Текст книги "Анна-Мария"

Автор книги: Эльза Триоле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

– А сторожа сменились, – заметил Селестен.

Человек, стоявший в конце прохода, по другую сторону крепостной стены, казался совсем крошечным – черная муха на фоне светлых камней, синего неба, деревьев, которые росли в кольце стен, словно на дне огромного сосуда.

– Желаете осмотреть? – спросил сторож. – Хорошо, хорошо… раз вы сами все знаете… что ж, погуляйте…

В центре, за вторым кольцом стен, стоял монастырь, – вернее, бывший монастырь святого Андрея, за его громадой виднелись лишь верхушки гигантских сосен и кипарисов. Все здесь, кроме этого бывшего монастыря, сплошные руины. Руины великолепные, как естественная смерть, как останки мирно почивших людей, которых еще не предали земле, а не как страшные трупы замученных, погибших от пыток, от голода. Руины – неотъемлемая часть пейзажа, его красоты, его истории… Анна-Мария и Селестен шли по тропинке между монастырской стеной и живописными развалинами, где когда-то пролегала улица. Тропинка привела их к невысокой стене; крепость здесь защищал крутой обрыв, и внезапно, словно распахнули окно, перед ними возникла необъятная равнина. Они очутились на задворках крепости – ни башен, ни украшений, а вместо двора – необъятная равнина, которая как будто ждала небесных видений. Наверное, их разогнал вместе с облаками этот свирепый ветер. Вот дорога, по ней обходили дозором монастырские владения, а дальше, на пригорке, часовня…

– Странно, – проговорил Селестен, – когда-то здесь пахло душистыми травами, мятой… Последний раз я был здесь зимой, на рождество… А сегодня ничем не пахнет!

Селестен быстро спускался с небольшого пригорка. Анна-Мария шла за ним. Среди этих монументальных стен, под куполом синего неба с зубчатым краем, она чувствовала себя как в окружении, в плену. Ветер подгонял их, толкая в спину. Рядом с темной, косматой, растерзанной зеленью громада камней казалась совсем светлой… Тропинка, каменные ступеньки… Селестен и Анна-Мария снова очутились у въезда в крепость. У самого основания башни, той, что справа, дверца – как мышиная лазейка, – подпертая камнем, чтобы не закрывалась. Они вошли в обширный сводчатый зал, где без этой двери было бы совсем темно. Высокие своды спускались к бойницам, служившим также и окнами; они, как тонкие восковые свечи, едва освещали своды, стены, каменные плиты пола, камин – все из того же беспощадного камня. Почему камень, когда его много, наводит такую тоску? Отсюда, с правой стороны уходила вверх узкая винтовая лестница.

– Поднимемся, – сказал Селестен.

Этаж, еще один, и еще один… Холодный, влажный камень стены, маленькая площадка, дверь.

– Мы пришли, – сказал Селестен, толкая приоткрытую дверь. – Почему здесь такая темень? Прежде тут не было так темно…

На стене, под самым потолком – узкие полоски света. Постепенно глаз привыкает: каменный мешок – не то камера, не то келья. Каменные стены… Можно угадать то место, где было вмуровано железное кольцо…

– Окно заколочено досками… Даже нельзя прочесть надписей на стенах, – негромко сказал Селестен… – «Он пришел, верный своему обету, поклониться сим святым местам…» Темно… Зачем заколотили окно?

Анна-Мария стремительно вышла и стала спускаться по лестнице, следом за ней – Селестен. Должно быть, солнце спряталось за тучи: по камням большого зала пробежала тень. В ту самую минуту, когда Анна-Мария направилась к выходу, дверь вдруг вздрогнула и с неистовым грохотом захлопнулась со всего размаху. Селестен быстро подошел к Анне-Марии, толкнул дверь: она не поддалась.

– Мы заперты, – сказал он.

В зале стало совсем темно… Анна-Мария тоже попробовала толкнуть дверь: заперты крепко-накрепко…

– Кто-то убрал камень, – проговорила Анна-Мария.

– Не фантазируйте! Это мистраль, он сегодня разгулялся.

– Как же нам быть?

Селестен принялся барабанить в дверь и закричал:

– Сторож!

