Приют, но и часть равновесия мира, станет биться за Свет вместе с ней – и тогда все можно будет вернуть.

– А если кто-нибудь прочитает мои воспоминания? – плачет Алри.

– Не прочитает, – качает головой Теа.

Она слишком давно изучает влияние на разум. Почти стала знатоком душ – первой, насколько ей известно, родившейся без этого таланта и все же воспитавшей его в себе. Еще одна область, в которой она оказалась исключением, покоренная в одиночку и благодаря упорству вершина. Уникальность, которую Син так и не оценил.

Ей с трудом удается не думать о Сине. Она заставляет себя. Проклятая эр-лливи грызет ее, золотым канатом обвиваясь вокруг шеи и вцепляясь в горло зубами. «Это ты со мной сделал, любимый? – думает она, надеясь разозлиться. – Ты чувствуешь себя так же?» Хочется выть в голос, но Теа возвращает себя обратно: хватит.

Келлан учил: если поставить закрывающий память блок, вскрыть его можно лишь ценой запечатанных воспоминаний. Это так удобно сейчас. Очир не станет ломать девочку. Никто здесь не станет. Ее сломает сама переродившаяся Теа – и только когда та нападет. И тогда, да, Теа знает свои инстинкты, почти видит их. Сейчас дается сложнее обычного, призраки воют в голове волками, мысли рвутся, как нити сырого мяса, но все будет именно так: потерявшая память она, пытаясь спасти или спастись – не столь уж важно! – вскроет разум Алри, как раковину моллюска.

Да. Потом как-нибудь переживет.

– Я буду молчать, – клянется Алри. По смуглому личику текут слезы.

– Будешь, – соглашается Теа отстраненно.

Задумчиво гладит темные волосы, привычно успокаивая. Она и раньше делала так же: после кошмаров, припадков, приступов паники, когда лечила девочку от ожогов и заново учила спать без крика. Хорошо, что Алри общается только с ней – никто не заметит, что она онемела.

«Прости меня Свет, – устало думает Теа. – Одна жизнь, всего одна… Я лучше знаю, как правильно».

И в этой мысли нет и тени сомнения. Дело не в любви к Сину, не в боли, даже не в с’ааре. А в праве решать за других, потому что масштаб замысла кажется Теа важнее любой отдельной судьбы.

Главное – чтобы сработало, как с теми, кого выдергивали из других Источников. Тех, кого выдернули раньше, изменило не целиком. Если Син придет вовремя – а эр-лливи позовет его, – то и она сохранит часть себя. Может, на уровне двух сотен лет, а если не повезет – на уровне сотни. В любом случае, можно сориентироваться позднее. Ингард и Очир поддержат ее. Все рассчитано верно. Когда она заставит Сина стать защитником мира и привяжет к себе – это изменит мир.

А Син придет.

Думать о Сине нельзя.

Его нет – а страдания повсюду.

.

Воспоминание дрожит. Словно сама Алри не может больше выдерживать эту близость с безумной Теа – а может, не могу я. Меня тянет дальше, к следующей трещине.

.

.

Вот Теа стоит на коленях в больничной палатке разоренной стылым потом деревни и обеими ладонями держит голову мальчика, у которого жар выжигает разум. Какой он за эту неделю? Сотый? Тысячный? Ее руки дрожат от истощения, губы немые и сухие, а вокруг, затаив дыхание, толпятся чужие ей и ненавидящие ее люди.

Теа не скрывает лица. Каждый знает, что она виновата в смерти герцога и последовавшим за ним хаосе. Каждый привык проклинать. Эти несчастные хотели бы – да и имели бы право, – проткнуть ее вилами прямо здесь.

Теа все равно. Пусть изобьют или поранят. Только чуть позже.

Когда ребенок наконец делает первый ровный вдох, женщина хватает его и уносит, словно боится, что Теа теперь свернет ему шею. Но Теа даже не замечает – уже тянется к следующему больному. Пока остались силы…

Она выводит из горячки трех взрослых подряд, отвоевывая у смерти, и их уносят близкие. Теа едва замечает, что заразилась, из последних сил уничтожает заболевание и в себе, а потом выходит из опустевшей палатки, измученная, почти падающая с ног от усталости, прижимается лбом к деревянной стойке и шепчет в пустоту ночи:

– Смотри, я все еще могу быть полезной. Хотя бы эта эпидемия. Хоть что-то.

