Текст книги "Анна-Мария"

Автор книги: Эльза Триоле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц)

Она исчезла.

Это была неправда, машина ее не ждала; она солгала, чтобы он отпустил ее. Анна-Мария шла теперь куда глаза глядят. Луна светила сквозь резьбу кованой вывески, и на ней явственно проступил ажурный силуэт коня. Вторые этажи домов, подпертые балками, выдавались над узкой улочкой. Анна-Мария вдруг поняла, что она не знает, где она… Никого… Тем лучше… Но одна мысль, что она может внезапно очутиться лицом к лицу с немцем, так испугала ее, что она ускорила шаг: хоть они и побеждены… Улица сделала поворот, ага! та самая площадь… Отсюда она легко найдет дорогу. Часы на Rauthaus [19]19
  Ратуша (нем.).


[Закрыть]пробили один раз, человечки, которые там, наверху, выходят звонить, тоже появились только один раз. Анна-Мария устала, страшно устала… Она присела на край фонтана, журчащего снова посреди пустого города. Несколько капель брызнули ей в лицо, словно кто-то старался привести ее в чувство. Она встала… Луна скользила по готической надписи на карнизе Rauthaus, и в этом белом свете нельзя было разобрать ни единого слова. Совсем одна на этой площади, в волчьем логове, в фантастической стране… Анна-Мария подумала о Женни, она представила себе ее голос: «Люди добрые, проснитесь, искупленья час пробил!» А что, если она сейчас закричит? Ей хотелось крикнуть, как иногда хочется схватиться за тормозной кран в поезде… Люди добрые откроют окна и ничего не поймут. Никто никогда ничего не понимает.

Анна-Мария вернулась на виллу очень поздно. Полковник ждал ее на дороге перед калиткой; он вышел ей навстречу. Оба ночных сторожа, сидя у гаража, тихонько переговаривались, немецкие голоса в немецкой ночи…

– Я уже собрался на розыски! – сказал Жако.

Он взял ее руку, ладонь его была очень горячей, он, должно быть, сильно беспокоился.

– Я встретила Франсиса, мы смотрели иллюминацию. Потом я заблудилась.

– Как подумаю, что вы бродили одна по этим улицам… Если вы действительно были одна… Что заняло больше времени: иллюминация или обратный путь?

Анна-Мария выдернула руку и толкнула дверь. Горничная Лотта в своем прозрачном халатике появилась на верху лестницы. Она проводила Gnädige Frau в комнату, которую ей уступил полковник: великолепную спальню промышленника и его супруги.

– Мадам прекрасно выспится, – сказала Лотта, слегка поглаживая подушку. – Я знаю, кровать хорошая. И ночь хороша…

Она задела Анну-Марию бедром, чуть прикрытым полой халатика.

– Спокойной ночи! – сказала Анна-Мария.

Горничная удалилась.

В спальне горела только маленькая лампочка под цветным абажуром, и Анна-Мария зажгла плафон: большая комната… На стенах – отливающие атласом обои с серебристыми ромбами, мебель – светлого полированного дерева, парные кровати, туалетный стол, стулья, обитые атласом с ромбами, такими же, как на стенах и на тяжелых занавесях… Входные двери и дверцы двух больших стенных шкафов были из того же светлого полированного дерева, что и мебель. Анна-Мария открыла один из стенных шкафов – глубокий, с искусно вмонтированными ящиками и вешалкой, – обшитый изнутри деревом… Шкаф, достойный роскошной гостиницы. Анна-Мария разделась, потушила свет и, отдернув занавеси, распахнула окно: луна была с правой стороны, замок лишь смутно угадывался вдали… Ни звука… Слезы? Нет, ей не хотелось даже плакать.

Белая вилла предлагала новым хозяевам все свои удобства: холодильники, электрическую плиту, шеренги кастрюль и прочие домашние и хозяйственные усовершенствования, книги в прекрасных золоченых переплетах, выстроенные на полках Wohnzimmer [20]20
  Общая комната в квартире (нем.).