За стуком не было слышно, идут ли на помощь… Селестен перестал стучать, прислушался: нет, за дверью – никого: только ветер да руины. Он снова принялся колотить в дверь. Камень был тяжелым, могила огромной.

– Зажгите спичку, попробую взломать замок.

Вот он, замок, добротный, железный замок со скважиной, рассчитанной на ключ, толщиной с кочергу. Селестен снова забарабанил в дверь. Потом они принялись искать в полумраке, не найдется ли чего-нибудь, что могло бы послужить им отмычкой. Но в большом зале было пусто – величественная, торжественная пустота. Наконец, пошарив в камине, Селестен нашел ржавый гвоздь и камень. Анна-Мария чиркала спичками. Селестен камнем вгонял гвоздь между замком и наличником… и – о чудо! – язычок, медленно, словно нехотя, вдвинулся обратно в замок! Селестен толкнул дверь, она открылась, но не сразу, точно цеплялась за что-то.

– Осмотрели? – приветливо спросил сторож, идя им навстречу.

– Нет, поклонились святым местам… Вы что, не слышали моего стука и криков? Дверь захлопнулась. Неужели вы нас не слышали?

– Конечно нет, мосье! Ваша дама, должно быть, очень напугалась.

– Кто же убрал камень?

Сторож с минуту помолчал и только потом ответил:

– Что-то здесь творится неладное, мосье. Вчера моей жене пришлось закопать в землю шесть отравленных кроликов. Кто-то облил мне кислотой грядку салата… Если так будет продолжаться, попрошу перевести меня отсюда.

– Неладное!.. – повторил за ним Селестен. – А почему заколотили досками окно верхней кельи?

– Какой кельи? Я здесь недавно… Может быть, там помещалась тюрьма? После Освобождения башни были переполнены, туда посадили коллаборационистов.

– Иоанн – король Франции, – сказал Филипп, присаживаясь на каменную ступеньку, – возвел эту крепость вокруг монастыря на виду у Папского дворца по ту сторону Роны, для пущей безопасности. А теперь на голых камнях этой крепости спят предатели в пиджаках и свитерах – коллаборационисты… Их-то Иоанн, король Франции, не предусмотрел.

– А куда было их девать? – сказал сторож извиняющимся тоном. – Тюрьма святой Анны в Авиньоне была битком набита. Но не беспокойтесь, мосье, на голых камнях они не валялись, получали передачи, одеяла, и часовые с автоматами нисколько этому не мешали. Спекуляция, да и только. Одеяла ценились на вес золота, но на голой земле никто не валялся… Что тут творилось, скажу вам… По дороге, ведущей в крепость, день и ночь сновали машины, ребята из охраны ничего не могли поделать. Что ни ночь – стрельба… Они долго здесь просидели, мужчины в одной башне, женщины в другой… Доски, видать, они сами и прибили, чтобы не замерзнуть, потому что при таких стенах не убежишь… стояли холода, дул мистраль… премного благодарен вам, господа…

– Урбан Второй, призывавший к крестовым походам, Филипп Красивый, прибывший сюда для заключения договора с архиепископством, Жюльетта, коллаборационисты… – перечислял Селестен, спускаясь с крутого пригорка.

Они обернулись и долго смотрели на вычерченную в безоблачном небе сплошную линию высокой непроницаемой стены.

В сумрачном зале гостиницы, помещавшейся в старинном особняке, им подали завтрак, возможно, и очень вкусный, но ни Селестену, ни Анне-Марии не хотелось есть. А ведь дыня местного сорта оказалась ароматной и сладкой, картофель, поданный к цыпленку, аппетитно хрустел на зубах; Селестен тщетно пытался завязать разговор, Анна-Мария отмалчивалась. Кофе они пили в большом, окруженном высокими стенами саду. Итак, война кончилась, по крайней мере для этого старого сада. Анна-Мария просидела бы здесь всю жизнь. Но с ней был Селестен, и он сказал:

– А не хватит ли с нас на сегодня? Можем еще вернуться сюда на машине… – Анне-Марии хотелось остаться навсегда в этих местах, которые показались ей родными, хотя она впервые сюда попала. В высоких деревьях шумел мистраль – он сопровождал их от самой крепости – и нашептывал про то, что видели эти загадочные камни. Остаться бы тут навсегда: «Здесь будет мой Рим, мои Афины, моя родина!..» [44]44
  Стихи Петрарки, который прожил в Авиньоне много лет. (Прим. автора.).


