Текст книги "Анна-Мария"

Автор книги: Эльза Триоле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 26 страниц)

Когда они вышли из дому, продравшись сквозь терновник, как сквозь колючую проволоку, солнце ослепило их – так бывает, когда среди бела дня выходишь из кино. По другую сторону дома – лужайка, миндальные деревья, колодец… Они присели в тени, на край колодца; Селестен собирал миндаль, колол его камнем; ядра были белые, сладкие…

– Как мы все же были наивны поначалу… – говорил Селестен. – Ведь только сумасшедшему могло прийти в голову такое: устроить лагерь в нескольких километрах от собственного дома… Бог милостив к безумцам. Каждому свое, кого выручает чутье, кому просто везет… Эти страшные годы непрерывных скачек с препятствиями были проверкой характера, способности жертвовать собой… Как только было заключено перемирие, мы спрятали оружие, и я тут же принялся сколачивать группу. Чистая кустарщина, к тому же, признаюсь, я не очень хорошо представлял себе, к чему это приведет… Мне никогда и в голову не приходило бежать в Лондон; англичан я всегда терпеть не мог. Они с нами немало злых шуток сыграли… Потом в Лионе я столкнулся с доктором Арнольдом – во время войны он был у нас полковым врачом. Глубоко штатский человек, и военная форма тут ничего не меняла: он все равно оставался штатским, что не мешало ему быть безрассудно храбрым… Арнольд свел меня с одним человеком – с неким Домиником… И, видит бог, внешность его к доверию не располагала… Я так и не узнал, чем он занимался в мирное время. Доминик попросил меня найти ему место для установки радиопередатчика. Это был необыкновенный человек. Кентавр с велосипедным колесом вместо лошадиного крупа… Когда боши его сцапали, у нас вся работа развалилась… Пришлось мне бежать в Лондон: они напали на мой след… и я оказался в БСРА. Думал ли я когда-нибудь, что окажусь на секретной работе.

Анна-Мария слушала, сидя на краю колодца, слегка наклонив голову, сложив руки на коленях… Селестен украдкой посматривал на нее: пейзаж словно создан, чтобы служить ей фоном – миндальное дерево, колодец, высокое небо. Для полноты картины недоставало только младенца на ее коленях…

Они пошли обратно. На дороге все тот же парень в резиновых сапогах с отворотами нагружал тележку хворостом. «Ну, ну!» – кричал он, урезонивая лошадь, которой наскучило стоять на месте.

Внутри зубчатой стены, в открытую дверь хлева, было видно, как Марта, присев на корточки, доила корову. Пленный убирал сено.

– Можно осмотреть башню? – спросила Анна-Мария. – Вы говорили, под ней подземелье?

– В другой раз, если не возражаете… мне надо отдать кое-какие распоряжения… Я сейчас же вернусь к вам… Стол будет накрыт в вашей комнате, как вы хотели…

Теперь, когда догоравшее солнце светило как бы отраженным светом, гаррига за полукруглым, широким, словно арка, окном вырисовывалась четко и ясно. Против окна – ферма, поля, окаймленные деревьями, с которых Селестен нарвал слив… Далеко-далеко слева, где чуть виднелась группа деревьев, должно быть, ферма маки, гаррига меняла свой облик, она не походила больше на океан с застывшими волнами земли и пеной кустарника.

Стол уже был накрыт в нише, обрамленной красными бархатными портьерами с золотой бахромой. Точно маленькая театральная сцена, где огни рампы заменял свет, шедший от гарриги. Комната тонула в сером предвечернем полумраке. Постель была приготовлена, и Анна-Мария прилегла. Давно, давно не была она так блаженно, так бездумно счастлива.

Ее разбудил склонившийся над нею Селестен. В ногах кровати с потолка спускалась на цепи лампа. Она светила мягко, как лампада. Анна-Мария обвила руками шею Селестена, улыбнулась ему.