[Закрыть], как кастрюли на полках кухни, одни и те же книги на всех виллах, которые до сих пор доводилось реквизировать полковнику, те же кресла, обитые ворсистой тканью, по преимуществу с крупным геометрическим рисунком, столы со стеклянной столешницей, произведения искусства – картины и скульптуры – на те же сюжеты, что и книги; новая мебель, как в хорошей гостинице или в санатории: современный комфорт, фаянс, белый кафель, гигиена, солнце, здоровье…

Господа офицеры завтракали внизу, в столовой. Анна-Мария завтракала в постели, лакей принес ей завтрак на подносе. Полковнику достался этот лакей вместе с виллой; он знал здесь все, знал, где что находится, умел управлять обогревательными и прочими приборами… Поднос, который он поставил перед Анной-Марией, был в новейшем вкусе, со стеклом, в плетеной раме, выкрашенной в желтый цвет. При желании из него можно было сделать столик, который устанавливался на коленях. Анна-Мария оценила и поднос, и яйцо, сваренное в мешочек, и ветчину, и кофе, и кофейник, и тонкую фарфоровую чашку в цветочках, и красивое столовое серебро… Тосты, завернутые в салфетку, были совсем горячие. Лакей хлопотал. Казалось, ему доставляло удовольствие делать то, к чему он привык в счастливые времена… Возможно, он хотел показать этой даме, настоящей даме, не чета тем, которых иногда приводите собой офицеры, что в Германии умеют прислуживать не хуже, чем в Париже. До поступления к промышленнику он служил у высокопоставленных господ, у Herr Oberst… и у Herr Direktor… Анна-Мария смотрела, как он суетился, и размышляла: может быть, это жена директора требовала, чтобы тосты ей подавали совсем горячими? А жена промышленника, может быть, научила лакея задергивать муслиновые гардины после того, как раздвинуты атласные занавеси с геометрическим рисунком… и придвигать к постели столик светлого дерева… и ставить на место домашние туфли, которые валялись в комнате вверх подметками?.. Теперь лакей пустил воду в ванне, ни о чем не спросив Анну-Марию; во всем чувствовалась выучка. Она услышала, как он закрыл дверь: чтобы не потревожить ее, он не вернулся в спальню, а вышел через ванную. Анна-Мария поставила поднос на столик и сунула ноги в домашние туфли: удивительно, до чего все предусмотрено… Ну что ж, пойдем принимать ванну…

Через открытую дверь с веранды в ванную врывалось солнце, можно было подумать, что это оно нагрело голубую воду в голубой фаянсовой ванне. Гимнастические приборы… весы, душ за голубой клеенчатой занавеской. На столе – стакан лимонада и бисквиты. Анна-Мария словно вторглась в интимную жизнь бывшей хозяйки дома, ей стало даже как-то не по себе. Анна-Мария погрузилась в воду и невольно вздохнула от наслаждения. С чем связано такое пристрастие немцев к ваннам? И уж не потому ли здесь так много грязных душ? Полотенца и плотный пеньюар грелись на толстых никелированных трубах. Анна-Мария спустилась вниз лишь ко второму завтраку.

Офицеры в полном составе находились в гостиной, отсутствовал только полковник. Все как один поднялись. Майор представил их Анне-Марии. Казалось, Анна-Мария делает им смотр, как сердитый генерал. Настолько сердитый, что юнкер, которого приглашали к офицерскому «котлу» как милого мальчика и сына крупного фабриканта шелковых тканей в Лионе, молоденький юнкер, в общем отнюдь не робкого десятка, залился пунцовым румянцем под своим нежным, как у персика, пушком. Непонятно, чем Анна-Мария так их смутила. На ней была форма АФАТ [21]21
  АФАТ – французская вспомогательная военизированная организация, состоявшая из женщин.


[Закрыть], только белая, косы она уложила так, чтоб они уместились на ее маленькой головке. К счастью, пока ей представляли офицеров, вошел полковник, и все пошли к столу.

Сидя между полковником и майором, Анна-Мария смотрела на знойную террасу с оранжевыми зонтами, на оранжевые цветы вокруг террасы, неутомимо вращающиеся фонтанчики, а за ними виднелась цепь низеньких лесистых пригорков, замок на одной из вершин…

– Рудольф, задерните слегка занавеску, солнце мешает мадам…

Лакей бросился закрывать занавеску, и узорный шелк заслонил солнце. За столом прислуживали Рудольф и Лотта в облегающем кружевном платье и маленьком передничке. Торжественно внесли блюдо с закусками, украшенное посредине храмом из редиски и масла.