[Закрыть]

Возле церкви их подобрал полуразбитый автобус; они вернулись тем же путем, по какому шли сюда. Автобус был битком набит, но за мостом, у городской стены, все его молчаливые пассажиры вышли.

– Может быть, пройдемся по городу, если вы не устали? – предложил Селестен. – Здесь в машине не проедешь, слишком узкие улицы.

Они пошли пешком. Улицы извивались, как земляные черви. И суровые готические дома, и бывшие жилища вельмож – нарядные бомбоньерки – вся эта старина исчезала за вывесками: «аптека», «гараж», «булочная»… Велосипеды и автомобили только чудом не задевали ароматные груды персиков, груш, винограда, помидоров… Кое-где дома расступались, давая место церкви, и этим спешили воспользоваться платаны. Разрослись деревья и на узкой улочке, казавшейся мутно-зеленого цвета из-за листьев и канавы, именуемой Сорт, на дне которой гнили колеса старинных красилен: в XVI веке здесь занимались окраской шелка. Канава тянулась вдоль большого запущенного сада часовни «Серого братства кающихся». Именно сюда и направлялся Селестен.

Часовня и ведущий к ней мостик через Сорг прячутся в тени огромных деревьев, а деревья с благочестивым поклоном тянутся к часовне. Селестен и Анна-Мария вошли внутрь: сперва они увидели только широкий, выложенный камнем ход, тот самый, где во время наводнения 30 ноября 1433 года повторилось чудо Чермного моря – расступились воды… Часовня находилась в самом конце этого хода.

В ярком дневном свете, свободно проникавшем сквозь окна без витражей, рельефно выступала мужская фигура: монах из «Серого братства кающихся», облаченный во власяницу, с большим распятием на груди – и группа коленопреклоненных женщин, повторявших за ним слова молитвы.

– Где же, – произнес Селестен, – где же безмолвная тишина былых времен, где пылавшие в ночи красные звезды неугасимых лампад?

В гулкой церкви было шумно, как в классе. Кающийся брат похож на театрального статиста, а женщины – просто-напросто седые старухи в бумажных чулках.

– Идемте отсюда, – сказал Селестен.

Улицы вновь завладели ими… Толстые стены, башни, камни – все наводило на мысль о ландскнехтах, о разбойничьих шайках, а заодно и о пулеметах, о бомбах, о бошах…

– А вот и тюрьма, – сказал Селестен. – Меня они не поймали, хотя, кажется, я сделал в этом городе все, чтобы угодить за решетку. Ныне сюда уже не запирают «безумцев» [45]45
  В средние века здание Авиньонской тюрьмы служило домом для умалишенных. (Прим. автора.).


[Закрыть]ни средневековых, ни современных, ныне это – жилище предателей и самых обыкновенных бандитов. Посмотрите – часовня, пристроенная к тюремной стене, – это часовня ордена «Черного братства кающихся»; на них возложена миссия помогать заключенным и смертникам в их духовных и мирских нуждах… Взгляните, сколько в ней умиротворяющей прелести, какой контраст с беспощадной тюремной стеной. В минувшие века в этой часовне с золочеными панелями, разукрашенной, как бальный зал, приговоренные к казни слушали последнюю в своей жизни мессу. Стало быть между тюрьмой и часовней был ход. Тщетно искали мы его в надежде устроить побег нашим людям… Какое «Черное братство кающихся» помогает теперь заключенным здесь предателям? Представляете себе: по улицам города, мимо тюрьмы, во власяницах и капюшонах с отверстиями для глаз процессия…

– Черного братства кагуляров, – подхватила Анна-Мария.

Селестен метнул на нее быстрый, обжигающий взгляд. Они были чужими друг другу, мысли их никогда не совпадали.

– Я бы хотела осмотреть Папский дворец, – сказала Анна-Мария. – Помню, как зимой тысяча девятьсот сорок третьего года я глядела на этот дворец, на эту громаду, в своей безмерной гордыне мнившую себя неприступной, и представляла себе гул самолетов, разгром… Помню, как я бродила из одного кафе в другое в ожидании поезда: в Авиньоне у меня была пересадка, я опоздала на поезд, а потому опаздывала в Ним, на явку… На душе у меня кошки скребли… Весь город был усыпан бошами, как перхотью.

