Текст книги "Анна-Мария"

Автор книги: Эльза Триоле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)

Булочник проводил их до дверей; в его морщинах еще блестели слезы.

– Что делать? – спросила Анна-Мария на улице. – Бедные старики ничем нам не помогут: они так боятся навредить Роберу, что от них все равно ничего не добиться.

– А если повидаться с кюре? Он все сделает, лишь бы помочь Роберу.

Улица была пустынна, лавки закрыты, и жара невыносимая, не улица, а поток расплавленной лавы. В одном из переулков стояла, сверкая новизной, машина фисташкового цвета.

– Это машина Лебо, – сказал Жозеф. – Что он здесь делает?

– Мне не хотелось бы с ним встретиться… – Анна-Мария ускорила шаг.

– Он нас уже все равно видел… А не он, так кто-нибудь другой… Ему, вероятно, донесли: «Здесь Жозеф с какой-то дамой. Они заходили к Бувенам…» Сюда, Барышня, так ближе…

Они обогнули похожий на кладбище общественный сад: Перед ними во всем своем великолепии предстала старинная церковь с арками и пилястрами, с квадратной двухэтажной и двухсветной колокольней. Священник жил в пристроенном к церкви крыле; на окнах с выгнутыми решетками белели муслиновые занавески. Жозеф постучал в дверь; они подождали, никто не ответил, но дверь была только притворена, и они вошли; камень, везде камень, как снаружи, так и внутри. Сверху, через перила прекрасной лестницы, свесилась седая растрепанная голова.

– Что вам? – крикнула женщина.

– Могу я видеть господина кюре? – спросила Анна-Мария.

– Нет!.. А откуда вы? – крикнула женщина.

Тем временем из глубины дома донесся другой голос: «Что там такое, Люси?» – и вслед за первой женщиной появилась вторая.

Вторая оказалась не такой седой, с гладко зачесанными назад волосами и в ниспадавшей до полу широкой юбке.

– Можете проверить! Нет его! – сказала первая.

– Что вам? – перегнувшись через перила, спросила теперь вторая; растрепанная тем временем исчезла.

– Мы хотим повидать господина кюре, – повторила Анна-Мария.

– Его нет. А что вам от него нужно?

– Мы по личному делу. Когда можно его застать? Мы здесь проездом.

– Он ушел. У него приемных часов нет…

Она отвечала так свирепо, что Анна-Мария едва удержалась от смеха. Смешно, чего она так сердится без причины!..

– Что же вы нам посоветуете? – заискивающе спросила Анна-Мария.

– С какой стати я буду вам советовать? – закричала женщина.

– Вы правы, мадам, – проговорила Анна-Мария. – До свиданья, мадам, благодарю вас, мадам…

– Приходите часам к восьми! – донеслось до них, когда Жозеф уже закрывал дверь.

– Ну и стерва! – сказал он, не оборачиваясь. – Не подобает кюре держать в доме цепных собак, которые норовят схватить человека за икры.

На Анну-Марию напал безудержный смех.

– Веселого мало, – сказала она, успокоившись, – и все это вовсе не смешно. Просто у меня нервы разыгрались. Несчастные старики, жара… Единственное, чего я добилась своей поездкой, – попалась на глаза Лебо! А он непременно сделает выводы из моего присутствия здесь…

Автобус приходил только вечером. Они вошли в кафе; несмотря на воскресенье, в длинном зале почти никого не было. Анна-Мария залпом выпила стакан отвратительного виши: такой минеральная вода бывает только в глухих местечках. Оба молчали, отгоняя мух и поглядывая на часы… Когда в кафе вошел мужчина в светлом пиджаке, Анна-Мария тут же узнала его, хотя видела всего раз – года два назад, да к тому же в военной форме. Но как не узнать эти очень черные волосы и брови, очень розовые щеки, очень белый нос и жемчужные зубки между пунцовыми губами? Слишком просторный для его щупловатого тела, удобный, светлый пиджак эффектно сидел на нем, а светло-коричневые ботинки плотно облегали маленькие ноги… Он направился прямо к Анне-Марии.

– Простите мою вольность, мадам, – сказал он, – но мне бы не хотелось, чтобы Барышня, вернувшись в наши края, подумала, что ее здесь не узнают и встречают без должного уважения.