– Спасибо, – сказала она, – мне так хорошо…

Селестен присел на кровать. В этот миг что-то дрогнуло в нем. Он всегда знал, что у него нет власти над Анной-Марией, и это было ему даже на руку: она была женщиной рассудительной и любила любовь ради любви, но, возможно, существовал человек, чью шею она обвивала вот так, как только что обняла его… И с такой же точно улыбкой. Он смотрел на это лицо: сомкнутые веки, опаленный солнцем лоб; под глазами, и чуть пониже, на круглых щеках, проступали веснушки, оттеняя глаза… Прядка волос соскользнула на ухо. Селестен расстегнул брошку, которой был застегнут корсаж, вынул Анну-Марию из платья, как белую миндалину из скорлупы, и положил в постель на простыни. Она не сопротивлялась, тяжелая и доверчивая, блаженно-блаженно усталая. У нее была самая прекрасная, самая белая грудь на свете, а загар на лице, на шее и темный треугольник чуть пониже шеи лишь оттеняли эту белизну. Задернув красные бархатные портьеры, Селестен тоже лег. Он обнял Анну-Марию, и во сне она доверчиво прижалась к нему, устраиваясь поудобнее. А вдруг сейчас откроются эти серые глаза и посмотрят на него все тем же пустым взглядом? Что он знал о ней, кроме того, что она любила любовь? Ему захотелось завоевать ее.

Дни текли. После неистовых гроз солнце блестело еще ярче, будто начищенное. Часами бродили они по гарриге. Иногда Селестен говорил: «Я вас оставлю, мне надо работать» – и запирался в своем кабинете. Выходил он оттуда всегда мрачнее тучи, угрюмо молчал, и Анне-Марии казалось, что Селестен за запертой дверью ровно ничего не делает, что он запирается, чтобы обмануть ее, а возможно, и себя самого. В действительности у него было только одно занятие – бродить с ней по гарриге. В армии он больше не служил, хозяйство его не занимало. Что же оставалось? Написать несколько писем, перелистать книгу? Это не работа. «Пойдемте…» – звал он ее, и они шли, размахивая руками, навстречу пескам, солнцу, лаванде… Одну за другой обходили они заброшенные фермы, на которых было начертано слово «МАКИ». Иногда они шли молча, порой Селестен вдруг начинал говорить: в нем, как в каждом южанине, билась ораторская жилка. Анна-Мария слушала его с удовольствием, как актера на сцене. Но напрасно старался он найти в ее душе ту потайную пружину, на которую случайно нажал в тот вечер. Анна-Мария ни разу больше не обвила руками его шею. Она ускользала от него, неуловимая, как мыло в ванне. Вопреки установившемуся между ними молчаливому уговору Селестен начинал задавать ей наводящие вопросы. Но Анна-Мария отвечала с полной непринужденностью. Однажды он спросил ее:

– А вы, Барышня, как вы нашли путь к Сопротивлению?

– Через Жако, то есть через полковника Вуарона.

– А он как туда попал?

– Жако? Очень просто: он член коммунистической партии.

Селестен задумался: невозможно представить себе Анну-Марию причастной к ФТП, а ведь Вуарон был полковником ФТП.

– И вы были непосредственно связаны с ФТП?

– Нет, с военными я начала работать не сразу. Я связалась с ними, когда меня под видом инспектора социального обеспечения послали перевозить оружие в грузовике Красного Креста. Жила я в одном селении, но постоянно разъезжала. Впрочем, в это маки входили не только ФТП, а также и АС, иначе бы им не достать оружия. Руаль входил в АС.

– Я всегда знал, что без коммунистов управлять страной будет невозможно, – сказал Селестен. – Но допустить их к власти… Я хорошо их знаю, мы много работали вместе. У меня нет ненависти к коммунистам, но я ненавижу коммунизм. Я не хочу, чтобы мной командовал полковник Вуарон и вообще член какой бы то ни было партии, коммунистической или другой! Партии! Вот что губит Францию! Пока они интриговали, у нас под шумок стянули рурский уголь. Бифштексы господина Фаржа продаются на вес золота, самолеты министра-коммуниста падают, как подбитые птицы… Францию надо прибрать к рукам, надо управлять ею, а коммунисты и все прочие – одного поля ягода. С этим пора покончить.

– Надеюсь, вы не покончили бы с Жако, зная ему цену.

– Отчего? Есть люди, которые стоят его. Или у вас к нему особое пристрастие?

– В каком плане, в политическом или личном?