.

.

Вот она просит Тарго Стелера, синего герцога, открыть амбары – и обещает заплатить за зерно для беженцев с юга втройне. Он соглашается и не берет с нее денег, но требует вылечить его маленькую дочь, Теа делает это.

А потом ночью сидит одна над картой – зная, что спасла от голода весь запад Коричневых земель, – и не понимает, почему даже сейчас не чувствует ничего, кроме зияющей пустоты.

– Я мертва? – приходит ей в голову отстраненная мысль.

.

.

И она цепляется за смерть отца. Вместе с Теа я возвращаюсь назад, несусь, не в силах остановиться.

.

Теа рыдает над могилой. Такое простое, уже заросшее травой каменное надгробие прямо посреди степи – словно здесь лежит не Ракро Енкхтаиван, а какой-нибудь безымянный воин, павший в одном из тысяч боев степняков. Теа видит могилу впервые. Сколько лет дух отца свободен? Сколько она сама не может найти себе покоя?

Да, там, в земле, нет и частички Ракро: его прах Очир наверняка развеял над берегом по традиции рода. А это надгробие – лишь камень, папы нет внутри. Нет в воздухе, нигде нет.

– Я все-таки пришла, – шепчет Теа. – А Очир так и не знает. Я не смогла сказать ему.

Отец молчит, это страшнее любого укора. И Теа с болью продолжает:

– Я пытаюсь сделать, как ты сказал. Но я бесполезна.

Если с’аар съел его душу, то Ракро по-настоящему мертв. Теа отчаянно надеется, что паразит не успел добраться до самого главного. Она крепче, до боли, обнимает кусок шершавого камня, царапает об него щеку, пытаясь вытравить из себя то, что уничтожает ее изнутри: взгляд отца – благодарный, любящий, обреченный, – и то, как он не мог вдохнуть.

Никто не знал об этом: как Ракро позвал свою единственную дочь и умолял избавить его от с’аара, уже забиравшего контроль. Эта ужасная мука осознания: Ракро согласился не вслепую. С’аар посулил ему знания – и Ракро пожертвовал собой, рассчитывая, что дочь продолжит его дело. На грани поглощения воли он рассказал Теа и о войне с’ааров с демонами, и об оболочках, созданных демоническими артефактологами и призванными сковывать светлую энергию. Войне плевать, как разрушения скажутся на людях: демоны лишь перекрыли с’аарам воздух. И Альвиар погрузился во власть тьмы.

Теперь ей, Теа, суждено освободить Свет. Ракро перед смертью вложил ей в руки эту миссию, как проклятие. Он не только наугад вскрыл Снежные горы – он обменял себя на знания, и знания эти передал Теа. А затем собирался умереть до того, как с’аар начнет через него подчинять людей.

– Почему ты позвал именно меня? – шепчет Теа над могилой, и на камень падают первые лучи солнца. – Разве можно просить дочь… Ты знал, что я – не Очир, и моя рука не дрогнет. Надеюсь, я успела тебя спасти. Но как ты мог возложить это на меня?

Она царапает ногтями камень, но боль не отрезвляет. Вина затопляет ее целиком, и Теа шепчет, зная, что никто не видит и не слышит:

– Я так долго не понимала. Теперь поняла. Но папа, у меня не получается! Я пытаюсь, только… Тьма же повсюду. Моих сил не хватало даже на то, чтобы сломать пару ограничивающих валунов, не то что добраться до Источника. Я не могла рассказать Сину, он лишь посмеялся бы. Ему не нужен Свет. – Она замолкает, ведь следующая правда страшнее прочих, и Теа боится произнести, даже в одиночестве: – И он выгнал меня. Я теперь сама по себе.

Белые рукава одеяния главы Обители Отвергнутых покрывает бурая пыль степей. Она продолжает оправдываться:

– Я создала школу целителей, но нас было так мало! Мы были такими слабыми!

Пустельга проносится где-то в разгорающейся рассветом вышине. Она роняет мышь, которую несла в когтях, и Теа невесело смеется, так эта сцена напоминает происходящее с ней самой. Сказать это вслух… только здесь. А вдруг отец все же слышит?

