Текст книги "Анна-Мария"

Автор книги: Эльза Триоле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)

– Почему бы нам не включить опять телефон, Женни? Позвоним какому-нибудь Пьеру или Полю и пойдем…

– Ну, нет! Заранее знаю: все будут заняты, телефон не ответит…

– Разумеется, в одиннадцать часов вечера, да еще после такого дня, духоты… А может, все-таки попробуешь? Раулю Леже, например?

Я почувствовала, как у меня заколотилось сердце, вот уж не ожидала…

– Нет, вы только посмотрите!.. Позвонить Леже… Отбивает у меня поклонника и еще хочет, чтобы я сама привела его к ней.

– Я отбиваю у тебя поклонника? – У меня даже дух захватило. – Он тебе не нужен… Сколько лет он валяется у твоих ног…

Женни тихонько засмеялась:

– И подумать только, что теперь он смотрит на тебя точно так, как смотрел когда-то на меня, будто и впрямь любит. И чем убедительнее он старается быть, тем больше я убеждаюсь, что он никогда меня не любил. Мой неисправимый влюбленный теперь увивается за тобой. За тобой, моей подругой, моей сестрой, моей матерью… За тобой… Анна-Мария, разве ты не знаешь, что влюбленные, даже те, которых мы отвергли, необходимы нам, как четыре стены, как крыша над головой, как хлеб насущный… Да, кстати, о четырех стенах: ты заметила, до чего они враждебны нам сегодня?

Ах, мне было не до четырех стен!

– Женни! Я огорчила тебя! Ты сердишься? Уверяю тебя, он за мной вовсе не ухаживает, уверяю тебя, я никогда, никогда не думаю о нем… Я же старая женщина…

Женни засмеялась не очень весело:

– Старая? Да тебе нет и шестнадцати, тебе двенадцать! Ты нарочно сделала себе такую прическу, чтобы поиграть во взрослую. Ты еще совсем девочка, лакомый кусочек для пожилых мужчин!.. Маленькие груди… Невинность… Да полно тебе… Не дури! На что мне Рауль! Я просто хотела сказать, что вчера на обеде я сидела между ним и Д.; Рауль говорил только о тебе, а Д. лишь о Вере, которая будет играть главную роль в его пьесе… На твою и Верину долю выпали взгляды и улыбки, а на мою – спины… В мире остались только спины.

Надо же придумать такую чушь! Д., Рауль, которые молятся на Женни… Я поднялась:

– Пора спать. Тебе остается лишь одно: пойти жить к сторожу. А я иду спать.

– Воля ваша, мадам, – не шелохнувшись, проговорила Женни, – я прекрасно знаю, что подохну в больнице, всеми забытая. Впрочем, лучше в больнице, там, по крайней мере, никто не ждет от тебя благодарности. Особенно когда не за что благодарить… Пока дозовешься сиделки, пока допросишься стакана воды, успеешь десять раз отправиться на тот свет! Такова жизнь!

– Иду спать…

Я ушла в свою комнату. Через четверть часа до меня донесся грохот – хлопнула входная дверь, хлопнула со страшной силой.

На следующий день я наконец получила письмо от Франсуа: он сообщал, что по случаю разразившейся эпидемии должен объездить Острова и поэтому уехать на следующем пароходе, как мы условились, ему не удастся. Я знала, что он лжет, что после моего отъезда он перебрался к Мишели, я догадалась бы об этом и сама, без Одетты… Прочитав письмо, Женни обняла меня и сказала: «Никто никого не любит, ты ведь сама это прекрасно знаешь…» Я корила себя, зачем согласилась уехать первой, зачем оставила Лилетту и Жоржа! Целый день я плакала, Женни и Раймонда не отходили от меня и всячески утешали. Ждать, когда ему заблагорассудится приехать!.. Ужасно… такая даль и никакой возможности узнать, что он задумал…

Но я постаралась взять себя в руки, хотя бы из чувства собственного достоинства.

Дни и вечера шли своей чередой. Только теперь Женни чаще уходила одна, без меня. Она встречалась со своим продюсером, речь шла о новом фильме. Приближалась премьера «Жанны д’Арк». Пресса определенного направления продолжала бешеную травлю… Кем она оплачивалась? Что это? Соперничество, месть, политика? Но все это, казалось, мало беспокоило Женни, хотя дело приняло такой оборот, что вполне можно было ожидать срыва премьеры. Лишь изредка Женни роняла: «Не понимаю…» Мария поджимала губы.