Селестен умолк. Он вел себя глупо и грубо. Разговор оборвался. Они больше не обмолвились ни словом до самого дома. У ворот их подкарауливал Рене.

– Господин генерал, вас ждет лейтенант Лоран, – доложил он.

– А! – Селестен оживился. – Вы не возражаете против встречи с лейтенантом? Он был в моей организации… Если вам не хочется его видеть, не надо, но он, конечно, останется ночевать…

– Нет, отчего же…

Во дворе стояла запыленная машина, нагруженная мешками и тюками. Анна-Мария и Селестен вошли в дом. Лейтенант, сидевший в противоположном углу залы, поднялся с места, уронив газету, и быстрым, пружинящим шагом поспешил к ним навстречу.

– Рад вас видеть, Лоран! Как поживаете, старина?

Лейтенант, невысокого роста, с обветренным, как у моряка, лицом, с девичьей талией, был гибок, точно тростник на ветру.

– Я был в этом районе, господин генерал, и позволил себе завернуть сюда засвидетельствовать вам свое почтение.

– Анна-Мария, разрешите представить вам лейтенанта Лорана, сиречь Бертрана, сброшенного с парашютом во Францию для организации подпольной группы… Он спит и видит, как бы начать все сызнова…

Ее Селестен не назвал… Как в гостинице, где не спрашивают имени женщины, если ее сопровождает мужчина.

– Бог с вами! – сказала Анна-Мария. – Начать сызнова…

Появился Рене с бутылками.

– А придется, мадам… И для этого найдутся люди, вот увидите… Иначе всем добрым французам, всем патриотам придется покинуть Францию!..

Анна-Мария от души расхохоталась:

– Если это не парадокс, то тем смешнее…

Генерал разливал вино.

– Попробуйте-ка этого «Венецианского бальзама», Лоран! Это розовое вино – слабость Анны-Марии… Итак, что слышно с поездкой в Индокитай?

– Вряд ли что выйдет, господин генерал… отказываюсь понимать, почему в Париже терпят Хо Ши Мина? Будь у меня власть во Франции, я бы его уничтожил! – Лейтенанта гнуло во все стороны, как тростник. – Вы себе не представляете, что там происходит! Аннамиты убивают наших офицеров, поджигают наши дома, обваривают кипятком наших детей. Никто больше не держит в поварах аннамита из страха, что он вас отравит. И нам запрещено носить оружие! А мы этому подчиняемся! Разве здесь при немцах кто-нибудь из нас ходил без оружия? Скажите, на милость, что нам мешает сформировать несколько эскадронов?.. Сожгли бы две-три деревни, вместе с женщинами и детьми… Женщины там хуже мужчин, у меня на этот счет самые точные сведения. Вот взять бы пример с немцев, да сровнять там все с землей, как они сделали в Марселе со старым портом. И был бы у нас мир на многие годы… Послали бы меня туда на усмирение, я готов выехать в любую минуту…

– Но кто же снабжает аннамитов оружием? – спросил генерал. – Не русские ли?

– Вы не поверите, господин генерал, – американцы! Они вооружают аннамитов до зубов! Дают им все – пушки, пулеметы, винтовки!.. Мы потеряем колонию, это ясно, самую прекрасную из французских колоний.

– Значит, не русские? – повторил генерал.

– Нет, господин генерал, американцы; там нет ни одного русского. Зато англичане очень к нам доброжелательны… Например, я знаю случай, когда они отказались признать вьетнамскую визу и направили одного субъекта за визой к нам…

Лейтенант был речист до умопомрачения, слова сыпались у него изо рта, катились, как бусинки, и все же складывались в совершенно ясные фразы…

– Ничего не понимаю, – робко вставила Анна-Мария, – разве нельзя договориться с аннамитами?

– Договориться! – рявкнул лейтенант. – Конечно, таких вещей не следует рассказывать, господин генерал, но я пообещал моим ребятам, что за каждую разбитую аннамитскую рожу – там у меня немало туземцев – ставлю стакан аперитива. После чего, смею вас уверить, аннамитам пришлось худо!

