Текст книги "Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ)"

Автор книги: Энни Вилкс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

– Тогда, полагаю, мне стоит быть благодарным судьбе за шанс это исправить.

Он говорил серьезно⁈ Издевался⁈

– Тогда не ломайте меня снова, – смело выступила я вперед, сама себе удивляясь. – Дайте мне волю, а не этот извращенный поводок с вечным доказательством, насколько я слабее!

Сказала – и сама обомлела от своей наглости. Вот только забирать слова назад было уже поздно.

Что-то мелькнуло в глазах Сина. Я почти готовилась к тому, что припечатают чем-то унижающим, покажут: конечно, он издевается, играет, как и обычно. Но он сказал совсем другое:

– Хорошо. Я позволяю тебе остаться здесь, раз это твой выбор. И раз тебе так нужно время, чтобы разобраться. Складывай себя из ключей, узнавай все об Источнике Света, чувствуй себя свободной. Тебе это нужно.

– Разрешаете?.. – прошептала я. – Правда?

– Да, – пожал плечами Син.

– Без условий? – не поверила я, по-прежнему слишком сбитая с толку переменой в его поведении, чтобы обрадоваться.

Вдруг Син оказался рядом – ему хватило всего двух шагов, – и взял меня за подбородок. И хотя этот жест был властным, как и всегда, теперь он держал куда аккуратнее, чем раньше.

И улыбнулся:

– Видела бы ты себя. – Его взгляд скользнул по моему лицу и остановился на полуоткрытых губах. Син провел большим пальцем по моей нижней губе: – Хорошо, пусть будут условия.

Земля тут же ушла из-под ног, но я не упала: Син крепко держал меня за талию, не позволяя ни потерять опору, ни отстраниться. И целовал – коротко, невероятно мало, но так жестко и разжигающе, что я задрожала и задохнулась от желания прижаться сильнее. А он уже прервал поцелуй и вновь улыбнулся:

– Если не откликнешься на мой зов или снимешь защитные заговоры и амулеты, что я создам – свобода закончится. А если еще раз исчезнешь без моего ведома – не оставлю от расстояния между нами ничего.

Глава 27

Тишина

Еще вчера я задавалась вопросом: в чем подвох?

Даже брат, на удивление довольный после того, как и он сам, и его близкий друг едва не умерли, предположил, что все честно: Син, мол, хочет дать мне время освоиться, вспомнить все, что я смогу вспомнить – и лишь потом забрать меня. Очир аргументировал это тем, что у главы Приюта полно собственных дел, а значит, он вполне мог дать передышку не только мне, но и себе.

О, подвох был.

И если спала я тревожно, но крепко, то проснулась, обнимая одеяло, как если бы оно было живым. И сразу подумала: почему я не ощущаю его? Первая же мысль, как открыла глаза – о Сине. И вторая, еще более коварная, тоже о нем: «А он тоже думает так обо мне?» И третья, которой я попыталась хотя бы немного остановить себя – совершенно безуспешно, впрочем: «Когда я успела привыкнуть?»

Я села, отбрасывая влажное одеяло. Небольшую комнату заливал мягкий солнечный свет: он просачивался сквозь бумажную ширму и сглаживал рисунок травяного пола. Длинная желтая полоса – не съеденный бумагой луч, – грела мои лодыжки. За окном свистели и курлыкали птицы, через тонкую ткань проникал в комнату и струился по полу легкий ветерок. Пахло цветами и теплой древесиной.

События вчерашнего дня промелькнули в моей памяти смазанной, многоцветной кашей: с’аар, осколок мира на краю звездной пустоты, Очир и Ингард, поцелуи, от которых кипела кровь – и «Я позволяю тебе остаться здесь». Потом разговор с Очиром, попросившим меня не мешать восстанавливать Дом, затем торопливый отход ко сну… Мне казалось, я не засну, так я тогда была взбудоражена, а стоило голове коснуться подушки – отключилась.