В штатской жизни майор был владельцем скаковых конюшен и исторических замков. Исторические замки перешли к нему не от далеких предков, а просто от родителей. Скаковых лошадей приобрел он сам, и они мало-помалу съедали его замки. Он был опытный покоритель сердец. Один из капитанов был сельский врач, другой – содержатель кафе в Париже. Врача выводила из себя мысль, что им придется терпеть эту мадам Белланже в течение всего завтрака. Только бы она не зажилась здесь… похоже, что она близкий друг полковника. Владелец кафе, круглый, как шар, привык к любым клиентам, его кафе находилось на бульваре Осман. За время войны и оккупации он, пожалуй, отвык от общества женщин, при которых нельзя распускаться, но он решил терпеть, тем более что сама дама была очень хороша собой. Оба лейтенанта, учитель и студент, пожирали Анну-Марию глазами. Это вам не Лотта. О юнкере и говорить нечего. Три места за столом пустовали: опаздывали майор и два лейтенанта, которые должны были проездом явиться в Д., но так как полковник сразу же после завтрака отправлялся к генералу, то гостей ждать не стали. Они появились, едва внесли закуски. Все встали, и некоторое время движение не утихало – так бывает, когда пройдет большой пароход. Потом все разом придвинули стулья к столу, разложили салфетки на коленях…

– Эрцгерцогиня Т. принимала нас в своем замке, где в нашу честь была устроена охота, – рассказывал приглашенный майор, накладывая себе закуски, и храм из масла рухнул… – Ну и размах, высший класс! Собачьи своры во дворе средневекового замка, егеря в красном… Нет, мы во Франции не умеем жить… Бедная Франция!

Он сидел против полковника и говорил, глядя главным образом на Анну-Марию. Наступила небольшая пауза.

– Тихий ангел пролетел, – сказала Анна-Мария, и нельзя было понять, то ли она издевается над майором, то ли просто глупа.

– Сейчас, дорогой майор, – сказал капитан медицинской службы, – Франции хватает забот… Не знаю, что на уме у австрийских эрцгерцогинь, но всем нашим принцессам и герцогиням подряд можно со спокойной совестью брить головы…

– Ничего не поделаешь, чистка, – произнес один из молодых лейтенантов, которых привел с собой майор.

– «Герцогинины рубашки ждут просушки, сушки, сушки» [22]22
  Модная в то время песенка. (Прим. автора.).


[Закрыть], – робко пропел лейтенант-студент.

Все рассмеялись. Смешной он, этот лейтенант!

– Нужно устраивать как можно больше празднеств, – сказал владелец кафе. – Знай наших! Вчера мы зажгли в городе такую иллюминацию, что все ахнули… Красиво было, не правда ли, мадам?

Разговор перешел на иллюминацию.

– А где Франсис? – спросила Анна-Мария у Жако. – Разве он не завтракает с вами?

– Франсис сегодня рано утром уехал в Париж.

– Если вы любите охоту, дорогой майор, – заговорил здешний майор с майором-гостем, – доставьте мне удовольствие, приезжайте ко мне. У меня в Альпах есть домик, там охотятся на кабана, без собачьих свор, без егерей, но для тех, кто действительно любит охоту…

До Анны-Марии доносился голос полковника, который утверждал, что республиканская Франция не поддержала бы Габсбургов… Анна-Мария чувствовала слабость после нанесенного ей удара: уехал без единого слова! Она барахталась в тине унижения. В один миг изменилось соотношение между нею и всем остальным миром: она чувствовала себя уродливой, старой, неинтересной, хуже всех на свете. Раза два ей почудилось, что если бы не спокойный голос Жако, дело между гостями и хозяевами дошло бы до драки. «Надо, чтобы Франция, – говорил Жако, – вела свою, продуманную политику в Германии и в Австрии, чего бы ей это ни стоило…»

Да, надо проводить свою политику, все согласились с этим. Надо проводить свою политику… Но никто не уточнял, какую именно.