Селестен не проронил ни слова, он стоял спиной к окну – неподвижный, темный силуэт, – и нельзя было понять, о чем он думает. Зато лейтенант говорил, не умолкая;

– Все это дело рук коммунистов, вот в чем суть! Послушали бы вы речь Мориса Тореза в парламенте! Да чего ждать от коммуниста, если Бидо согласился занять пост премьера. Ясно, что, с той минуты как генерал отошел от дел, ему тоже следовало удалиться…

– Ну, это еще вопрос спорный, – заметил Селестен… – Извините нас, пожалуйста, Анна-Мария, нам с лейтенантом необходимо уладить кое-какие мелочи, мы поднимемся ко мне. Я оставлю вас ненадолго…

Лейтенант подхватил свой портфель, поймал на лету выскользнувшую из него книгу и зубную щетку, однако охотничий с роговой рукояткой нож в кожаных ножнах все же упал на каменный пол.

– Вот с чем я никогда не расстаюсь, – сказал лейтенант, поднимая нож, – верно и бесшумно, не то что револьвер.

– Да, – с улыбкой подтвердил Селестен, – не шуточное дело – удар между лопаток…

– Рискованно, господин генерал, можно наткнуться на ребро, удар в живот вернее… Мое почтение, мадам…

– Вы же останетесь ужинать и ночевать… Да, да, не вздумайте возражать…

Анна-Мария поднялась в свою комнату. Она попробовала читать, но отбросила роман, тягучий, словно старая жевательная резинка, На Анну-Марию надвигались сумерки. Эти серые каменные стены напоминали тюрьму. Гаррига за окном постепенно стиралась, свет угасал, как лампа, в которой догорают последние капли керосина. Может, не спускаться к ужину?.. Время позднее, есть отговорка: после целого дня ходьбы по гарриге ее клонит ко сну. Ее потянуло домой, в Париж. Нет ли там письма с Островов? Она не оставила адреса. Пора приниматься за работу. Селестен просил ее не брать с собой «лейку», чтобы они не чувствовали себя здесь туристами, ей не хотелось перечить ему. Письмо с Островов… Только бы Жорж не совершил какой-нибудь непоправимой глупости. Беспокойство вонзилось в нее, как нож между лопаток – нет, в живот, это вернее, там нет ребер… Невыносимо… Лилетта, пожалуй, уже замужем… Пышная свадьба с туземными песнями… Сколько раз думала она об этой свадьбе, сыгранной без нее! В этом было что-то противоестественное, уму непостижимое: Лилетта выходила замуж без нее! Закрыв глаза, Анна-Мария снова и снова, уже в который раз, переживала свое горе… Отпуск кончился.

Уже наступила ночь, когда Селестен постучался в дверь.

– Что вы делаете в темноте? – Он повернул выключатель. – Вас обрекли на голодную смерть! Бедному мальчику нужно было столько мне сказать…

– А что, если я не спущусь? Мне не очень хочется есть… и я уже почти сплю.

– Вы бы нас очень огорчили! И Лоран подумает, что вы не пришли из-за него… Я заказал праздничный ужин. Ну, пожалуйста, наденьте ваше белое платье, мое любимое, принарядитесь…

Что ж! Раз Селестен хочет блеснуть ею, она постарается быть красивой… Он это заслужил, как безупречный хозяин дома.

На трех подвешенных цепями к потолку чеканных металлических кольцах, величиной с огромные колеса, горели тонкие восковые свечки, а в бра, вмурованных в стену по обе стороны камина, – толстые цветные свечи. Зала сверкала в лучах скрытых ламп-прожекторов.

Денщик Рене и парень в резиновых сапогах, оба в военной форме, подавали к столу. Ужин был роскошный. Приходилось отведать каждого вина, а вин было не мало! Анна-Мария воздерживалась. Зато мужчины пили вовсю!

– А помните, господин генерал, – и лейтенант опять закачался, словно тростник на ветру, – как мы ударили по Л. Нуаро – парень что надо, поистине из всех наших операций успешнее всего прошли те, в которых участвовали он и Ги… Но в тот раз в Л… Никогда я так не смеялся!.. Волнующая вещь – парашютизм! А потом, когда мы колесили по всей стране в машине с Лотарингским крестом [48]48
  Лотарингский крест – эмблема де Голля. (Прим. автора.).