Я запустила пальцы в волосы. Локон зацепился за что-то, и я пораженно уставилась на сотканный из как минимум десяти нитей браслет без застежек, плотно и невесомо обхватывающий мое запястье. Честно говоря, сначала я подумала про спинель, но спинели в плетении не было, одно тончайшее серебро. Я повертела руку перед глазами. От кружевных звеньев уходили в пространство, растворяясь, силовые нити, и где-то за пределами моего зрения нити эти собирались вокруг меня в проницаемый, невидимый кокон.

«Вместо спинели. Вместо того моего пробуждения – это».

Кто надел на меня браслет, я не думала и мгновения. Конечно, это мог быть только Син. Тут я поняла, что летница, которую я вечером сбросила, комом свалена прямо поверх столика, а простынка, в которую я завернулась вместо нее, сбилась на мне в широкий пояс, бесстыдно обнажающий и бедра, и большую часть груди. И в ужасе закрыла лицо ладонями: то есть он пришел ночью и надел на меня, совершенно голую, защитный амулет⁈ Уж Син-то взгляд отводить бы не стал. И, наверно, прекрасно видел в темноте. А еще…

Он наверняка посчитал меня красивой. Я знала это.

Свет меня спаси… Хоть не разбудил… А может, так даже хуже.

«Меня тебе стесняться не нужно, ты этого еще не поняла?» – отозвалось влажной тяжестью между бедер.

Я спешно расправила простыню, будто Син мог меня видеть, и застыла, как зверек. Смущение душило меня. Готова была поклясться: в этот миг эр-лливи стала плотнее и потеплела, словно подтверждая, что видеть он, может, прямо сейчас и не видит, но все равно чувствует и знает обо мне куда больше, чем мне хотелось бы.

И тут в коридоре раздался мелодичный перезвон бубенчиков – пронесся, затихая, словно ветер. Что он означает, я не знала, но ухватилась за него, чтобы просто перестать думать.

– Это – Дом Очира, – сказала я вслух, подбадривая саму себя. Голос показался мне притворно жизнерадостным, не моим, но я продолжила: – А звук движется. Наверно, он куда-то ведет? Так нечего сидеть, лучше одеться – и вперед!

.

.

Солнце недавно поднялось. Значит, я спала часов пять, не больше?

Казалось, что вчера на Дом Заблудших ничего и не обрушивалось. Единственное изменение, которое мне удалось заметить – это едва заметные трещины, прорезавшие и дощатый пол, и землю, и даже серый камень дорожек. И то трещины эти кто-то закрыл слоями воздуха, скрепив между собой пострадавшие элементы, так что на ощупь они почти не отличались от окружающего пространства. Лишь в одном месте, за толстым стволом дерева, у поворота к внутреннему саду, из трещины все еще поднималась тонкая, почти незаметная струйка холода: след Сина еще не выветрился до конца – или его просто забыли спрятать.

А я не могла его не видеть. Ледяное серебро тянуло мой взгляд.

Все равно на всякий случай перешагивая даже закрытые трещины, я по следам звука колокольчиков – имевшего, как оказалось, и зрительную форму в виде роившихся у потолка галереи разноцветных пузырьков, – добралась до громадного зала без окон. И зачарованно застыла на пороге: просторное круглое помещение с низким потолком освещалось сотнями тусклых желтых металлических фонарей, чуть покачивавшихся под сводами и мерцающих, как живые заговоры. А под ними, прямо на укрытом травяными полосами полу, расслабленно сидели и лежали с закрытыми глазами люди – никак не меньше двух десятков обитателей Дома. И ни одна голова не повернулась в мою сторону, настолько все были погружены в свои мысли.

Зал был целым. Никаких трещин.

Прозрачный, прохладный здесь воздух напоминал горный. И стояла тишина. Только звучали далекие, зовущие сюда колокольчики – и больше ничего. Даже отзвуки моих собственных шагов, казалось, растворялись, не долетая до стен.

Хотя… нет, не пустота. Если приглядеться, воздух наполняли заклятия. Магия показалась мне смутно знакомой – в ней таились свет, покой и что-то еще, что я распознавала как теплую ауру почти живого существа. Такие иногда имели очень сильные амулеты.

Зал – это артефакт? Или идет какая-то церемония?