Сидя с нами, со своими старыми друзьями, Женни мало разговаривала, видимо целиком поглощенная вязанием… А когда уходила, то возвращалась поздно. Мы ждали ее, беседа не умолкала, но вот появлялась Женни и происходило то, что бывает на сцене, когда вносят свечу: вдруг, вопреки всякому правдоподобию, становится светло, как днем. Нам не нравились ее отлучки, она почти всегда возвращалась печальная, молчаливая, в такие вечера она много пила и курила сигарету за сигаретой.

Вот уже второй раз я застаю ее в ванной перед зеркалом, неподвижную, мрачную. По пояс голая, она сжимает рукой левую грудь и смотрит прямо в глаза своему отражению. В первый раз это показалось мне настолько странным, что у меня помимо воли вырвалось:

– Что ты делаешь?

– Ничего… – ответила она и надела рубашку. Но ее что-то мучило, я прекрасно это видела. И во второй раз я застала ее в той же позе… Но я не стала задавать вопросов. Я должна относиться к ней бережно, хватит того, что ее сердят и утомляют чужие люди. Никто не умеет дружески подойти к ней, будто нарочно, будто никто ее не жалеет…

В тот вечер я почувствовала, что добром дело не кончится. Но расскажу все по порядку, иначе будет не понятно.

Целое утро я бегала по магазинам и, так как запаздывала домой, решила позавтракать в универмаге «Труа Картье». Я люблю время от времени зайти в ресторан вроде «Труа Картье», где все, как на картинках элегантного дамского журнала: изящно накрытый стол, кружева и тонкий цветной фарфор, официантка в маленьком передничке и плоеной наколке, сандвичи – все красиво, все как полагается. И болтовня женщин тоже под стать тому, что печатается в таких журналах: все они, несомненно, прекрасные хозяйки, и дом у них поставлен на такую же ногу, как «Труа Картье» – вышколенные горничные, безупречная сервировка. Побывав среди этих дам, я возвращалась домой успокоенная, умиротворенная, ведь они безошибочно знают, в чем истина, и какое бы то ни было сомнение в их обществе казалось неуместным.

Поэтому атмосфера будуара Женни поразила меня, словно удар в грудь, словно чересчур сильный запах. На низеньком столике – несколько стаканов и кофейных чашек, в пепельницах – горки окурков, все стулья сдвинуты с мест. Но гости уже разошлись. В будуаре находились лишь Женни и… Жан-Жан, брат Женни! Я чуть было не бросилась ему на шею, но он церемонно поцеловал мне руку… Жан-Жан!

Он стоял перед картиной Гойи и казался вписанным в ее золотую раму; лицо у него было какое-то темное, одутловатое, под глазами мешки. В первую минуту я отметила лишь происшедшие в нем перемены и только потом увидела, что у него все тот же правильный нос с трепещущими ноздрями, тот же прекрасный лоб, волосы цвета воронова крыла, тот же бесподобно очерченный рот… Да, брат Женни был все еще хорош собой! Сама она откинулась в кресле, по спинке, как змеи вкруг головы Медузы, рассыпались пряди волос, рука, эта прелестная рука… опять прижата к левой груди… Камилла Боргез и ее муж произвели на свет красивых детей!

Я сразу поняла, что Женни и Жан-Жан ссорятся.

– …а мне все равно, – говорила Женни, – что твоя супруга тебе изменяет, ну и прекрасно, но она спит с немцем из «великой Германии», и тут уж не до смеха… Вдобавок он обходится тебе дорого, и ты вынужден растрачивать казенные деньги, а это уж из рук вон плохо!.. Что ты думаешь об этой истории, Анна-Мария?

О боже, как все сложно на свете!.. Я не видела Жан-Жана, наверное, лет пятнадцать, и теперь сразу, с места в карьер, мне приходится вмешиваться в его жизнь, да еще в какую жизнь! Что я думаю об этой истории… Жан-Жан курил, стоя перед картиной Гойи, словно вписанный в ее золотую раму.