Селестен слушал ее с любопытством: он слышал о том, что «Барышня» – Анна-Мария Белланже – участвовала в Сопротивлении, знал, что ее наградили крестом Освобождения и отмечали благодарностью в приказах, и все-таки его брало сомнение: сама она никогда об этом не заговаривала, а по виду никак не скажешь… Он подумал о Жюльетте: по ее виду тоже никак нельзя было бы предположить…

– Они были повсюду, – продолжала Анна-Мария, – в магазинах, в кафе, в кино; они реквизировали все гостиницы… В южной зоне еще не совсем свыклись с оккупантами, а в Париж я ездила ненадолго и просто не успевала примириться с их присутствием, смотреть на них, как на неизбежное зло. Когда я возвратилась к себе, меня преследовала мысль о Папском дворце и о немцах…

Они вышли на пыльную, кишевшую людьми площадь Орлож, где прямо под открытым небом расположилось кафе, и пошли по направлению к дворцу.

Он стоял огромным кораблем в сухом доке площади, белым лебедем, распростершим крылья над городом, готическим небоскребом, воздвигнутым во славу и защиту христианского мира и французского папства, твердыней, выдержавшей все штурмы и осады, как и подобало ему, дворцу пап, «самому прекрасному и неприступному дому Франции»… Анна-Мария попятилась перед ним, как перед августейшей особой, к которой нельзя поворачиваться спиной… А Селестен уже спускался по лестнице…

Обратно они шли по улицам, которые, подобно сточным водам, стекались к кварталу «особого назначения» [46]46
  Кварталы, где находятся публичные дома. (Прим. автора.).


[Закрыть], где посреди маленькой квадратной площади факелом пылал писсуар, свежеоклеенный разноцветными, еще влажными афишами: на одной из них, самой пестрой, атлет, согнув руку в локте, демонстрировал свои могучие бицепсы. В сущности, уже вышел декрет, по которому публичные дома подлежали закрытию, – возможно, они уже были закрыты – и вот этот «Маленький Шабане», и все остальные… Они свернули в еще более тесную улочку, шли все дальше.

– Здесь звенели гитары цыган, – заговорил Селестен… – Вы любите гитару? Может быть, немцы увели с собой цыган с их песнями и гитарами… Здесь, у этого фонтана, мы встретили женщину, прекрасную, как картина, как Папский дворец, как монастырский сад…

Потом они сидели друг против друга в самом маленьком из всех кафе; всего шесть мраморных столиков, стоявших впритык. Усатый молчаливый хозяин обслуживал двух верзил – не приведи бог столкнуться с такими в лесу… Обнаженные руки Анны-Марии прилипали к мокрому, грязному мрамору. Пожилая женщина, поставив рядом с собой на скамью, обитую клеенкой, большую корзину, откуда торчали бутылки и тряпки, жевала сухой хлеб, и крошки сыпались на мрамор. Столик был так узок, что Анна-Мария и Селестен сидели носом к носу, было даже как-то неловко видеть друг друга, что называется, крупным планом. Селестен заметил вертикальную морщинку между бровями и поперечные морщины на высоком выпуклом лбу… Брови и ресницы у нее – темнее русых волос; заколотый брошкой тугой лиф вот-вот распахнется; под тонкой тканью грудь кажется обнаженной. Грудь, белая грудь… Анна-Мария сидела с опущенным взором, а когда она подняла глаза – серую безмятежную гладь, – то встретилась с глазами Селестена; совсем рядом блеснули белки на черном от загара лице. Прямая, крепкая, как у статуи, шея, волосатая грудь в расстегнутом вороте рубашки… черные с проседью волосы лежали небрежно. Грудь, белая грудь…

– Зайдем ко мне? – спросил Селестен. – Дом очень старый, обветшалый… Боши ворвались туда и, кажется, все разграбили… Я не был там с тех пор.

Стена. Подъезд с лепными украшениями. Двор, зеленый от деревьев и травы, которая пробивается повсюду: между камнями стен и плитами мостовой. Селестен отпер ключом резную дверь. Электричество не работало. Ноги сразу потонули в ковре.

– Погодите минутку, я открою ставни в соседней комнате.