– Я подам вам другое пирожное, с кремом, – прошептал над ухом Анны-Марии Рудольф. – Повар приготовил его специально для вас…

Анна-Мария взяла пирожное. Кроме этого лакея, во всем мире не оставалось ни одного человека, от которого она могла ждать ласкового слова: он еще не заметил, что ей можно плевать в лицо. Бешеный гнев ужалил ее в самое сердце.

– Мы наскучили мадам Белланже, – сказал майор, владелец скаковых конюшен… – Вчера вы, кажется, совершили прогулку, мадам? Восхитительные окрестности, не правда ли?

– Да… – отозвалась Анна-Мария, – восхитительные… Я видела очень любопытные вещи. Мы ехали не совсем той дорогой, которую предложил полковник… Шофер вначале упирался, но затем согласился, что можно проехать и лесом, дороги не так уж разбиты…

– В какую же сторону вы поехали? Что видели?

Полковник улыбался, все ели пирожное и слушали, пользуясь затишьем после политического спора, неуместного в обществе дамы.

– Я видела, – рассказывала Анна-Мария, – деревья, похожие на театральные декорации… Очень, очень высокие… над дорогой листья сплетаются кружевом. Громадные деревья с зеленым мхом на стволах и у подножья… Вдруг вижу, по дороге навстречу нам мчится машина с немецкими офицерами… Оба мы с шофером реагировали одинаково: не успела я сказать «стоп!», как он уже затормозил и выхватил револьвер. Машина пронеслась мимо, все произошло в одно мгновенье.

– Вы бредите, Анна-Мария! – сказал полковник: он был смущен.

– Погодите, – остановила его Анна-Мария с каким-то злорадством. – Я пересела к шоферу. Всю дорогу мы только и говорили что об этой машине и торопились доехать до какого-нибудь пункта, где можно было сообщить о ней… Это не были призраки, мы ясно видели офицеров при оружии, в касках, с орденами… Дорога была хорошая, лес становился все красивее. Но я прекрасно видела, что у молоденького шофера не спокойно на душе. Мы ехали, ехали, а впереди был все тот же лес, но не думайте, что мы сбились с пути; с тех пор как мы съехали с магистрали, мы ни разу не сворачивали… Наконец – поворот, солнце бьет нам в глаза, и перед нами – опушка леса… Так, по крайней мере, мы считали…

Анна-Мария замолчала. Все смотрели на нее…

– Продолжайте, мадам, умоляю вас, – сказал приглашенный майор с приторной улыбочкой. – Захватывающий рассказ! Что же вы там увидели? Оборотня? Спящую красавицу?

– Оказалось, это не опушка, а поляна с разбитыми на ней палатками. Немецкие солдаты, по пояс голые, сновали взад и вперед, пилили дрова, играли в мяч… Поблизости стояла походная кухня, возле нее одни солдаты дожидались своей очереди, другие ели… А рядом – несколько артиллерийских орудий. Мы не остановились. Я не сделала снимков. Как видно, нас не заметили.

Приглашенный майор кашлянул.

– Вы действительно видели то, о чем вы нам сейчас рассказываете, и мастерски рассказываете, мадам? – спросил он.

– Так же, как вижу вас сейчас, майор. Оба мы, и я и шофер, можем указать дорогу…

– Это не у нас?.. [23]23
  То есть не во французской зоне. (Прим. автора.).


[Закрыть]– Капитан медицинской службы впервые за весь завтрак посмотрел на Анну-Марию.

– Нет, не у нас…

Анна-Мария оглядела присутствующих: она торжествовала, – значит, теперь не она одна думала о таинственных силах, о том, что незачем быть добродетельной, благородной и т. д. и т. п.

Все встали из-за стола и через большие застекленные двери столовой перешли в Wohnzimmer. Здесь находились уже упомянутые выше кресла и полки с книгами… И хотя в вазах стояли розы, а паркет был навощен до блеска, чувствовалось, что в доме живут одни мужчины: мебель была расставлена кое-как – просто сдвинута к стенам, стулья и кресла в ряд… Лотта в своем облегающем кружевном платье подавала кофе; ей помогал юнкер.

– Вы заметили, как примерно ведет себя Лотта, – сказал капитан – владелец кафе.