– Не дам я тебе денег, – продолжала Женни, – и не потому, что у меня их нет, мне их девать некуда!.. Но я не одобряю твоего поведения, и мне тебя не жаль. К тому же ты еще и врешь…

Как дрожали руки Жан-Жана! Я не могла этого видеть. Наконец-то я услышала его голос, – до сих пор Жан-Жан не произнес ни слова, даже когда здоровался со мной.

– Я не вру. Я растратил казенные деньги, все равно на что, но…

– Я не желаю пополнять кассу нацистов, – сказала Женни, – любовник твоей жены – нацист. Вы вымогаете у меня деньги на какое-то грязное дело.

– Вовсе не вымогаем… А впрочем, денег у тебя и без того слишком много для коммунистки…

– Убирайся… – Женни не изменила позы, она все так же сидела, откинувшись на спинку кресла… – убирайся… – повторила она очень тихо.

Жан-Жан сунул дрожащую руку в задний карман, но вынул оттуда не револьвер, а обыкновенный портсигар:

– Что – слово «коммунистка» оскорбляет тебя?

– Убирайся… – повторила Женни, сидя все так же неподвижно, и казалось, только волосы ее извивались, как змеи. Но Жан-Жан и не думал уходить, наоборот, он вплотную приблизился к сестре.

– Женни, – произнес он, – умоляю тебя…

Я была бы рада сбежать, но меня словно пригвоздили к стулу.

– Анна-Мария, – обратился ко мне Жан-Жан, – скажи Женни… Слушай, Женни, мне придется…

– Мне все равно, – Женни встала и позвонила, – мне все равно, можешь стреляться… Раймонда, скажи Марии, пусть выдаст Жан-Жану сколько ему нужно… Жан-Жан, Раймонда проводит тебя в контору.

Жан-Жан тяжело опустился на диван, казалось, ноги не держали его больше.

– Сто тысяч… – пробормотал он. В глазах у него стояли слезы. – Женни, что у тебя общего с ними? Война не за горами, ты не представляешь себе, как немцы сильны, они непобедимы… Юдео-марксизм обречен на гибель. Твое место среди нас!

– Бедный мальчик! – Женни стояла, чуть наклонив голову, и пристально смотрела на него. Иной раз она принимает такие позы, что хочется крикнуть: «Только не шевелись!» – хочется запечатлеть в памяти эту гармонию. Женни вышла из комнаты, не попрощавшись с Жан-Жаном. Он вытер пальцы белоснежным платком, два-три раза повернул перстень с печаткой (с каких это пор семья Боргез получила право на герб с короной?) и поднялся.

– Вечно они ссорятся, – заметила Раймонда, – неужели ты не можешь оставить сестру в покое? Жена, что ли, настраивает тебя против Женни? Когда вы были маленькими, Женни не раз задавала тебе взбучку, надо бы тебя еще раз хорошенько отколотить, чтобы ты не приставал к ней… Мало вам тех денег, что вы у нее вытягиваете…

– Ухожу, старушка, ухожу… Извини, Анна-Мария… Ты ничуть не изменилась, все такая же красивая, благоразумная девочка. Позвони нам, жена будет счастлива с тобой познакомиться…

Боже, до чего тяжело!

Когда я вошла к Женни, она ходила из угла в угол и разговаривала сама с собой. Она не обратила на меня внимания, казалось, она репетирует роль. Я забралась с ногами на кресло. Да, по-видимому, новая роль… Слова любви, вечные слова, избитые, но единственные, имеющие право на существование, единственно настоящие, весомые, нужные, нетленные слова. Но вот Женни умолкла.

– Что это?

– Шекспир. По сравнению с ним все остальное – вода… Это самое человечное из всего, что создано… Мне никогда не играть Джульетту на сцене, поэтому я люблю играть ее для себя… Ну как, Анна-Мария, хорош мой братец? Я повсюду твержу, что во всем виновата его жена, но, между нами говоря, с какой женой человек живет – такую и заслуживает. Не знаю, на что пойдут мои деньги, я думала, немцы щедрее. Мария, а она всегда все знает, рассказала мне, что завтракала как-то в Версале с одним из своих поклонников и встретила в ресторане «Трианон» Жан-Жана. Он пришел туда совсем один! Отправиться завтракать в «Трианон» в одиночестве все равно что обедать в смокинге у себя дома, без гостей. У него машина – роскошнейший «мерседес»… Откуда все это берется?