Она слышала, как он воевал в темноте с мебелью, с окнами… Скрипнули ставни; Анна-Мария стояла в маленькой прихожей со сводчатым потолком; на полу, перед дверью, валялась сорванная портьера, опрокинутые стулья. Соседняя комната – большая и тоже сводчатая, окна в ней узкие, готические, со стрелками тонкой работы. Можно было б подумать, что находишься в церкви, если бы по стенам из жемчужно-серого камня, над дверьми, над высоким камином не порхали каменные амуры с лепными гирляндами в руках… Солнце услужливо освещало мебель с высокими прямыми спинками в белых чехлах, скользило по бархатной и атласной обивке, сорванной с дивана и кресел, из которых выглядывали пружины и волос. Ковер, прежде покрывавший каменные плиты пола, лежал пыльной грудой в углу, повсюду валялись осколки разбитого фонаря, от которого уцелел лишь остов, свисавший с центра свода. Здесь же, разрубленный пополам, вероятно, ударом топора, стоял стол, за него одним концом зацепилась шелковая скатерть – ее, должно быть, сдернули со всем, что на ней стояло: на полу – груда черепков и чернильное пятно… Селестен открыл одну из дверей, на всякий случай повернул выключатель, ага! действует! Все три рожка торшера вспыхнули разом. Кровать с колоннами стояла против высокого разбитого зеркала в золоченой раме, простыни валялись на полу, матрац был разодран.

По обе стороны зеркала – прекрасные резные двери. Окна прятались за занавесками белого шелка, занавески вышитые – белым по белому – чудесная, свежая нетронутая белизна. На туалете с поднятой крышкой и зеркалом, вставленным в нее изнутри, груда черепков и осколков, – все, что осталось от фарфоровых безделушек и стеклянных флаконов. Над туалетом такая же фотография, какую Анна-Мария видела в парижской квартире Селестена: женщина, снятая в натуральную величину, сидит прямо, глядя в сторону, сложив руки на столе, но не опираясь на него. На портрете, словно громадный черный паук, распласталась начерченная углем свастика – подлинный хозяин этой брошенной квартиры.

Селестен неподвижно смотрел на мертвый, успевший оцепенеть за три года хаос, он сам казался частью его, мрачной статуей падшего ангела. Анна-Мария опустилась в маленькое белое кресло, совершенной, нетронутой белизны, как и занавеси: она устала, да и было от чего устать. Она представила себе стук немецких сапог по каменным плитам, гул голосов в этих церковных стенах…

– Наконец-то я вскрыл эту могилу, – сказал Селестен. – Не много же уцелело от дорогого покойника. Когда вскрыли могилу Лауры де Сад [47]47
  Лаура – возлюбленная Петрарки.


[Закрыть], то в ней нашли только восемь зубов и волосы… Кстати, их тут же потеряли. А в этой могиле ничего не осталось от Жюльетты Ноель, даже изображения женщины в смертной муке, даже сонета Петрарки. Простите меня, Анна-Мария, что я привел вас в этот мир чужих для вас призраков. Стенам Авиньона суждено видеть любовь, потоки крови, победы, костры и празднества. Я люблю эти стены, они видели Жюльетту, они видят вас и меня… Дайте мне ваши руки, Анна-Мария… Я думаю о вас…

Лежа на вспоротом матраце, рядом с неподвижной, как бездыханное тело, Анной-Марией, Селестен смотрел на большую фотографию, перечеркнутую свастикой.

Когда они вышли на улицу, солнце еще светило… Какие длинные дни, без конца и без края!.. Даже на этой узкой улочке дул сильный ветер: он завывал, приносясь мимо мраморной доски, прибитой к стене дома:

 
                  Здесь в XIV веке стояла
                  церковь святой Клары,
           где на заре 6 апреля 1327 года
 Петрарка воспылал к Лауре высокой любовью,
                      обессмертившей их
 

– А теперь, – сказал Селестен, – как мы живем? Я думал, что между револьвером и тюрьмой нет места любви… Какая ересь! Мы были «безумцами», мы могли любить до безумия…

«Высокая любовь, – думала про себя Анна-Мария. – Если бы мне случилось полюбить, я бы закричала от ужаса… Высокая любовь… Самое время думать о ней…»

– Должно быть, кто-то где-то желает мне зла, – сказала она, – кто-то вколачивает гвозди в мой портрет… Я видела, как это делается, это приносит несчастье…

– Желать вам зла может только женщина. Мужчины любят вас. В вашем возрасте вы ближе им, и в то же время вы сохранили беззащитность молодости. К вам все время хочется прикоснуться, как к мягкому меху, горностаю, котику или бархату. Что еще есть на свете нежного, мягкого?.. Я не в силах справиться с непреодолимым желанием постоянно касаться вас. Не надо сопротивляться мне, хорошо? И мы прекрасно поладим.