Я поискала знакомые лица. Ифрис полулежала совсем недалеко. Я устремилась к ней, но прямо на пороге столкнулась с еще одним ищущим, совсем молодым пареньком. Он сильно задел меня плечом на повороте, ойкнул, тихо извинился, потом чего-то испугался, закрыл свой рот пальцами и смущенно побежал дальше, явно спеша присоединиться к общему действу. А вот я споткнулась, сделала два торопливых шага – и ударилась бы о резной косяк, если бы вместо того между мной и деревом не пролег мягкий, почти незаметный слой воздуха.

Я машинально закрыла защитивший меня браслет ладонью, испугавшись и одновременно восхитившись. Кто-то заметил?

Нет, на меня по-прежнему не смотрели. Даже те немногие, кто иногда приоткрывал глаза и, как мне чудилось, явно узнавал меня, снова расслабленно опускали веки. Только один пожилой шепчущий, сидевший у дальней стены, чуть нахмурился, словно почувствовал вспышку чужого заговора – и тут же снова ушел в себя. Вальден! Он-то точно меня узнал. Но, кажется, и ему было все равно.

– Ифрис? – тихонько позвала я, садясь рядом со знакомой.

Женщина открыла глаза, а потом строго покачала головой. И коснулась моего виска, начиная мысленный разговор:

«Молодец, что пришла. Но это Зал Тишины, так что, как несложно догадаться, тут нужно хранить тишину», – пояснила она. Даже мысленный ее голос звучал тепло и весело.

«А что еще нужно делать? – подхватила я разговор. – Тут, вроде, какие-то заклятия или амулеты, ничего не могу понять».

«Да? – вроде удивилась она. – Ты видишь? Ничего себе, какая ты сильная! Очир наполнил зал тем, что очищает разум. Артефакты и заговоры помогают медитациям. – Она помолчала, и мне показалось, что это молчание могло бы быть тревожным. – Нам многим снятся тяжелые сны, так что утром мы приходим сюда и разум снова становится чистым и спокойным. Ты можешь думать, о чем хочешь. Просто закрой глаза и сосредоточься на какой-нибудь мысли – и следи, куда она тебя приведет. Говорят, могут даже воспоминания возникнуть. Если совсем нет идей, что делать, повторяй ключи, это никогда не лишнее».

«А что за фонари?»

«Так, ты мне нравишься, но давай ты просто попробуешь? – решительно прервала мои вопросы Ифрис. – Слышала же, что вчера было? Защита Дома чуть не рухнула, Очир и остальные восстанавливали всю ночь, а ведь он тоже был ранен. Все мы плохо спали. Поэтому сегодня столько народу. Нам очень страшно, мы устали, нужны силы. Мне тоже».

«Это все из-за нас?» – не сумела я сдержать мысль, хотя она уже отнимала пальцы от моего виска.

«Вас? – не поняла Ифрис. Потом покачала головой: – Так, давай-ка без меня. Только не засыпай здесь». Прежде чем снова закрыть глаза, она скользнула быстрым взглядом по моему запястью, а потом убрала руку, снова уходя в себя.

Я огляделась. Обитателям Дома по-прежнему не было до меня никакого дела, даже Вальдену. Лица их оставались расслабленными и сосредоточенными, неподвижными или с шевелящимися губами, но ни одно не искажало страдание. Если они и тревожились или истощились, по ним сложно было это сказать.

Рядом со мной молодая девочка, очень похожая на Алри, глубоко и судорожно вдохнула, словно выныривая из кошмара, и тут же снова затихла. Фонарики под потолком дрогнули, их свет качнулся и выровнялся.

Магия – безусловно, светлая, – уже успокоила и мое дыхание, и я вдруг поняла, что уже с минуту ощущаю себя легко, словно меня ничего не угнетает.

И я закрыла глаза.

Нет, все заботы и тревоги остались при мне. Но когда я думала о любой из них, обнаруживала, что эта мысль, которая обычно расплывалась бы, словно свет фонаря в дождливой ночи, теперь не окрашивает все, что цепляется за нее. Образы стали короткими, лаконичными, не абсолютными… И имели лишь смысл, почти не обрастая эмоциональным ореолом.