[Закрыть]на дверцах!.. Знаете, что было сказано о Жорже в посмертном приказе? «Выдающийся офицер…» И все! Об этом герое из героев! Конечно, тут политика, как всегда! Будь он одним из ФТП… ФТП – наши «освободители», как вам это нравится? Смех, да и только. Известно ли вам, что после Освобождения коммунисты давали десять тысяч каждому, кто соглашался выдать себя за ФТП? Таким образом, во время парада собралась целая орава этих ФТП, и по сравнению с ними ряды АС показались довольно жидкими. И все – дело рук того парня, полковника Вуарона…

– Уверяю вас, вы заблуждаетесь… – Анна-Мария смотрела на него пустым взглядом.

– Ну, не Вуарон, так другой… Это дела не меняет. – Лейтенант поглядел на генерала и откашлялся. – По прибытии во Францию я повстречал одного командира ФТП. Парень что надо. Он предложил мне своих людей. Все прекрасно обучены, дисциплинированны, я видел их своими глазами. Но для учебной стрельбы у них имелся только автомат, и то один-единственный, переходивший из группы в группу. Парень не дурак, он, видно, решил: «Я дам ему людей, он даст им оружие»… Но у меня тоже котелок варит, и я на его приманку не клюнул. Знаете, что они тогда сделали? Стянули у нас оружие. Длинная история, но, будьте уверены, провели они операцию толково, что надо. Не знаю – может, их учит этому сам мосье Морис Торез… Когда вы собираетесь в Париж, генерал? Нам бы хотелось дать обед в вашу честь… Мы отыскали почти всех из нашей организации, все откликнулись… Наше «Общество» живет и здравствует, можете не сомневаться… Обед будет, конечно, жалкий, потому что так обедать, как мы сегодня, могли только вельможи в то доброе старое время, когда у людей были и аппетит и возможности, не то что теперь. Могу ли я прожить с женой и ребенком на свое офицерское жалованье! Приходится жить на то, что перепадает от родителей. Отец у меня – золотой старик!.. На днях в поезде я свел знакомство с одним очень приятным человеком… По его словам, французы целыми партиями эмигрируют в Австралию. Там они меняют гражданство, приобретают землю – и дело в шляпе, будьте спокойны. Весь цвет Франции неминуемо покинет родину.

«Он говорит совершенно серьезно, – думала Анна-Мария, – и это вовсе не смешно…» От вина у нее начинало мутиться в голове.

– Обидно, что вы получаете только восемь с половиной тысяч франков в месяц, – задумчиво сказал Селестен. – Право, не знаю, что вам посоветовать.

– Если бы не борьба с коммунизмом, которая, возможно, к чему-нибудь да приведет, я бы уже начал хлопотать, но мне советуют повременить, запастись терпением. Назревают кое-какие события… Жена моя живет с ребенком в имении своих родителей. Представляете себе, что такое попасть в Париж одному, без жены? Разумеется, первая мысль – поразвлечься. Подцепил я очаровательную манекеншу. Хорошенькая девчонка, элегантная и вообще. Сперва она ломалась, то да се, устала, мол, и всякие другие отговорки… Пришлось ее долго уламывать, наконец я сказал ей: «Неужели, деточка, вы оставите меня скучать в одиночестве в тот единственный вечер, единственную ночь, которые я могу провести в Париже!» Мы отправились ужинать и танцевать. В ночном кабачке она пошла мыть руки, и там у нее украли брильянтовое кольцо. Вечер этот мне обошелся в двадцать тысяч франков. Она плакала, да так, что, глядя на нее, сердце разрывалось, и все твердила: «У меня было предчувствие, недаром я не хотела идти…» Словом, вечер был что надо…

Анна-Мария налила ему и себе коричневато-красного вина из бутылки, наклонно лежавшей в корзине.

– Вы, мадам, поняли меня! Какая досада, что нельзя сейчас пойти потанцевать! Где бы ты ни был – всегда жалеешь, что ты не в Париже. Хотя Париж сейчас уже не тот… У вас дивное платье, мадам, от какого портного?

Лейтенант млел, он был даже несколько краснее обычного. Селестен поднял бокал.

– За здоровье Анны-Марии! – провозгласил он.