– Я устала, – сказала Анна-Мария, – целую ночь в поезде… Мне бы хотелось вернуться и лечь. Клонит ко сну…

– Вы не хотите сначала поесть?

– Я не голодна.

Они вышли на улицу Республики. Тьма народу, молодые люди и девушки прогуливались взад-вперед, «вышли прошвырнуться по улице Ре». В этот священный час аперитива все кафе были полны; для парижского уха провансальский говор звучал необычно, как забавный и трогательный фольклор.

В холле гостиницы было уже почти темно, и ярко освещенный зал ресторана за стеклянными дверьми, казалось, готовился к празднику; еще пустой, он был уже убран цветами, на столиках лежали белые скатерти, туго накрахмаленные, как манишка метрдотеля.

– Вас и это не прельщает?

Нет, не прельщает. Единственное, что ее прельщало – это медная кровать наверху.

– Спокойной ночи, Анна-Мария. Я зайду за вами завтра утром.

Слабо освещенные коридоры, позолота рам, галерея, покосившийся пол… «Непрерывные реквизиции»… Скорее, скорее в постель, лечь! Анна-Мария погасила свет, натянула одеяло… И тут ее слуха коснулся тонкий, протяжный звук… так звенит под пальцами струна, долго, долго… Комар! Комары! Да разве тут уснешь? Анна-Мария зажгла свет, взяла книгу… Где сейчас Селестен? Где он ночует? Неужели он спит на той кровати с колоннами, среди всего этого кошмара?.. Зачем она согласилась приехать? Что ждет ее в доме Селестена?.. Парализованная мать… Деревня… Никого вокруг… Комары.

XXIII

Бывают машины суетливые, нервные, от них можно ждать чего угодно. Но эта машина двигалась быстро и спокойно, уверенно делая сто километров в час. Небо над гарригой было все такое же синее, мистраль стих.

– У нас комаров нет. Вы будете отдыхать спокойно, спать хоть двое суток подряд. Надеюсь, дом не покажется вам слишком неудобным.

Они ехали гарригой, без конца, без края. Изредка попадались деревни, утопавшие в зелени платанов. У Анны-Марии было такое ощущение, будто она не приближается к чему-то, а наоборот, удаляется от всего, оставляет все позади себя. Гаррига становилась все пустыннее, словно ничто живое не могло сюда добраться. Но вот машина пошла на подъем. Пейзаж разворачивался веером, все шире и шире. Теперь они свернули с большой дороги. Шинам доставалось на острых камнях, а машина все поднималась и поднималась. По гребням холмов, как по волнам, уходили вдаль замшелые пробковые дубы, низенькие стены – серые камни, наваленные друг на друга, – тянулись без толку, ничего не отгораживая, ничего не окружая… Линия горизонта описывала почти полный круг.

На плоской низине под дорожной насыпью стояла затерянная в этом неизмеримом просторе, среди холмов, солнца и синего неба маленькая квадратная крепость. Серые зубчатые стены, в одном углу – башня. С пригорка, за серыми стенами виднелись черепичные крыши, тоже серые, похожие на рыбью чешую. Позади крепости росли три черных кипариса, прямые, как пики, и тонкие, как прутья.

– До чего хорошо! – воскликнула Анна-Мария.

Воздух был упоительно чист.

– Не подумайте, что это замок, это всего лишь укрепленная ферма, – с гордостью предупредил Селестен.

Он дал гудок, оповещая о своем прибытии всю округу.