«Брат чуть не умер вчера», – подумала я в какой-то момент. И это предстало мне лишь изолированным, похожим на несколько знаков предположением: он мог умереть. Вязь этих знаков оказалась совсем мелкой, хоть и яркой, но я находилась от нее так далеко, что ей не удавалось меня ранить. Странно, слова не теряли значимости – они просто не относились ко мне прямо сейчас и прямо сейчас не влияли на меня, то есть не уводили меня по кругу страха и тревоги за единственного по-настоящему близкого мне человека, как обычно.

Вместо того мысль и правда потекла дальше с потрясающей ясностью: «Син не убил бы Очира. Он уважает его и не хочет ранить меня». И снова – чистые знаки, четкие образы без путающих меня чувств.

«Действия Сина не хаотичны».

«А хаотичен ли Источник Света? Что я знаю о нем?»

«Ничего. Я знаю лишь о c’аарах, умеющих использовать его. Путать с ними Источник Света и поддаваться страху неправильно. Возможно, я могу как-то помочь, если не поддамся».

«Теа это понимала. Она хотела помочь миру и исправить его. И оставила мне, как себе, что-то. Что?»

«Воспоминание о Сине. О том, что он не может любить меня. Она выбрала предупредить об этом. – Символы смазались, и я поняла, что ухожу от сути. – Или о чем-то еще. Я недостаточно проанализировала воспоминание, зациклившись лишь на боли».

«Еще она оставила мне помощь Ингарда. Ингард может многое знать и об Источнике Света. И Алри».

«Чтобы помочь, мне нужно восстановиться. Пока я истощена – почти бесполезна».

«Поэтому я здесь. Син это предполагает. Он хочет уберечь этот мир не меньше, чем я».

Мысленный путь, по которому я шла, пошел рябью, как потревоженная вода. Я тут же исправилась, прекращая лгать себе:

«Я думаю, его мотив не только такой. Он настроен на сближение со мной. Он выбрал то, что посчитал для меня лучшим. Что это значит?»

«Что он предпочел мои интересы? Нет. Что связывает мое благополучие со своим. Что ему не плевать, каково мне».

«Я снова думаю о нем. – Я попыталась привычно разозлиться, но не смогла: как злиться на простую констатацию факта? – Он во мне, моих костях, коже и жилах, в моей душе. Как же не думать?»

«Когда встретила его впервые, так было: засыпала и просыпалась с мыслью о нем. И сейчас – то же. Я не переросла то чувство. Он замечает это. Но влюбленность – не обязательно любовь».

«Что я знаю о такой любви?»

«Эр-лливи может оказаться подтверждением, а не причиной, но если так, то в обе стороны».

«Хватит, его здесь нет».

«Вновь себе лгу, – без малейшего осуждения поправил меня внутренний голос. – Он постоянно со мной, знает это – вот и отпустил. Его позволение – лишь еще одна, куда более опасная форма близости».

.

Кто-то тронул меня за плечо, и я очнулась. Ифрис уже не было рядом, да и вообще никого не осталось в зале, кроме меня и незнакомого мне оберегающего, с понимающей улыбкой кивнувшего на дверь. Фонари под потолком один за другим медленно и тихо тухли.

Сколько прошло времени?

– Простите, – пробормотала я скорее машинально, без малейшего сожаления.

На душе было тихо – возможно, впервые с момента, как я пришла в себя в Мшистых ущельях. Вопросы, мучившие меня, стали лишь острее – а боли с ними не появилось, лишь спокойная решимость исследовать их дальше. Даже больше: в хаосе, который я никак не могла собрать утром, предпочитая цепляться за что угодно, кроме собственных мыслей, появился четкий план.

Поговорить с Ингардом об Источнике Света и моей связи с ним; научиться у Ифрис мысленному разговору; найти Алри и забрать мои «ключи». Восстановить воспоминание Теа и проанализировать его не с точки зрения влюбленной в Сина женщины, а как могла бы великая светлая целительница, наверняка умеющая прятать в очевидном неочевидное.

Восстановить силы, привести себя в порядок. Научиться хоть какой-то магии.

Помочь Сину уберечь мир, если это будет в моих силах.