Лейтенант вскочил с места, схватил гвоздики, которыми был украшен стол, и, став на одно колено, протянул их Анне-Марии:

– Сокровищу, которое генерал прячет в своей крепости! Ах ревнивец!

– Хуже всего то, что вы правы… – Селестен бросил на Анну-Марию уже знакомый ей быстрый взгляд, и у нее вдруг появилось такое ощущение, словно она застигла кого-то в комнате, которую считала пустой.

– Сокровище идет спать, – подчеркнуто весело сказала она.

Эти два человека будили в ней чувство безотчетной тревоги, как если бы она очутилась ночью на пустынной улице лицом к лицу с неизвестными… Что они намереваются сделать?.. Ускоряешь шаг и хочешь только одного: чтобы появились прохожие. Денщик и его товарищ не могли выступить в роли таких прохожих, они сами принадлежали к тем, кто вызывал в ней тревогу.

– О нет! – взмолился лейтенант. – Не покидайте нас!

Но Селестен промолчал.

Войдя в свою комнату, Анна-Мария тут же заперлась на ключ и прошла в туалетную с тайной мыслью удостовериться, что там никого нет. Разумеется, там никого не оказалось. Анна-Мария подумала о двери, спрятанной в гардеробной, в глубине стенного шкафа с красивыми резными дверцами, составлявшими гордость Селестена. Сейчас Анна-Мария прекрасно обошлась бы без этой двери. Подумать только, что там, за всеми платьями, скрыт ход на крутую лестницу, спускающуюся в подземелье… Гардеробная не запиралась; вероятно, нет ключа и в той потайной двери. Пошарив в глубине темного шкафа, она нащупала ручку, попробовала повернуть ее. Дверь тотчас же поддалась, будто смазанная маслом. Анна-Мария медленно вернулась в комнату, села на кровать: «Глупо…» И все-таки она была настороже. Вокруг стояла ночная тишина. Между перламутровыми волнами гарриги чернели темные провалы. Анна-Мария разделась… Легла. Горели все лампы, а когда положено спать, в ярком свете есть что-то недозволенное. Белая ночная рубашка, застегнутая по самое горло, скрещенные на груди руки, туго заплетенные косы по плечам… казалось, Анна-Мария не сама так легла, а ее положили на эту огромную кровать, среди простынь и кружев, подсунув под голову груду подушек.

Прошло, вероятно, много времени, час, два, а может быть, и три… Ее не удивил мышиный шорох в гардеробной, не удивила и тихо приоткрывшаяся дверь. Только сердце заколотилось так, что, казалось, вот-вот разорвется. Вошел Селестен. На нем были брюки для верховой езды и грязные сапоги.

– Все-таки разбудил, – сказал он, – как я ни старался не шуметь…

Вот он у кровати, прямой и вздрагивающий, точь-в-точь чистокровный конь, который косится глазом на что-то пугающее его.

– Как видите, я не сплю…

Он повалился со всего размаху на кружева постели – грязными сапожищами на эту ослепительную белизну… Пьян? Нет…

– Вы не хотите раздеться? – спросила Анна-Мария, не сделав ни одного движения.

Он повернулся, скатился на пол – не упал, а скатился – и начал с трудом стягивать с себя сапоги. Анна-Мария видела только его черную голову вровень с краем постели. Он пыхтел и чертыхался. Но вот он наконец встал, босой; раздевается, разделся, лег.

– Зачем ты надела эту монашескую рубашку? – Селестен не прикасается к ней, не смотрит на нее, он весь пылает. – Тебе понравился Лоран?

– Опасный сумасброд.

У Селестена вырвался короткий, звучный смешок.

– А я тебе нравлюсь?

– Я в твоей постели.

Селестен ответил не сразу:

– Ты жестока.

– Почему? Я вовсе не жестока. Мне надо будет вернуться в Париж.

– А… Почему? Ты собиралась остаться на неопределенное время…

– Мы никогда не касались этой темы. Не помню, чтобы я когда-нибудь говорила о времени.

– А сейчас заговорила. Почему ты хочешь уехать?

– Я работаю, ты же знаешь. И жду писем.

– Не скажешь ли от кого?

– От детей.

Наступило долгое молчание.

– Я не знал, что у тебя есть дети.

– Откуда ты мог знать?