Все рассмеялись: юнкер чуть не опрокинул кофейник… Оба майора беседовали о немецком университете. Анна-Мария вспоминала, как Франсис сказал: «Пойдем ко мне…» Пойди она с ним, и он точно так же уехал бы, не сказав ни слова…

– Прошу извинить меня, – сказал полковник, – меня ждет генерал. Вы не останетесь у нас до завтра, Анна-Мария?

– Вы же знаете, Жако, меня ждут к обеду, вы сами все и затеяли…

– Ваш приезд настоящий праздник для нас… Постарайтесь на обратном пути снова заглянуть сюда… Господа, извинитесь за меня перед бургомистром и его коллегами; скажите, что я вызван к генералу по служебному делу. Примите их как следует, мне не хочется их обижать. Останьтесь здесь в полном составе, – возможно, от этого пострадает работа, но ведь и это тоже наша работа. Как это некстати, что я вынужден покинуть своих гостей…

– Мы поедем с вами, полковник, я хочу добраться в Ландау засветло.

Анна-Мария поднялась в свою комнату; гостиная опустела: остались лишь офицеры, поджидавшие немцев.

– По мне лучше пилить дрова, чем принимать господ муниципальных советников, – проворчал юнкер.

– Пилить дрова или сопровождать мадам Белланже, говорите правду, Люлю! – сказал лейтенант-учитель.

– А ты разве не находишь ее красивой? – отозвался Люлю.

– Есть в ней какая-то прелесть, – согласился лейтенант-учитель. – Но на мой вкус она недостаточно молода.

– Кто эта женщина? Откуда она взялась? – полюбопытствовал капитан медицинской службы.

Разговор вертелся вокруг Анны-Марии: она была близкой подругой Женни Боргез, знаете, той актрисы, да, той знаменитой актрисы, которая перед самой войной покончила жизнь самоубийством… Почему, так и осталось тайной. Существует множество версий… Несчастная любовь? Но у такой великолепной женщины!.. Слышал я, что причина – неудавшаяся роль… Но, конечно, не (роль Жанны д’Арк! Вы видели этот фильм? Правительство Даладье его запретило. Подумать только, Жанна д’Арк, запрещенная Даладье! Пикантно, не правда ли? Вот так мы и проиграли войну… Именно эта самая мадам Белланже и нашла Женни Боргез мертвой… Что, она тоже из киноактрис? Да нет, что вы… У вас допотопные представления об актрисах! Можно быть светской дамой и одновременно актрисой… Но она не актриса… Не думаю… Но актриса она или нет, от нее веет холодом… Она не умеет улыбаться… Ну, это как сказать… Во всяком случае, на вас, по-моему, трудно угодить, она потрясающе сложена, грудь… Спокойно, мальчик… На мой вкус – она неотразима: тонкая талия и высокая грудь…

Лейтенант-студент с таким грустным видом говорил о груди Анны-Марии, что все покатились со смеху…

– Что тут смешного, – сказал лейтенант-студент, – у меня прямо голова закружилась.

Черная прядь волос печально свешивалась ему на лоб. Все снова рассмеялись. Смех вызывали не его слова, а то, как он говорил все это.

– Она прелестна, – мечтательно сказал майор, – не похоже, чтобы она имела отношение к кино. К сожалению, она слишком смахивает на подруг моей матери и сестер… Порядочная женщина со всем, что в ней есть пугающего и великолепного… Я с удовольствием снова повидался бы с этой дамой, у нее что-то есть…

– Жемчуга, – сказал капитан – владелец кафе, – и к тому же настоящие, поверьте мне, такое ожерелье – целое состояние…

– А между тем она простой фоторепортер… Полковник велел мне приготовить комнату для его приятельницы-фоторепортера, которая приезжает от какого-то агентства. Ведь я здесь за хозяйку… – Все снова расхохотались, уморительный этот лейтенант-студент! – Из-за своего фоторепортера полковник ночевал под самой крышей. В связи с ее приездом он прочитал мне целую лекцию о женщинах… Как по-вашему, женщины действительно такие уж необыкновенные создания? Если я не ошибаюсь, эта мадам Белланже, та самая мадам Белланже, которую вы только что видели, во время Сопротивления творила чудеса. Не знаю, так ли она уж годится в подруги вашей матери, дорогой майор…

– В таком случае, может быть, то, что она рассказала за завтраком, правда?.. Впрочем, если это и выдумка, то удачная – она здорово досадила нашим гостям! И поделом им, хороши, нечего сказать!.. – Капитан медицинской службы громко стукнул кулаком по столу.