– Отец, я приняла помощь с’аара, – шепчет Теа камню и замирает. – Но все иначе. Они говорят, что я могла бы стать одним из них. Такие души и становятся с’аарами. Я уникальна, – грустно усмехается она. – И заметил это лишь иномирный паразит.

Такая насмешка судьбы: величие Теа все-таки признали. Но не отец и не любимый мужчина, а мерзкое чудовище.

– Это безумие, но поэтому ко мне относятся иначе, понимаешь? – продолжает она. – Поэтому у меня есть шанс не подчиниться, а сделать хоть что-то хорошее, использовать его силу. Он лишь советует и подсказывает, решаю я.

Тишина не отвечает ей. Разгорается рассвет, и Теа прижимается затылком к надгробию, закрывает глаза, подставляя лицо лучам. По ее щекам текут слезы. А внутри шевелится, свернувшись, как раздувшийся червь, с’аар.

– Знаю, что ты мне этого не желал, – признается она легкому утреннему ветру. – Знаю, что погибну. Но сначала сделаю все, что смогу. Я так долго ощущаю себя пустой. Теперь у меня появился шанс изменить все. А потом я уйду, как и ты.

Раньше Теа не понимала, как можно платить за что-то душой – а теперь понимает слишком хорошо. Пусть она и растворится, но хоть немного заполнит эту пустоту. Она потеряла себя и свою любовь. Син презирает ее. Избегает. И как бы ни унизительно было это признавать, но все ее собственное счастье сводится к одному человеку. Син прав: она жалка, и цельной ей уже не быть. Так невелика потеря… Даже если растворится совсем.

Все путается. А потом разом становится очевидным и простым, как в Зале Тишины Очира.

– Может, и хорошо, что он прогнал меня, – говорит Теа безжалостно, будто режет по живому. – Теперь мне себя совсем не жалко.

.

И мысль возвращается назад, к последнему разговору с Сином. Тому самому, после которого Теа приняла предложение с’аара.

.

.

– Пожалуйста, – отбросив всякую гордость, шепчет Теа, пытаясь заглянуть в синие глаза. Этот невероятный шанс, удача, возможность все поменять, пока он не ушел вновь… Что-то же должно пронять этого потомка демонов и юе! И она не сдерживает себя, наплевав на все, подавляя только желание броситься перед ним на пол. – Давай все вернем! Мои целители станут частью Приюта, я ведь забирала и учила самых сильных, ты же знаешь. Я могу предложить тебе их. Я предлагаю себя. Безусловную лояльность – не только мою, герцогов, которые служат мне. Разве этого мало?

Син оглядывает корпуса построенной ею Обители Отвергнутых с интересом куда большим, чем испытывает к ней.

– Ты же умная, гордая, сильная. Светлая. Зачем унижаешься? – отвечает он, качая головой. – Помнишь, как уходила – с высоко поднятой головой, не оглядываясь? Верни себе то чувство. Оно шло тебе куда больше, чем эта готовность лечь у моих ног.

Его слова – как удары. Да, нужно собраться, но как собраться, если сегодня он пропадет – возможно, на десятки лет! – и пока не закончится война в соседнем мире, не вернется в Альвиар! Как она, Теа, переживет его отсутствие⁈ Почему когда он оказывается рядом, выветриваются мысли обо всем остальном? Да, так и раньше было, но теперь Теа буквально ощущает себя безумной, и правда готовой калачиком свернуться у серых сапог, как Син метко заметил.

«Когда я стала такой?» – успевает подумать она, а губы уже словно сами произносят:

– Я не верю, что в твоем сердце не осталось тепла ко мне!

Что за глупое обвинение? Как можно осуждать мужчину за нелюбовь⁈

Что происходит? Почему? Теа не узнает себя.

– Зря. То, как ты топчешь собственные идеалы, пытаясь стать чуть ли не темной, лишь бы понравиться мне, должно меня обрадовать? Возбудить? Что-то доказать? Ты жалка.

Хуже всего то, что он не лжет и не бьет наотмашь ради удовольствия. Син никогда не был садистом. Он называет вещи своими именами – и, кажется, и правда пытается вернуть ей что-то, что она потеряла.

– Я не темная, – наконец возражает Теа. – Моя Обитель – дом Света.

– Отлично, – равнодушно бросает Син. – Я скажу остальным директорам пока не уничтожать ее, если не перейдешь грани. Считай это прощальным подарком.