Не отрицать больше, что он – во мне каждый миг. Что эр-лливи теплеет, когда я думаю о нем, а значит, он чувствует меня. Он рядом и сейчас.

И это пугает меня куда меньше, чем раньше.

Глава 28

Путь ищущей

Ощущение, что Син наблюдает за мной каждую секунду, притуплялось, когда я погружалась в жизнь Дома Заблудших.

Как он и обещал.

Восемь дней.

Утром я вставала с рассветом и умывалась, следовала с остальными в Зал Тишины и лежала на теплой соломенной циновке, пока горячие ночные сны не отступали, страхи не растворялись, а мысли не кристаллизовывались в ясные, почти звенящие линии. И лишь тогда отпускала тоска.

Потом шла на уроки Ифрис: оберегающая учила нас становиться с потоком силы единым целым и не давать ему разрушать и емкость, и душу. Эти уроки требовались обладающим магией и не умеющим направить ее, но и мне оказались весьма полезны. Ифрис учила меня и отдельно – мысленная речь давалась мне очень непросто, хотя она и отмечала, что я осваиваю ее слишком быстро для новичка.

Мне так нравилось быть одной из ищущих путь – простой, незаметной, не привлекающей внимания и не требующей особого отношения, – что в первый же день я попросила Очира изменить мне внешность. Когда он с добродушным смешком отказал, я начала закрывать лицо тонким платком, боясь узнавания, как в первый день в Зале Тишины. Впрочем, длилось это «безумие», как назвала мою идею Ифрис, всего пару дней. Потом я все-таки явилась на утреннюю медитацию без покрова – и ничего не поменялось.

Оберегающие точно знали, кто я, кого привела к ним и что было потом; ищущие – догадывались. Даже Ифрис знала. И все равно радовались, когда я робко предлагала помощь – и приветливо предлагали присоединиться к небольшим и уютным ежедневным ритуалам, словно я и правда была лишь обычной ищущей. Не упрекали, не спрашивали. Теперь я понимала теплую улыбку Очира, позволившего мне, как в детстве, самой обнаружить, насколько безопасен вокруг меня мир – и была благодарна: думаю, именно он попросил всех называть меня Теарой, а не Теа.

Я бы сказала, что обитатели Дома не только не сторонились, но и тянулись ко мне. Поначалу казалось, будто они на что-то намекают: кто-то отмечал, что мне очень легко даются практики, кто-то – спрашивал о планах и не собираюсь ли я поступить в Приют. Мне чудилось, будто за моей спиной шептались, что невозможный темный глава Приюта связан со мной. Может, они и правда обсуждали. В конце концов, кто бы не стал? Но их дружелюбие не казалось искусственным.

Иногда я ловила на себе взгляды старших оберегающих. Не злые, а скорее внимательные, будто люди пытались понять, почему же рядом со мной мир не трещит и не рушится, как при Сине. Они замечали, как защищает меня даже от царапин браслет – и наверняка видели, кому тот принадлежит.

А потом это незаметно перестало быть только вежливостью.

Однажды днем, когда мы чинили южную галерею, у самой воды сорвался молодой ищущий – тот самый паренек, что чуть не сшиб меня в первый день в Зале Тишины. Он увидел в щели между досками остаточный след магии Сина – и побледнел, шарахнулся от ледяного серебра, едва не упав в пруд. Я успела схватить его за рукав летницы, сама чуть не упала следом, а мальчишка вцепился в меня обеими руками, словно уже тонул.

– Не бойся, – сказала я тогда, хотя понимала, как пугающе выглядит та магия, да и сама еще недавно дрожала от взгляда на нее. – Это уже прошлое. Мы залатаем.

Мальчик долго не отпускал меня. Смотрел почти по-детски отчаянно, а когда немного пришел в себя, прошептал:

– Дом – все, что у нас есть. Как мы будем, если его не станет? Мне вдруг показалось, что… Я ведь был в темноте, пока Очир не нашел и не предложил просто искать путь. Он сказал, тут безопасно. Но если нет? Ты не боишься?