Когда вошла Анна-Мария с надетой через плечо лейкой, ремешок которой улегся как раз в ложбинке между грудей, мужчины уже говорили о гражданской войне… Молоденький юнкер поспешно пододвинул ей кресло.

– Хотите холодного кофе, мадам? Нет? Лотта, уберите поднос… Уберите… поднос… Никогда она не научится понимать по-французски. – Лейтенант-студент встал с кресла и сунул поднос в руки Лотты. Лотта жеманно повела плечом.

Когда бургомистр со своими сотрудниками вошел в комнату, лейтенант-студент со свесившейся на лоб прядью волос стоял посреди гостиной и лаял: он мастерски изображал Гитлера.

На хозяевах города были сюртуки еще довоенных времен: тугие воротнички, крахмальные манишки с галстуками и штиблеты на пуговицах, начищенные по-военному, до блеска. Их словно только что вытащили из нафталина из Bierstube [24]24
  Пивная (нем.).


[Закрыть], из Turnverein’a [25]25
  Союз гимнастов (нем.).


[Закрыть], из Männer Singverein’a [26]26
  Мужское хоровое общество (нем).


[Закрыть], и, глядя на них, вы вспоминали свадьбы, похороны, пот воскресных гуляний, который пахнет совсем иначе, чем трудовой пот… Грузные, тяжеловесные, одни – с усами, другие – в очках. Следом за ними вошел Рудольф, держа в широко расставленных руках огромный поднос, на котором стояли узкогорлые бутылки, похожие на журавлиные шеи, и сверкали бокалы на высоких тонких ножках.

– Рудольф мне посоветовал угостить их белым вином, – сказал Анне-Марии лейтенант-студент. Все сели. – Это новый муниципалитет, подробности опускаю, – продолжал свои объяснения лейтенант.

Рудольф с подносом обходил присутствующих. Когда-нибудь он расскажет своим внукам, как он обносил вином новых членов муниципалитета, избранных после падения Гитлера и приглашенных в гости к победителям – французским военным. Рудольф не был ни антифашистом, ни философом, он уважал власти предержащие… «Среди них находилась француженка, – будет рассказывать Рудольф, – настоящая светская дама; она взяла свой фотоаппарат и сделала несколько снимков, чтобы увековечить эти незабываемые минуты».

– Получатся неплохие фотографии тысяча девятисотого года, – сказала Анна-Мария лейтенанту-студенту. И она поблагодарила муниципальных советников за то, что они согласились ей позировать.

– Позволю себе вернуться к нашему разговору, – обратился к Анне-Марии представитель аграрной партии; он сидел рядом с ней, зажав в мужицком кулаке тонкий сверкающий бокал, – как я уже сказал, не все Nazi Weiber, не все нацистские девки сидят в тюрьме, далеко не все… Они постоянно приходят к нам, уже имея на руках ордера на квартиру… Когда несчастная девка за плитку шоколада спит с французским солдатом, это еще можно понять, но нельзя допустить, чтобы актриса получала лучшую в городе квартиру только потому, что она живет с французским офицером! К тому же и вам и нам известно, что все они – шпионки! Сейчас, когда так трудно с квартирами… Вы должны поговорить с полковником, мадам, иногда одно слово хорошенькой женщины значит больше, чем доклад целого муниципалитета…

Анна-Мария слушала его с самым серьезным видом: ей казалось, что, держи она себя менее чопорно, и представитель аграрной партии с его широким усатым лицом, изрезанным морщинами, какие бывают у тех, кто трудится на открытом воздухе, и в дождь и в солнце, что представитель аграрной партии примется за ней ухаживать. К тому же ей трудно было следить за немецкой речью.

– У коммунистов в нашем городе нет никаких шансов, – говорил другой советник с перстнем на пальце, и палец у него был такой же толстый, как у представителя аграрной партии, – лично я, в случае крайней необходимости, мог бы прийти к соглашению с монархистами, но уж никак не с коммунистами…

Один только социалист неплохо говорил по-французски. Он вспоминал Париж:

– Ах Париж! Как бы мне хотелось вновь побывать там… А что, «Меркюр де Франс» еще выходит? В Германии нет ни одной французской книги! Если вы вспомните о моей просьбе, я с наслаждением почитал бы какой-нибудь французский роман, Клода Фаррера, например…

Вошла Лотта в своем кружевном платьице; она проскользнула к Анне-Марии: машина, которую ждет Gnädige Frau, прибыла.