Свет все горел. Селестен протянул руку и потушил его; и тут же за широкими окнами появилась гаррига во всем своем перламутровом великолепии, и кровать, которую едва прикрывал сумрак комнаты, вдруг очутилась на самом берегу этого океана.

– Птичка моя, – сказал Селестен, и казалось, что голос его угас вместе со светом, – не бросай меня! Я не могу жить без твоей белой груди. Когда я думаю, что тебя не будет со мной, что ты будешь где-то кому-то улыбаться, я готов убить тебя, Анна-Мария!

– Зачем ты это говоришь?

И снова, как недавно в столовой, Анна-Мария ощутила рядом с собой присутствие какого-то чужого, неизвестного человека.

– Радость моя, – говорил чужой человек, – ты слишком вольная пташка. Я вынужден запереть тебя. Когда человеку моих лет нужна одна-единственная женщина, и только она, он не отпускает ее. Если только она действительно ему нужна. А ты мне нужна… За десять дней я превратился в маньяка. Опасного маньяка. Ты мой порок. Ты не любишь меня. Я уже старик. Скоро на ногах у меня вздуются вены, кожа у меня сохнет… А у тебя самая прекрасная в мире грудь. Я не отпущу тебя.

Опасный прохожий, ночью на безлюдной улице… Как хочется, чтоб появились люди… Придав твердость голосу, Анна-Мария спросила:

– Не собираешься ли ты заточить меня?

– Заточу. Именно это я и собираюсь сделать.

– Ты что, не в своем уме?

– Нет, в своем, пока не заходит речь о тебе. Ты моя единственная мания, я схожу с ума по тебе…

– Мы поговорим об этом утром.

Анна-Мария повернулась на постели, отодвигаясь как можно дальше от лежавшего рядом пылающего тела. Селестен схватил ее, обвил руками. Теперь они боролись…

– Успокойся, – твердил он, – успокойся, радость моя, успокойся…

Было совсем светло, когда Селестен проснулся в измятой, скомканной постели. Анна-Мария исчезла. Селестен мгновенно схватил свою одежду и скрылся в стенном шкафу гардеробной. Словно испарился.

Он выскочил из башни и появился во дворе с быстротой, достойной фокусника. Анна-Мария сидела рядом с Мартой на пороге кухни и лущила горошек. Кто угодно, первый встречный, пусть даже эта колдунья, лишь бы не оставаться одной на безлюдной улице с опасным прохожим. За час, что они просидели друг подле друга, Марта не проронила ни слова. Должно быть, для нее Анна-Мария была грешницей, исчадием ада. Каким она сама была для Анны-Марии. Селестен с синими небритыми щеками ни словом не обмолвился о том, как легко и отрадно стало у него на душе: ему почудилось бог знает что… А она тут – живая, со своими туго заплетенными косами, тонкой талией, помогает старой Марте лущить горошек. Они сидели вдвоем. Машины лейтенанта во дворе уже не было.

– Мадам очень плоха, – сказала Марта, когда Селестен подошел к ним. – Надо бы позвать священника. – Она продолжала лущить горошек, не поднимая головы.

Селестен поспешно вернулся в дом. Тогда Анна-Мария отодвинула горошек, отряхнула юбку и тоже побежала к дому. Перескакивая через две ступеньки, поднялась она по винтовой лестнице. У себя в комнате вытащила чемодан и стала укладываться. С чемоданом в руках она заставила себя спокойно спуститься по лестнице и войти в зал. Там стоял Селестен.

– Мама умерла, – сказал он.

Он был побрит, в пиджаке.

Анна-Мария поставила чемодан.

– Чем я могу вам помочь?

– Ничем. Рене едет в Авиньон.

– Он может захватить меня с собой?

«Кожа у меня сохнет…», – вспомнила Анна-Мария его слова. И это правда. Ей стало до боли жаль его: он невыразимо страдал.