Когда машина, спустившись по довольно крутому склону, приблизилась к замку, к крепости, к укрепленной ферме, тяжелые ворота оказались уже открытыми и перед ними стоял навытяжку человек в рабочей блузе, в высоких резиновых сапогах с отворотами. Машина въехала во двор, три огромных волкодава, неистово лая и повизгивая от восторга, запрыгали вокруг нее. Человек в военной форме сбежал с лестницы и открыл дверцу.

– Все в порядке, ребята? – спросил Селестен, гладя прыгающих на него собак. – Рене, возьми-ка вещи мадам.

Двор был большой, немощеный. Главное здание с правой стороны опиралось на крепостную стену; оно состояло из нескольких домиков, вскарабкавшихся друг на друга; последний, самый маленький, возвышался над стеной. Башня, расположенная слева, имела весьма внушительный вид, если на нее смотреть снизу и на близком расстоянии. Приземистые строения, все из того же камня, окружали почти весь двор, оставляя место лишь для пристроенных к ним навесов, под которыми была сложена солома и копошились куры… Вокруг тянулись зубчатые стены.

– Как здоровье матушки?

– Все так же, господин генерал.

Они вошли в дом.

Зала была большая, темная, прохладная, массивные столбы поддерживали потолочные балки и перекладины. Все окна в глубоких амбразурах выходили во двор – к каждой амбразуре вели две каменные ступеньки. В дальнем конце залы – круглый, сложенный из камня камин под высоким коническим колпаком. Посреди комнаты – длинный стол, несколько скамеек, перед камином высокие жесткие кресла. Больше ничего здесь не было.

– Сейчас провожу вас в вашу комнату, – сказал Селестен, открывая окованную железом дверь, – разрешите, я пройду вперед…

Винтовая лестница, расположенные веером каменные ступеньки. Они миновали несколько небольших дверей, выходивших прямо на лестницу без площадок. Только на самом верху была маленькая площадка.

– Вот и добрались. Правда, высоковато, но, по-моему, тут больше воздуха.

Селестен отпер дверь. Первое, что бросилось в глаза Анне-Марии, было широкое, как арка, полукруглое окно в глубокой нише, а за ним во всем своем великолепии – гаррига, купающаяся в солнечных лучах и небесной лазури…

– О! – вырвалось у Анны-Марии.

Селестен улыбался, он был явно доволен. Большая комната. Обрамленная красными бархатными шторами глубокая ниша служила как бы отдельной комнаткой: тут стояли скамьи с красными подушками, небольшой столик… Необъятный диван-кровать с веточкой букса у изголовья, красное шелковое покрывало с золотой бахромой, ковер, почти во весь пол, выложенный красными плитками, табуреты, скамьи, подушки на полу, на ковре… В глубокой нише – каменная статуя мадонны.

– Признаться, меня беспокоит отсутствие водопровода, – сказал Селестен… – Мы постарались все же устроить вас как можно удобнее, туалетная комната вот здесь, в одном из этих странных закоулков, гардеробная там, увидите, она вся в стенных шкафах с красивой резьбой на дверцах. Открою вам тайну: в одном из стенных шкафов есть небольшая дверь, выходящая на отвесную лестницу. Вы не сможете ею пользоваться, да вам она и ни к чему, так как ведет в подземелье. Подземелья начинаются под башней, – должно быть, некогда они служили складами. Один из выходов – метрах в пятидесяти от дома, в самой гарриге… Предусмотрительные были у меня предки! Но я болтаю, болтаю, а вы, вероятно, проголодались!

– Проголодалась, но мне не хочется уходить от окна!..

– Сегодня вечером прикажу подать ужин к вам в комнату. Горячего сюда, конечно, не донести, но если вы удовольствуетесь холодными блюдами… а сейчас мы, с вашего разрешения, позавтракаем на воздухе.

Они спустились во двор. В углу, образованном крепостной стеной, росли два исполинских платана. Под этими платанами и был накрыт стол. Очень старая женщина, высокого роста, с пергаментно-желтым лицом, вышла из низкого одноэтажного здания, неся перед собой поднос. Селестен пошел старухе навстречу, взял у нее из рук поднос, поставил на стол, поцеловал ее.

– Здравствуй, Марта, а где девочка? Почему подаешь ты?

– Девочка уехала на праздник в В. Все это время мадам очень беспокоилась: ты долго не приезжал…

Марта расставляла на столе закуски, не поздоровавшись с Анной-Марией, не глядя в ее сторону.