Машина катила по залитой горячим солнцем дороге, пролегавшей между белыми кубами вилл. В знойном мареве замок и цепь низеньких пригорков лишь смутно угадывались на горизонте. По мере приближения к городу виллы сменялись невзрачными домами, расположенными по обе стороны узких улочек. Ближе к центру машина чуть не задевала стены и тряслась на неровной мостовой средневекового города с треугольными кровлями. Перед бакалейной лавкой стояла очередь из одних женщин; они провожали машину глазами. Бегали светловолосые дети, упитанные, чистенькие. Много французов, сплошь военные. Немцы тоже военные, но в штатском, в слишком коротких зеленоватых пиджаках; они отдают честь машине с генеральскими звездами; у них нечистый цвет лица, цвет feldgrau [27]27
  Защитный цвет немецкой военной формы (нем.).


[Закрыть]. Один, двое, трое калек на костылях. Вот и та площадь с фонтаном посредине, готические буквы на высокой цветной ратуше. Все кажется Анне-Марии каким-то необычным, – может быть, это действие белого вина, да нет, дело тут не в вине.

Машина катит среди полей пшеницы, которые заполонили мак и васильки. Дорога так изрыта, что не мудрено сломать рессоры этой прекрасной машины: видно, здесь не раз проходили танки. Пока шофер в прелестной деревушке меняет колесо, Анна-Мария фотографирует ребятишек, деловито окруживших машину; ребята суетятся, серьезные и восхищенные – один катит запасное колесо, другой передает шоферу инструмент. Ребятишки чистенькие, упитанные, однако за ними, как видно, никто не присматривает: деревенские улицы безлюдны… Анна-Мария раздает ребятам шоколад, и машина вновь катит по прелестной, чистенькой, мирной Германии… Нет, бога не существует!

Но деревни попадаются все реже, все реже перемежается полями лес, он теперь тянется и тянется, захватывая все вокруг, холмы постепенно переходят в горы. Дорога петляет, петляет, петляет.

VIII

Штык и чалма часового проплывают мимо террасы, прочерчивая на фоне синего неба правильный полукруг.

Нельзя безнаказанно вписать чернокожего в пейзаж, характерный для стран, населенных белокурыми людьми. Легенды о златокудрых девушках отступают во мрак дремучих лесов. Происходит какое-то смещение понятий, все становится вверх дном.

И, уж конечно, не генерал де Шамфор мог рассеять это странное ощущение необычности; он походил на чистокровного скакуна, который дрожит и косится на безобидный клочок бумаги, чуть не встает на дыбы. Генерал, видимо, любитель монологов. С террасы ему аккомпанирует оркестр, играющий вальс Штрауса, и красивая женщина вся в белом напевает: «Wiener Blut, Wiener Blut…»

– В наши дни, – говорит генерал Анне-Марии, – венская кровь – красная кровь на мостовых Вены… Но посмотрите, какой пейзаж, мадам, он так прекрасен, что гонит прочь грусть. Посмотрите, как уютно и спокойно долине среди гор, они заслоняют ее от малейшего дуновения ветерка… Отчаяние стихает при взгляде на эти горы, на этот зеленый, дремучий лес. Посмотрите, какой золотистый свет, какие милые домики… А этот чернокожий часовой, который охраняет их, охраняет нас от них…

У марокканского солдата, разливавшего кофе, руки в белых перчатках казались огромными…

– Хотите пройтись, пока не стемнело?

Генерал и Анна-Мария спустились с холма и пошли по дороге в лес. Генерал говорил, не умолкая. Он был высок и очень смугл – настоящий сарацин, порой он скашивал глаза в сторону Анны-Марии, и взгляд его как будто делал внезапный скачок.