– Не боюсь, – заверила я его, и только договорив, поняла: это правда, ведь я-то в полной безопасности. Вина кольнула меня, за ней вспыхнула злость, а еще глубже, как и всегда, когда дело касалось опасности, отозвался образ Сина. Но я продолжила, стараясь говорить мягко: – Теперь ведь все хорошо. Очир защитит нас.

Именно тогда я поняла, что прошлое не так уж важно. Дом Заблудших давал потерявшим свое прошлое… не отпущение грехов, а скорее перспективу. Ищущие даже не знали, требовалось ли им прощение, но возможность смотреть вперед склеивала их. Как и меня.

.

Истаивало в трещинах ледяное серебро, мы с другими ищущими закрывали повреждения, замазывали, заклеивали, меняли половицы и стягивали воздухом стены – и с исчезновением этих ран пропадало и чувство, что меня могут наказать. Каждый здесь оказался в перерождении не просто так: все предполагали, что совершили ошибки столь чудовищные, что предпочли избавиться от себя самих.

Они почти не осуждали меня.

Я и сама не заметила, как тоже перестала. Осталась ответственность, понимание, что я обязана в лепешку расшибиться, но восстановить все, что смогу – но пропали скрежещущие зубы вины. Я смотрела вперед.

Мне следовало восстановиться, научиться и начать исправлять. И я увлеченно готовила, наводила порядок, разбирала дневники отца и старинные свитки с упоминанием Источников, помогала оберегающим ремонтировать Дом. Ждала, когда сюда вернется Ингард, когда появятся новости о забранном Сином с’ааре, когда прибудет хоть кто-то из бывшей свиты Йорданки, но они в Дом не торопились. Читала об Обители Света – том самом культе, что основала Теа, – чтобы подготовиться к встрече с разрушившим его отцом директора Келлана. Иногда я сидела так в северной галерее, прямо на перилах, вглядывалась в строчки, пока буквы не начинали двоиться – а эр-лливи теплела, и я уже не понимала, то ли устала, то ли Син вспоминает обо мне.

А еще, насколько могла, я помогала недавно очнувшейся от восстановительного сна малышке выныривать из ужаса перед пустотой – это удавалось мне, только прошедшей потерянность и отвержение, лучше всего. Существовало такое правило: те, кто недавно прибыли и уже окрепли, встречали новичков. Очир лично показал мне девочку, которой еще и десяти на вид не было, и объяснил, что и как говорить – и я мягко беседовала с растерянным ребенком, когда та ненадолго просыпалась. Она тянулась ко мне, как сирота. Я придумывала имена, а она все не хотела зваться ни на один манер. Как же я была рада, когда малышка выбрала – теперь ее звали Ульвиана, как древнюю правительницу, – и тут же пошла на поправку!

И, конечно, я собирала ключи. Не списком – хотя по вечерам и правда записывала их, – а как будто складывала себя из кусочков, найденных в чужих взглядах, случайных словах и собственных поступках. Я – активная, светлая, разумная, сострадающая, самоуверенная, добрая, быстро обучающаяся, чувствительная к силе, теплая, максималистичная и делящая мир на черное и белое, смешливая, не желающая жить напрасную жизнь, надломленная, обманывающая себя ради спокойной совести, воодушевляющаяся, полная надежд и плохих предчувствий. Умеющая любить. Опора для тех, кто страдает или потерялся.

.

Когда я перечислила свои ключи Очиру, то услышала, как у него дрогнул голос:

– И Теа была такой, – сказал он тихо. – Очень давно.

В воздухе повисло невысказанное, что теперь он себе не позволял: «Пока не полюбила Сина», но я отогнала эту мысль, чтобы не погружаться в связь вновь: стоило лишь скользнуть мыслью к эр-лливи, и словно под кожей начинало зудеть. И вместо этого медленно высказала мысль, вертящуюся на границе моего сознания:

– Я теперь вижу в себе ее черты – но не те, о которых твердили придворные в Приюте. – Слова давались мне нелегко, но с каждым будто кусочки мозаичной картины становились на свои места, поддерживая и выправляя узор. – Я так долго боролась с ее образом, объявила ее врагом. А должна была и благодарить: она ведь дала мне шанс. Я думала, что важнее всего провести между нами линию, но не в этом дело, да?