– Познакомьтесь… Это мой друг, Жозеф, – сказала Анна-Мария, и майор Лебо пожал руку Жозефу.

Он устроился за их столиком, произнес несколько цветистых фраз и предложил Анне-Марии, «если она без машины», отвезти ее в П… Ему по дороге, но если бы даже он ехал в противоположную сторону, он был бы в восторге, он счел бы своим долгом и так далее…

– Что ты собираешься делать, Жозеф?

– Побуду здесь, переночую у приятеля… Нет, оставь, Барышня…

Жозеф вытащил кошелек.

– Будьте так любезны, – сказал Лебо в машине по дороге в П., – окажите мне честь поужинать сегодня у меня. Жена будет счастлива познакомиться с вами, она столько о вас слышала.

– С удовольствием, – ответила Анна-Мария. – Только как я потом доберусь до П.?

– Ну что вы, я вас отвезу! Если только вы не предпочтете переночевать на вилле.

Анна-Мария согласилась поужинать у Лебо, хотя сама сознавала, что ею руководит нездоровое любопытство… «А в общем, неплохо бы узнать, – подумала она, – что у него на уме, это могло бы помочь Роберу».

Лебо оказался не слишком опытным шофером и вел машину неровно, рывками, часто тормозил, – гудел, так что когда он притормозил перед гаражом Феликса, это могло показаться вполне естественным.

– Завидую вам, что вы парижанка, – говорил Лебо. – Я обожаю деревню, но временами на меня нападает тоска по родному Парижу. Когда я учился, я жил там в студенческом квартале…

– Вы окончили Нормаль? [53]53
  Высшая педагогическая школа в Париже.


[Закрыть]

– Откуда вы знаете?

– Я не знала, да и откуда мне знать? Просто угадала… Сама не понимаю, почему…

Лебо был задет и смущен: ему хотелось, чтобы его принимали за бывшего студента высшего учебного заведения, выпускающего дипломатов, он считал, что скорее похож на посла, чем на преподавателя… «Почему я догадалась, что он окончил Нормаль? – спрашивала себя Анна-Мария. – В нем есть что-то от бывшего учителя. У людей, окончивших Нормаль, никогда не перестает работать голова. Но иногда она работает плохо».

Они пересекли весь город П., тихий, безмолвный. На площади, где находился «Отель Модерн», – люди, машины, звонки, извещающие о начале сеанса кино, ярко освещенное, переполненное кафе… Сразу же за площадью машину поглотила мгла пустынного бульвара с двумя рядами платанов. Налево – старые, окруженные садами особняки уже погрузились в ночной мрак, направо – поросший травою отлогий спуск отсвечивал последними лучами заката. Машина выехала из города и теперь, катила по дороге, прямой и узкой, как луч, натянутый на дугу радуги. Лебо ускорял ход, желая показать, на что способна его машина; минут десять спустя они уже въезжали в парк и, круто обогнув небольшую рощицу, остановились перед виллой.

За столом, кроме Лебо, его жены и Анны-Марии, никого не было. Старшие мальчики уехали на футбольный матч в П. и остались там ночевать. Младшие уже поели, и теперь их укладывали спать в детской, на втором этаже. Ужин оказался настоящим пиршеством. Подали четыре сорта вина, и как Анна-Мария ни отнекивалась, ей пришлось отведать каждого. Кровь бросилась ей в голову, ноги отяжелели, ей хотелось поскорее очутиться в постели, но приходилось дожидаться конца ужина, вечера, беседы… К счастью, Лебо говорил без умолку. Он вспоминал приближение немцев, защиту П. макизарами, Освобождение. И все это без тени смущения. Подозрительно? Анна-Мария не спорила, не мешала Лебо плести небылицы… Время от времени мадам Лебо робко говорила: «Вы ничего не едите, мадам…» – и горничная в переднике с фестончиками снова подавала то или другое блюдо… Но когда Лебо принялся разглагольствовать о «героическом Рауле Леже», Анна-Мария почувствовала какой-то толчок в сердце, и это разом привело ее в чувство.

– Знаете ли вы Робера Бувена из отряда Рауля Леже? Он заведовал снабжением и был нашим «почтовым ящиком».