– Насколько я поняла, из государственной казны.

Женни бросилась ко мне, она смеялась, покрывала меня поцелуями…

– Анна-Мария, ты даже себе не представляешь, какая ты забавная! Ты становишься циником! В жизни не видела ничего милее!

Мне с трудом удалось ее утихомирить. Наконец она успокоилась, вытерла выступившие от смеха слезы.

– Но тебя все еще легко поймать на удочку, – сказала она, – ты думаешь, что он растратил казенные деньги, а я не верю. Он придумал эту небылицу, чтобы выудить у меня побольше; должно быть, наобещал – хотел пустить пыль в глаза, а выполнить обещание не сумел. А может быть, действительно прикарманил деньги, да только не служебные. Он настолько же глуп, насколько красив. Братец мой никак не может примириться со своим положением рядового чиновника; честолюбие толкает его бог знает на что… Ты слышала, как он сказал: «Они непобедимы…» Прислуживается к непобедимым!

Но тут уже я не могла следовать за ее мыслью. В разговорах парижан всегда наступает момент, когда я перестаю что-либо понимать. Сидя перед зеркалом, Женни приглаживала волосы щеткой, пудрилась, красила губы… пульверизатор сеял мельчайший ароматный дождь.

– Я не всегда выдерживаю характер, ведь это все же Жан-Жан, мой старший брат. Мадам Сюзанна запаздывает, она придет примерять мне уйму вещей… Хочешь присутствовать при этом тяжком испытании?

Она сняла платье. Потом спустила рубашку до пояса и подошла ко мне. На лице у нее появилось странное, незнакомое мне выражение, обнаженное выражение, иного определения не подыщу.

– Дай руку… – Женни взяла мою руку и приложила ее к своей левой груди. – Потрогай…

Я держала в руке ее грудь, такую маленькую, такую теплую, нежную…

– Ничего не нащупываешь вот здесь?

Действительно, под пальцами перекатывалось что-то твердое, словно припухшая железка.

– Не пойду к врачу, не хочу знать, что у меня рак.

Женни натянула рубашку. Во мне все похолодело от ужаса, с трудом шевеля помертвевшими губами, я произнесла:

– Не выдумывай…

– Сперва была лишь чуть увеличенная железка, а теперь опухоль… – Она снова положила руку на грудь… – Мне не больно… Не пойду к врачу… Ну, кончено, хватит… Смотри, я больше не думаю об этом, совсем не думаю.

Она сняла руку с груди и улыбнулась; теперь я не видела ни ее глаз, ни губ, ни даже волос, только эту улыбку. В дверь постучались: вошла мадам Сюзанна с кучей картонок.

Больше Женни не говорила о своей тревоге; раза два я пыталась ее расспросить, но в ответ она с таким удивлением роняла: «О чем это ты?», что я стала сомневаться, уж не приснилось ли мне все это. Страшный сон: зарубцевавшаяся рана на месте груди, чудовищно!.. Ампутация груди… ампутация… слово-то какое! Но в конце концов я отделалась от этого кошмара, от этих страшных мыслей. Как раз сейчас Женни особенно хороша, мадам Сюзанна творит чудеса, но мадам Сюзанна, это, так сказать, лишь вспомогательное средство… У Женни железный характер, огромная сила воли… Но вообще не знаю, что и думать о ней, – с одной стороны, такая сила, а с другой…

С ума сходить из-за пропавшего письма! В один прекрасный день я застала ее посреди спальни, где все было перевернуто вверх дном. Мебель не на своем месте, ящики старинного секретера, в котором Женни хранила свои бумаги, выдвинуты или совсем вынуты. Растрепанная Раймонда заглядывала под кушетку:

– Ведь это не впервые, Женни. Просто ты не умеешь искать…

– А раз ты умеешь, то почему до сих пор не нашла!

И она опрокинула целый ящик с письмами… Тихие зеленые воды комнаты грозно всколыхнулись: у Женни пропало письмо.

– Не теряла я его, оно само исчезло! За всю жизнь мне понадобилось одно-единственное письмо, и то как сквозь землю провалилось!

– Да что это за письмо?