– Да, – тихо согласился брат, приобнимая меня. Золото уходящего солнца золотило его рыжие волосы и смягчало грустное лицо. – Ты такая молодец.

Мы стояли у западных ворот. Перед нами расстилался бескрайний залив, отражавший закат.

– Я знаю, что несу ответственность за ее действия, – продолжила я, прикрывая глаза. – Но ведь теперь я правда могу что-то изменить, да? Потому что она не смирилась с проигрышем, да, но ведь действительно могу. И мало извинений перед жертвами или казни. Я хочу успеть помочь.

– И ты способна исцелить мир даже ценой собственной жизни, – чуть хрипло проговорил Очир – Добавь это к ключам. – И прежде чем я успела возразить, пояснил: – Я видел тебя на осколке мира, Теара. Не льщу. В тебе это есть и сейчас, как было тогда. Ты думаешь, я говорю о великом Свете, слишком хорошо о тебе думаю, но это не комплимент, а ловушка похуже разделения мира на черное и белое. Именно это погубило и Теа, и всех, кто доверился ей.

– Думаешь, с’аар предложил это? – уточнила я, вспоминая образы, от которых краска бросилась к щекам. А ведь и правда, кроме стоящего на коленях и выпрашивающего милость Сина я тогда ощущала себя центром мира и спокойствия. – Всем светлым, кто заключил сделку с с’арами, предложили что-то такое? Это и есть путь к сердцу светлых? Гордыня?

– Я не знаю, – отозвался Очир с болью. – Просто не попадись снова.

– Думаешь, они еще придут? – шепнула я, вспоминая чудовищное бестелесное существо.

– Придут, – покачал головой Очир. – Сину удалось узнать расположение десятерых, но к его приходу они покинули носителей. – Он помолчал, пока я осознавала, что Син и Очир продолжают поддерживать связь. А затем добавил почти зло: – Ты для них уникальна, но Ингард не помнит чем. Попробуй спросить у него послезавтра.

И в этот миг, словно отвечая его словам, где-то над водой протяжно и хрипло вскрикнула птица, как если бы кто-то драл ее на части. Мы оба невольно подняли головы, но заметили лишь два рваных черных штриха – борющихся высоко в небе созданий. Очир машинально повел рукой, разводя птиц в стороны – автоматический жест сильного целителя, – но когда комок распался, одно из созданий рухнуло в море, пуская рябь по солнечной дорожке.

Он вздохнул и спрятал кисти в рукава, как если бы ему было холодно. А я смотрела на него и все никак не могла отделаться от мысли, что прав тот паренек: покой Дома Заблудших теперь – с нашим с Сином проклятым приходом! – лишь тонкая скорлупа, которая вот-вот треснет и заберет надежду на новую жизнь у всех.

Просто потому, что я, такая уникальная, сунулась сюда.

– Мне надо уйти, – прошептала я.

– Нет, – отозвался Очир. – Ты дома. – Потом хлопнул меня по спине: – И уже пытаешься пожертвовать собой ради чего-то. Я же только что предупредил, ты совсем меня не слушала?

.

А вечерами, после ужина, я возвращалась в комнату – и погружалась в тишину. Но совсем не благотворную, как та, что структурировала мои мысли под фонарями. Эта ночная тишина, наполненная пением ночных птиц и цикад и душным, почти осязаемым одиночеством, бросала меня на одеяло, скручивала в спазме желания прислушаться к эр-лливи, которое мне удавалось гнать днем. И я уступала ему каждый вечер – и убеждалась, что она на месте, полнится теплом и переливается звенящим золотом. И сразу становилось горячее – и прохладнее одновременно.

Я не могла уснуть часами. Вздрагивала, когда смотрела на место, где раньше располагалась вторая постель, избегала взгляда в зеркало. Теребила браслет.

Ловила себя на том, что прислушиваюсь даже не к звукам, а паузам между ними. Иногда мне начинало казаться, будто за тонкой стеной только что смолк шаг, и кто-то – высокий, терпеливый, неподвижный, неумолимый, как ночь, – остановился у раздвижной двери. Я садилась, прислушивалась до боли в висках, но в коридоре царила тишина.