– Если хотите помыть руки, пойдемте на кухню…

Анна-Мария последовала за Селестеном. Кухня была вровень с землей; она так прокоптилась, что пламя очага казалось неестественно ярким… Вокруг стола сидело трое мужчин: те двое, которых Анна-Мария уже видела во дворе, и еще какой-то блондин с обветренным лицом. Мужчины встали, вытянув руки по швам.

– Это пленный, он работает у нас в поле. Смирный… – сказал Селестен. Как говорят: «Он не кусается»…

На вертеле, в очаге, жарились три курицы. Марта что-то помешивала в черном, подвешенном над огнем котле, из котла валил белый пар. Настоящая колдунья… Селестен лил воду над оловянным тазом на руки Анне-Марии.

– Вас не пугает такая жизнь?

Нет, не пугает. Никогда еще Селестен не видел ее такой веселой; в сущности, до этого дня он вообще не видел ее веселой. Он пожалел, что не знал ее, когда ей было двадцать лет… Нет, такая жизнь не пугала Анну-Марию, здесь было столько воздуху, что можно было прополоскать в нем и голову и сердце, здесь была гаррига… Эта жизнь не пугала ее, несмотря на присутствие Селестена, трех молчаливых мужчин, старухи с пергаментным лицом и больной, спрятанной где-то в доме-крепости… Анну-Марию охватило чувство беспричинного ликования – ах, как бы ей хотелось уйти в гарригу и переночевать там под открытым небом, одной, без дум, без воспоминаний, без мыслей о завтрашнем дне…

После завтрака Анна-Мария чудесно проспала целый час на кроваво-красной кровати. Селестен ждал ее в большой зале, он был в шортах, с ножом у пояса. Они вышли и долго-долго гуляли. Приходилось то взбираться вверх, то спускаться. Низкие серые стены окаймляли несуществующие дороги; кустарник, низенькие пробковые дубы, изредка большие деревья, росшие в одиночку и группами, и повсюду – лаванда… Чем дальше шла Анна-Мария, тем меньше она чувствовала усталость: воздух нес ее словно на крыльях. Было здесь много миндальных деревьев, ветви гнулись под тяжестью миндаля, он падал на землю. За одним из пригорков показались стены фермы, сложенные все из того же жемчужно-серого камня. Поле, обсаженное фруктовыми деревьями… Селестен нарвал слив, больших, желтых, сладких. «Мне можно, меня здесь знают». Возле дома, не сходя с места, залаяла собака и замолчала, как только они подошли ближе. Какая-то женщина юркнула в дом: «Такой уж у них нрав в здешних местах…»

Долго еще Анна-Мария и Селестен бродили по гарриге, а вокруг пахло лавандой, и до самого горизонта расстилалась эта бескрайняя земля.

– Сейчас мы подойдем к ферме, где располагалось первое организованное мною маки… Смотрите, вот здесь было наше стрельбище…

Желтая песчаная площадка на склоне холма пряталась за густой зарослью кустарника. Анна-Мария и Селестен поднимались, карабкаясь по навалам камней, приминая траву. Заброшенная ферма стояла в гуще деревьев, так удачно маскировавших ее, что отсюда она была почти не видна. Чтобы подойти к дому, надо было продраться сквозь густой терновник. Селестен прокладывал путь, наступая на колючие ветки, придерживая их, и все же Анна-Мария в кровь исцарапала ноги, а косынку, которой она повязалась, на каждом шагу срывало с головы. Они добрались до двери с большой, выведенной неумелой рукой надписью: «МАКИ». Такая же надпись была на стене в первой комнате. Маленький серый зверек – не то крыса, не то белка, а скорее всего выдра, – испуганно пробежал вдоль потолочной балки и исчез в стене. В сущности, потолка уже не было; под дырявой крышей осталась одна балка. Во второй комнате, поменьше, в очаге еще лежала кучка золы, а потолок был так закопчен, будто костер здесь разводили прямо посреди комнаты. «Вполне возможно, – заметил Селестен, – мы здесь очень мерзли». На полу валялась солома, дырявая кастрюля, скамейка, сколоченная из ящиков. Селестен взял Анну-Марию за плечи: «Здесь мы по-настоящему одни, – сказал он, – Адам и Ева… До нас никто не ведал греха…»