– Не твое дело! Достаточно тебе знать, что оно в конверте, голубом конверте с французской маркой, – адрес написан крупным почерком…

Я не собиралась искать, меня ждал Рауль Леже, он обещал повести меня к одному своему приятелю, который уезжал на Острова: я хотела послать с ним весточку и подарки детям.

– Конечно, свидание с Раулем для тебя важнее письма, от которого зависит вся моя жизнь!

– Ты же не говорила, что от него зависит твоя жизнь!

Вращающаяся этажерка с книгами стремительно завертелась под рукой Женни.

– Убирайтесь отсюда все! – крикнула она и с размаху опустилась на пол, потом, выхватив наудачу из стоявшего возле нее ящика какое-то письмо, углубилась в чтение. Раймонда вышла вслед за мной. В коридоре я тихонько спросила:

– Что это за письмо?

– Ей дали его на хранение, – зашептала Раймонда, – но дело не в этом: она заметила, что кто-то роется в ее ящиках… у нее уже дважды пропадали ключи… Помяните мое слово, мадемуазель Анна-Мария, это дело рук Марии. А Женни расшумелась, ты, говорит, не заботишься обо мне, никто, говорит, меня не любит…

– Бедная Женни, – сказал Рауль Леже, – у нее удивительное, редкое мужество, но нельзя же постоянно жить на сквозняке. Мне так хочется крепко ее обнять… Натянув на голову одеяло, прижавшись щекой к щеке… Может быть, в моих объятиях или в объятиях другого любящего ее человека…

Как же он ее любит!

Когда я вернулась, в комнате Женни был все тот же хаос. Женни сидела за большим столом и перечитывала письма, уложенные перед ней аккуратными пачками. Она подняла глаза и взглянула на меня невидящим взором.

– Старые письма, – сказала она, словно это нуждалось в пояснении, и добавила, – любовные… Все подряд лживые. Даже смешно. Любовники – те же фальшивомонетчики. Один-единственный не предал, да и тот умер. Не от любви. А так, своей смертью.

– А сама ты постоянна в любви?

Откуда у нее такая требовательность к другим? Если бы она умела любить по-настоящему, разве было бы у нее столько любовников?

– Ты права, – мягко ответила Женни, так мягко, что мне сделалось страшно, – в том-то и горе! Но глядеть на это, – она показала на письма, – без огней рампы… Бутафория! Как только можно было поверить, хоть на минуту…

– Слава богу, что хоть можно было поверить!

Женни поднялась. Когда она встает, меня всегда поражает ее рост. И красота.

– Если хочешь знать, образец мудрости – это порядочная женщина, вроде тебя, просто порядочная женщина, – сказала она. – Ты мудра, как… как не знаю что… как вот этот зажженный в камине огонь, как мебель серийного производства… как наваристый суп… как крестьянин перед лицом земли и смерти… А люди, вроде меня, никогда не довольствуются готовым решением!.. Самая практичная вещь – буфет, и что можно противопоставить смерти, кроме смирения…

– Нашла ты письмо?

– Нет… У меня его выкрали, а вместе с ним, возможно, выкрали и другие бумаги. Рано или поздно обнаружится… – Она осмотрелась вокруг. – Надо мне самой все убрать, иначе я потом ничего не найду. С ума сойти! А на улице так хорошо!.. Уберу ночью.

Она перешагнула через разбросанные по ковру письма, зажгла свет над трехстворчатым зеркалом: от хрусталя и металла, расставленного на фаянсовом столике, брызнули искры, затмевая рассеянный дневной свет. Назойливо, как всегда, зазвонил телефон.

– Ответь, пожалуйста…

Я сняла трубку: «Мадемуазель Женни Боргез?» – «Нет. Кто ее спрашивает?» Послышался слащавый голос: «Мое имя ничего не скажет мадемуазель Боргез, мне сообщил ее телефон Люсьен. Передайте, пожалуйста, что речь идет об одном предложении со стороны УФА…» [13]13
  УФА – одна из крупнейших немецких кинематографических фирм.


[Закрыть]. Я была уже достаточно умудрена: «Позвоните, пожалуйста, завтра ее секретарю».

– Это УФА, – сказала я, положив трубку. – Люсьен дал им номер твоего личного телефона.