А уснуть становилось еще сложнее: эр-лливи светилась, теплела, словно Син и правда был где-то совсем рядом. И я ужасно злилась на него, но еще больше – на себя, ведь это я ждала и вслушивалась, придумывая присутствие даже там, где его нет.

«Что значит „не откликнуться на зов“? – думала я, задыхаясь, бездумно водя пальцами по груди и животу и вздрагивая от касаний словно не собственных рук. – Ты ведь и не звал меня? Как я пойму?»

Я почти ждала ответа. А Син не отвечал. Давал мне время, как мы и договорились…

.

И только на восьмой вечер, когда я впервые сумела не потянуться к эр-лливи – хоть раз мне удалось вернуться в состояние медитации! – зеркало у стены потемнело, будто кто-то провел по поверхности мокрым полотенцем. Я даже больше ощутила это изменение, чем увидела его.

А когда подняла голову – различила в глубине отражения, на которое так долго избегала глядеть, высокий темный силуэт.

Не от очага. Не игру света. Его.

Син наблюдал за мной.

Я и вдохнуть не успела, как эр-лливи вспыхнула таким жаром, будто все эти восемь дней он молчал лишь затем, чтобы обрушить на меня свое присутствие разом, вновь заполоняя собой все, именно сейчас.

Глава 29

Зеркало

Сначала я только смотрела, не двигаясь, замерев, словно боялась выдать себя. Ощущение, что я могу не двигаться и не выдать себя, было только иллюзией – внутри меня уже ликованием разливалось полное, абсолютное осознание: Син пришел ко мне и за мной. И видит он тоже только меня.

Я не помнила, как поднялась на подгибающихся ногах и подошла к зеркалу, словно меня потянули за невидимую нить. Син находился не в отражении, а будто за моей спиной, так что я обернулась – и увидела лишь пустую комнату, лунный свет на циновке и смятую постель. И все равно шагнула к зеркалу, положила ладони на ледяную поверхность, мгновенно запотевшую моим теплом.

Син не двигался, только смотрел на меня, едва заметно улыбаясь, и от этой улыбки у меня перехватывало дыхание. А потом за моей спиной он тоже сделал несколько неторопливых шагов, вырастая над моей головой, и улыбка стала острее и ярче. Сапфировые глаза мерцали, когда он положил руки мне на закрытые лишь тонкой тканью летницы плечи.

И клянусь, я ощутила вес его сильных ладоней! Но когда попыталась поймать его пальцы, мое плечо оказалось пустым, и вместе с тем я продолжала чувствовать жар его кожи.

– Вы здесь? – шепнула я, сама не узнавая собственного голоса. – Это и есть ваш зов?

– Это ты так отчаянно меня звала, – ответил Син, и низкий голос прошелся под моей кожей, как шелк. – Я обещал оставить тебя в Доме одну, ведь ты хотела этого, не так ли?

Его руки скользнули ниже, по моей голой спине, медленно, неумолимо, не торопясь, будто уже знали каждый изгиб, а потом плотно обхватили талию, и из моего горла вырвался почти умоляющий всхлип. Он прав, тысячу раз прав, будь я проклята! Жар стал почти невыносимым. Наплевав на все правила, растворяясь в этом призрачном, невозможном прикосновении, я отклонилась назад, закрывая глаза. И пустота вдруг стала мне твердой опорой, словно Син и правда стоял за мной, принимал мой вес и легко, как и обычно, удерживал меня, не давая ни упасть, ни опомниться.

И этот аромат! Металл, лед, ночной воздух – такой всеобъемлющий, что свело живот…

По телу расходилась знакомая влажная, мучительно сладкая волна. Пульс бился в ушах. Не в силах больше стоять, я упала на колени и уткнулась лбом в ледяное стекло. И тень за моей спиной опустилась следом: сильные пальцы легли мне на шею, чуть сжались, поднимая лицо, заставляя вновь смотреть в зеркало и видеть только его.

Син улыбался.

Зачем он пришел? Почему единственное, о чем я могу думать, это как удержать его? Почему с его появлением все встало на места, успокоилось и одновременно окрасилось таким острым, пугающим, всепоглощающим удовольствием?