– Помните ли вы, мадам, как страну захлестнула волна счастья, смывавшая все на своем пути? Даже когда она отхлынула, оставались озерки радости, в которых отражалось солнце… Со времен воскресения Христова мир не знал такой радости, радости всеобщей! Все люди на земле стали братьями, детьми одной большой семьи… Вы помните, как перед этим великим счастьем повседневное отошло на задний план: насморк и смерть, барыши, солнце, вечность, придирчивый начальник, плохое перо и прибавка жалованья, дороговизна – ничто не могло омрачить сияющего горизонта… Один за всех, все за одного! Мир, о котором только мечталось, откуда навсегда вымели сор…

Солнце, без лучей, просто красный шар, отвесно садилось за горой, а тени, неверные, косые, ложились поперек пейзажа. Генерал и Анна-Мария свернули на тропинку, пролегающую между молоденькими светло-зелеными елками, такими молоденькими, что их нижние ветви еще стелились по земле, как подол широкой зеленой юбки. Затем они вошли в смешанный лес, где было уже почти совсем темно, а в воздухе стоял густой запах разогретой на солнце сосновой смолы.

– Мы здесь совсем одни, – сказал генерал. – В Германии еще нет маки. Я уверен, что вам, как и мне, знаком и лес с призраками, и тишина, готовая взорваться, и ожидание в этой тишине… Я слышал о вас, мадам, еще в то время, когда вас звали «Барышней». Мы с вами должны понимать друг друга с полуслова, ведь мы – соратники. Здесь меня окружают люди, прибывшие из Алжира и Лондона [28]28
  Между французскими войсками генерала де Голля и Жиро в Англии и Алжире, с одной стороны, и движением Сопротивления в самой Франции существовали серьезные политические противоречия.


[Закрыть]. Если бы вы знали, как трудно все время держать себя в руках! Порой мне кажется, что я опять в оккупированной Франции… А мне так хочется чувствовать себя свободным! Если б вы слышали, что они говорят о нашем Сопротивлении… Вы меня понимаете… Вы и сами, словно звук родной речи…

Генерал взял Анну-Марию под руку: стемнело, и она с трудом шла по скользкой, усыпанной хвоей земле.

– Больше того… Мне хотелось бы, чтобы для всех остальных эта речь оставалась непонятной! – с внезапной пылкостью произнес он. – Нам пора, – вот и опушка. Как ни жалко прерывать нашу беседу…

Анна-Мария подумала, что ему следовало бы сказать: «Как ни жалко прерывать мой монолог». А вдруг это все-таки была беседа? Ее не раздражало его красноречие.

– Если разрешите, – сказал генерал, – я потом поднимусь к вам в комнату.

– Как вам угодно… – сухо ответила Анна-Мария.

С минуту они шли молча. Вот и большая гостиница, где помещается штаб, белое здание, терраса, зеленеющие скаты газонов, цветы… Часовой по-прежнему ходил перед домом, воздух потемнел и стал цвета марокканской кожи, с террасы все еще струилась «Венская кровь».

– Вечером я отвезу вас в замок Н., – сказал генерал, когда они подошли к лестнице, ведущей на террасу, – здесь не осталось ни одной комфортабельной спальни… И таким образом никто не будет знать, в котором часу я вернулся.

Они поднялись на большую террасу, где офицеры и гости генерала играли в карты или беседовали, разбившись на группы… Груда фуражек на столе словно впитала в себя всю голубизну уже потемневшего неба, на женщинах были светлые платья. Оркестр играл без устали. Анна-Мария поднялась в комнату за чемоданчиком и фотоаппаратом. Комната фешенебельной гостиницы. Своего рода любопытство, а главным образом полное равнодушие помешали ей отказать генералу. Теперь приходилось уезжать. Она спустилась по лестнице, приятно пахнувшей чистотой, и, чтобы ни с кем не прощаться, вышла черным ходом. Генерал ждал ее у машины, перед гостиницей. Это напоминало бегство, похищение. Адъютант открыл дверцу, генерал сел рядом с Анной-Марией, денщик – с шофером. Машина медленно спускалась по склону, беря крутые виражи…

– Вы бросили своих гостей, – сказала Анна-Мария, – и красивых, очень красивых женщин…

– Да, – отозвался генерал, – все они красивы и добродетельны. Видите ли, я слишком хорошо знаю женщин, чтоб иметь дело с женщинами легкого поведения… Все хорошо на своем месте…