– Никогда не упустит случая похвастаться нашими отношениями… а может быть, ему предложили комиссионные, чтобы он добился моего согласия… Они меня преследуют, представители УФА. А я ни за что, даже щипцами, не дотронусь до их миллионов…

Я не стала выяснять, почему она не хочет до них дотронуться: такие дела слишком для меня сложны. Женни провела по лицу громадной белой пуховкой; я просто не решилась бы купить пуховку таких размеров!

– Я скоро поссорюсь со всем светом и так уже рассорилась с доброй половиной! – сказала Женни. Она смеялась! – Соедини меня, пожалуйста, с Люсьеном. А я тем временем оденусь. Сегодня вечером мы выезжаем, в таких случаях он не подводит: еще бы, торжественный прием… Он любит показываться со мной на людях…

Я позвонила. Потом уселась поглубже в кресло. Я думала о детях: Лилетте, пожалуй, еще рановато носить сумочку, которую я ей послала, а Жорж, конечно, тут же потеряет эту прекрасную авторучку… Я писала Франсуа, взвешивая каждое слово… Я так благодарна Раулю за то, что он помог мне сократить расстояние, отделяющее меня от семьи. Для его друга-художника путешествие на Острова – это дорога в рай. Повидавшись с ним, мы зашли в бар: играла музыка, и Рауль опять рассказывал, как умеет рассказывать только он один…

Женни надела длинное, совершенно золотое платье, которое очень шло к ее смуглой коже… Девочка моя золотая! Я попрощалась с ней и отправилась к себе. Мне хотелось есть, а еще больше спать.

На столе ждал холодный ужин, кровать была постелена. Никогда меня так не баловали, а все Женни! – подумала я. Скольким я ей обязана! И то, что я не одинока в такое тяжелое для меня время – тоже заслуга Женни.

Как-то вечером она привела с собой целую ораву… Расставили столы для покера. Когда я уходила спать, игра была в самом разгаре. Утром, войдя в гостиную, я чуть не вскрикнула: комната тонула в облаках табачного дыма, они все еще играли! Женни поднялась: она выглядела несколько утомленной, впервые я заметила на ее безупречно гладком, словно из бронзы отлитом, лице морщинки вокруг покрасневших глаз. «Баста!» – объявила она, и игроки встали из-за стола. Я решила подождать ее в будуаре. Вскоре Женни туда пришла.

– Проигралась в пух и прах, – объявила она, – на эти деньги, как говорится в таких случаях, могли бы прожить целый год несколько семей! Странно, при встрече с бедными людьми мне делается стыдно и хочется тоже быть бедной, а при встрече с богатыми я, при всей своей ненависти к ним, хочу быть богаче их, и мне опять-таки стыдно… Иду спать. Анна-Мария, будь другом, сходи к Жако и попроси его сообщить Картье, что я не возьму выбранный мной изумруд, пусть он как-нибудь уладит это дело. А я иду спать.

Итак, пришлось мне отправиться к Жако.

Он жил неподалеку от бульвара Барбес, под самой крышей высокого дома; угол двух верхних этажей был застеклен. Я поднималась все выше и выше по каменной лестнице с грязными, стертыми ступенями. Здесь находились оптовые склады:

 
                                 БАСОННАЯ ТОРГОВЛЯ… ФЕТР…
                                       ВХОДИТЬ БЕЗ ЗВОНКА…
 

На площадке пятого этажа, в простенке между окнами, висели увеличенные фотографии: сквозь мутные, засиженные мухами стекла смотрели мальчуган в матроске, женщина в испанском костюме и усатый мужчина. На шестом этаже, как раз над студией фотографа, висела дощечка: «Жак Вуарон, работа на дому».

Открыл мне сам Жако, в белом халате, с щипчиками в руках. Мой приход, видимо, страшно смутил его, он быстро сбросил халат, распахнул передо мной двери и ввел меня в довольно просторную мастерскую со стеклянным потолком, задрапированным черными раздвижными шторами в сборку, какие бывали в прежние времена у фотографов. Жако объяснил, что раньше тут действительно помещалась фотография, поэтому здесь шторы. Я подошла поближе к застекленному углу мастерской, который заметила еще с улицы, но вдруг у меня закружилась голова, я вскрикнула, и Жако поспешно оттащил меня прочь, словно от края пропасти. Он провел меня в соседнюю комнату. «Извините, – сказал он, – это моя спальня».