XXIV

Чтобы избежать разговора с денщиком Селестена, Анна-Мария села сзади, и ее трясло и бросало из стороны в сторону. Рене гнал машину, и они доехали до Авиньона в рекордный срок. Анна-Мария вышла у вокзала и направилась в справочное бюро. Как раз вовремя, идет посадка! У кассы народу немного, можно не спеша пройти на перрон. Когда Анна-Мария поставила чемодан, чтобы вынуть из сумочки билет, она вдруг вспомнила: на этом же самом месте она когда-то сделала тот же самый жест… Но тогда был вечер и на вокзале было пусто. Она поставила свой чемодан на пол, совсем как сегодня; чей-то голос за ее спиной произнес: «Простите, мадам…» Немецкий офицер, лощеный, при оружии, в сапогах. Остановившись как вкопанный и не спуская глаз с чемодана у ее ног, он повторил: «Простите, мадам…» И в третий раз: «Простите, мадам…», что, должно было означать: «Ставить чемоданы в проходе не полагается. Французы не знают самых элементарных правил порядка, до сознания этой особы даже не доходит урок, который я ей даю… Простите, мадам…» В ответ Анна-Мария с удивлением осмотрелась вокруг, что должно было означать: «Здесь же никого нет! Места сколько угодно, проходите, пожалуйста!» Но офицер не шевелился, он смотрел на чемодан у ее ног, словно на непреодолимое препятствие; тогда она оттащила чемодан в сторону, хотя ей ничего не стоило его поднять, он не был тяжелым, но это означало: «Могли бы помочь». Офицер, слегка подавшись корпусом вперед, смотрел на нее с усмешкой. Тогда Анна-Мария сказала: «Благодарю вас, мосье!..» – что означало: «Вы невежа!» Офицер, торжествуя, прошел вперед, тусклые огни вокзала преломлялись в его начищенных до блеска сапогах, как в массивных полированных ножках рояля.

– Билет, что ли, потеряли, дамочка? – спросил обходительный контролер.

Анна-Мария вошла в вагон. Он был почти пустой: 15 августа – сезон уже кончился. 15 августа все уже на месте. На одной из остановок вошло двое мужчин с портфелями под мышкой. Они сели и развернули газеты.

– Разрешите закурить, мадам?

– Пожалуйста…

Анна-Мария не поднимала глаз от газеты. Мужчины разговорились… О делах… какая-то история с земельным участком. Она закрыла глаза, попробовала вздремнуть. Мужчины беседовали:

– …Говорят, он был доносчиком, но в таком случае почему же его сделали членом Комитета Освобождения? Уж что-нибудь одно! Возвращается из лагеря доктор – мертвец мертвецом – и видит, что в Комитет затесался тот самый тип, который на него донес. Представляете, какой шум поднял доктор… Он обращается в суд, но там его жалобе не дают хода! Эта их чистка – один смех! Не поймешь, что происходит: то оправдывают негодяя, который предал отца с матерью, то расстреливают человека, который, может быть, всего-навсего пообедал с немцем. Если историей доктора заинтересуется пресса, то этого типа выставят из Комитета Освобождения, они даже способны его посадить… Перетрясут грязное белье всего департамента! Но откуда мне было знать, что доктор выживет и вернется и что тот – доносчик… сколько я ухлопал на него – обеды, ужины и все прочее! А теперь придется все начинать сначала…

– Да, но французы народ трезвый, они уже понимают, что чистка приносит вред стране. Особенно в такой момент, когда нужны все жизнеспособные силы! Дух Сопротивления – преступная выдумка коммунистов, преследующая одну цель: рассорить французов между собой! Встречая кого-нибудь из наших коммунистов, я порой еле сдерживаюсь, чтобы не наброситься на него. Но не набрасываюсь, потому что еще не время, меня могут пока еще не понять; однако, случись мне встретить одного из здешних, ну, например, Перена, в баре где-нибудь во Флоренции или Лиссабоне, я бы уложил его на месте! Хозяина нашего гаража убили, несомненно, тоже в связи с чисткой, он был важной персоной в Комитете по чистке… Уехал с каким-то никому не известным человеком, а потом его нашли с пулей в голове. Я не порицаю убийцу…

Наступила пауза. Анна-Мария ждала продолжения этого тягостного кошмара.

– Надеюсь, мы скоро наведем порядок. Как вы только что сказали, французы народ трезвый. По-моему, чистка, в сущности, закончена. Смотрите, у нас все до одного вернулись: Видаль, Сорг… не знаю, где они отсиживались, но смею вас уверить, они уже успели недурно устроиться.