Здесь стояла по-девичьи узкая белая кровать и вешалка для платья; выложенный красными плитками пол блестел чистотой, как и вся комната. Стены были почти сплошь увешаны небольшими, пришпиленными кнопками гуашами, и поэтому тут преобладало два тона – белый с просинью и коричневый.

Над камином висела гуашь больших размеров, длинная и узкая. Я подошла ближе, чтобы рассмотреть ее: то была тайная вечеря. В середине, разведя руки, – Иисус Христос, а рядом с ним святой Иоанн, и в святом Иоанне я узнала Женни… Справа от тайной вечери висела другая небольшая гуашь: неубранная постель, стол и таз, окно, а перед окном – женщина в рубашке с козлиными копытцами вместо ступней: опять Женни. Слева от тайной вечери – газовый рожок, скамейка, женщина с обнаженной грудью, склонившаяся над младенцем, лежащим у нее на коленях: снова Женни… Со всех сторон на меня смотрела Женни, до жути похожая. Настоящий иконостас Женни.

– Как вы можете жить среди всего этого? – Я отвела глаза от картин, мне хотелось найти хоть что-нибудь, что не было бы Женни.

– Я не могу иначе… – ответил Жако. – Садитесь, Анна-Мария, сейчас будем пить чай. – Он суетился возле газовой плитки. – Я пытался, – продолжал он, – жил с одной женщиной, очаровательной, умной, прелестной; она сделала все, чтобы мне помочь… Не могу жить без Женни. Навязчивая идея, неотступная: Женни! Драгоценности выходят из-под моих рук красивыми лишь потому, что я мысленно делаю их для Женни, на улицу меня гонит только надежда встретить Женни. В кино я хожу, одержимый одним желанием – без конца смотреть на Женни… Она недосягаема! И не оттого, что она – Женни Боргез, а я – ремесленник, а потому, что ей нравятся мужчины типа Люсьена! Женни любит Люсьена! Наше божество любит Люсьена!

Я ничем не могла помочь ему. Он был прав.

– Женни не любит Люсьена… – сказала я ему на прощанье. – Никто никого не любит. И ничего это не меняет.

Грязная лестница показалась мне бесконечной. Я спускалась в ад.

Не думала я, что это сравнение окажется таким верным. Мне предстояло пережить поистине недобрый день. Не успела я войти к себе в комнату, как явилась Раймонда и обрушила на меня лавину дурных новостей: Женни застала свою горничную, когда та подсматривала в замочную скважину ванной, и тут же уволила ее. Выпроваживая горничную, Раймонда заметила, что ее пожитки значительно приумножились. Раймонда позвала Марию. Не обошлось без криков и брани. В конце концов горничную заставили распаковать чемоданы и узлы и обнаружили там платья и белье Женни, а также простыни, скатерти и серебряные ложечки. А тут еще не вовремя привезли уголь, и дело едва не дошло до драки: консьержка как раз вымыла лестницу и набросилась на угольщиков, а те – здоровенные парни – чуть ее не избили.

Я прошла к Женни. Она только что положила телефонную трубку. Повернулась ко мне: в глазах застыла мука…

– Он отказался уехать со мной… – сказала она. – Я надеялась, что несколько дней, проведенных вместе…

Непостижимо! И это говорит Женни, Женни с ее неповторимым лицом, с внешностью, которая потрясает каждого! Женни, которая заставляет толпы людей смеяться и плакать, Женни – гордость страны, моя Женни! Но дело обстояло именно так. Женни была как в лихорадке, возбужденная, горячая, вся в поту. Правда, стояла тропическая жара, да и выпила она, как видно, немало, судя по бутылке виски, которую я заметила возле телефона.

– Забудем об этом, – сказала она, стараясь унять дрожь. – Хочешь, погуляем? Дождь перестал…

Проходя мимо консьержки, обычно безмолвно-почтительной, мы услышали, как она пробормотала нам вслед что-то о миллионерах, которые не только не сочувствуют бедным людям, а еще позволяют себе подозревать несчастных горничных. Женни обернулась и спросила: «Что вы сказали, мадам? Повторите!» Консьержка быстро юркнула в привратницкую.

Рука об руку мы спустились по лестницам Трокадеро к Сене. Какая нежданная радость – эта широкая перспектива, открывшаяся вдруг за старым зданием Трокадеро!

– Я устала от бессонной ночи, – сказала Женни, – карты, табачный дым, никак не могла уснуть… Вот уже тридцать шесть часов подряд длится этот день, он начался вчера утром… Никогда я еще не чувствовала себя такой разбитой. – Она помолчала с минуту. – В Комеди появилась сегодня новая статья: «Легендарная Женни Боргез в личной жизни особа далеко небезупречная…» В Комеди… – задумчиво повторила Женни, – а ведь Комеди не из тех газет, которые занимаются шантажом… Не занимается она также и политикой… Почему же и они ввязываются в это дело? Видно, просто вошло в привычку смешивать меня с грязью, каждый рад вылить на меня ведро помоев. Друзья-приятели всегда не прочь растоптать человека, превосходство которого они чувствуют… Страсть разрушения… Самый разудалый танец – танец со скальпами… Что бы там ни говорили, а Жанна д’Арк лучшая моя роль. Не подать ли мне на них в суд за клевету? Как ты думаешь?

Как я думаю? Все это чудовищно! Но жизнь ничему меня не научила, я не знаю, что требуется делать в таких случаях, не знаю, как постоять за себя…

– Звонила я Пальчику, – продолжала Женни, – он уже двадцать раз обещал мне помочь. Но что-то ему, видимо, мешает… Ползает у моих ног, а врагов себе наживать из-за меня не хочет. Дело не в благодарности, не в том, что я вытащила его из грязи, познакомила со всем Парижем, дала ему ремесло в руки, устроила на то место, которое он сейчас занимает, – но, хотя бы просто из рыцарских чувств, должен же мужчина не размышляя дать пощечину тому, кто оскорбляет женщину…

Я попыталась перевести разговор на другую тему.

– Ах да, – вспомнила Женни, – изумруд… Совсем забыла, день такой бесконечно длинный… Ну, что же тебе ответил Жако?

Я рассказала ей о своем визите и о том тяжелом впечатлении, которое произвел на меня Жако. Этот одержимый способен наложить на себя руки… Если в жизни нет ничего, кроме несчастной любви…

– Несчастная любовь! – взорвалась вдруг Женни. – Скажите пожалуйста! А у меня – счастливая любовь? Разве я стреляюсь из-за такого пустяка? Разве я не живу, не работаю по мере сил, как все люди? Я люблю все, люблю всех… А что я получаю взамен? Ненависть женщин, низменные восторги мужчин и вероломную публику, которую потерять легче, чем завоевать… Жако не кричал и не плакал, когда та девочка по его вине выбросилась из окна его же комнаты. Об этом он позабыл тебе рассказать! Если Жако покончит с собой, если он покинет меня, он совершит предательство… Ну что ж, одним предателем больше… Я – чудовище, а вы все? Что вы понимаете в любви, в дружбе?

Бедная моя Женни, ты оказалась права, мы не умели любить тебя…

На авеню де Сюфрен были расклеены огромные афиши с портретом Женни, лицо в рамке прямых волос, глаза, пристально устремленные на прохожих… Даже на этих грубо намалеванных афишах у нее необыкновенные черты лица, проникающий в душу взгляд. Аллеи Марсова поля кишели людьми – дети, няньки, солдаты, иностранцы с фотоаппаратами… Вокруг Эйфелевой башни, словно заплутавшись в ее кружевах, витал еще дух выставки, ярмарки…

– Если хочешь знать самую настоящую правду, – совершенно спокойно сказала Женни. – Люсьен мне так же безразличен, как вон тот солдатик… Кажется, он влюбился в молоденькую актрису… Что ж, если я имею право на плохой вкус, почему лишать других этого права?

Снова пошел дождь, мы повернули обратно.

В большой гостиной, на столе, стояла огромная, совершенно круглая корзина цветов. «Какая большая, – рассеянно заметила Женни, – точно спасательный круг…» Бросив на стол возле цветов перчатки и сумочку, она направилась к себе. А я пошла за ней, мне не хотелось оставлять ее одну. Взяв в руки первую попавшуюся книгу, я села в уголок. Шаги Женни в ванной, потом полилась вода… И больше ни звука… Тогда, прихватив книгу, я отправилась к себе переодеться к обеду.