– Ну как же! – воскликнул Лебо. – Он служил в разведке; Робера завербовал его двоюродный брат – один из наших связных в Марселе. Но от Бувена мы видели немного пользы.

– Мне не известно, был ли Робер полезен разведке, но нам – очень. До сих пор не знаю, как он попался… Мой друг Жозеф – вы его только что видели – сказал мне, что в гестапо Роберу вырвали ногти на ногах, но он никого не выдал… Сколько во Франции таких героев, маленьких людей, которые живут, словно ничего не случилось, а на самом деле каждому из них надо было бы воздвигнуть памятник.

– Совершенно верно! – воскликнул Лебо. Слушая Анну-Марию, он всячески старался выразить волнение и восторг. – А поглядеть на этого Робера… Никогда не поверишь, что он способен ну решительно на все… Пучеглазый, нос картошкой… Но когда он вышел из гестапо, полумертвый, он все-таки бросил службу в разведке: испугался!.. Лично я с тех пор ни разу его не видел…

Он давал ей понять, что Робер работал в БСРА и что он бросил работу из трусости.

– По-моему, вы перепутали все даты: гестапо захватило Робера в мае тысяча девятьсот сорок четвертого, гораздо позже гибели Рауля, а работал он с нами с тысяча девятьсот сорок третьего года, – сказала она. – Его схватили не как агента БСРА, а как ФТП. Он не бросал БСРА из трусости.

– Возможно… Деревня – это все равно что Париж: в Париже, если ты живешь у Орлеанских ворот, а знакомый твой на бульваре Шапель, вы уже не встречаетесь, хотя, кажется, чего проще сесть на метро и доехать. Здесь деревни расположены в десяти – пятнадцати километрах друг от друга – в сущности, совершенный пустяк, обыкновенная прогулка, – и все-таки вы можете десятилетиями не встречаться!

Казалось, Лебо ничего не знал об аресте Робера. А между тем дело Бувена не сходило со страниц местных газет. «Так, значит, Робер был в БСРА и бросил эту работу…» – думала Анна-Мария.

– Я навестила родителей Робера, – сказала она, – на них больно смотреть!..

– Да, печальная история, – произнес Лебо совершенно естественным тоном, не прикидываясь, что не знает, о чем идет речь. Просто он не сразу заговорил об этом, но почему? – Да, родителям тяжело…

– Но никто не поверит, что Робер способен на убийство! – сказала она.

– Я не согласен с вами, мадам. – Лебо чуточку откинулся назад и снял очки, словно готовясь долго излагать свои мысли. – Этот парень доказал, насколько неограниченны его возможности. Мне незачем говорить, что я делаю все необходимое, чтобы вытащить его из этой истории, хотя не знаю еще, кто прав, кто виноват. Я считаю своим долгом помогать всем, кто находился под моим командованием!.. Даже Тото, уж на что головорез и, между нами говоря, бузотер, но даже он имеет право на мою помощь. Оба они честно послужили родине… Я хочу как следует разобраться в их деле…

Возможно, он говорил искренне. Во всяком случае, для нее он слишком крепкий орешек. Анна-Мария переменила тему разговора. Они заговорили о другом… Из парка, сквозь раскрытые окна доходило теплое, ласковое дыхание ночи. Лебо предложил пройтись.

– В Париже вы этого лишены, – сказал он, когда теплый сумрак окутал их.

Мадам Лебо не пошла с ними: она поднялась к детям. Шли молча. Свежий ночной воздух касался разгоряченной головы Анны-Марии, разгонял ее невеселые мысли. Какие черные козни замышлял этот бахвал, идущий рядом с ней, и как можно надеяться переделать мир, когда существуют люди, которые, используя высшие человеческие добродетели, оборачивают их против самих же добродетелей? Порыв ветра пронесся в воздухе, засвистел в деревьях, словно сама природа содрогнулась от такой мысли. Анна-Мария настолько забыла о присутствии Лебо, что отпрянула, когда он взял ее за руку.

– Я испугал вас? Здесь канавка, не упадите…

Теперь они шли под низким зеленым сводом листвы, где за день, словно в запертом сундуке, скопился знойный воздух. Когда они вынырнули из-под свода, вместе с ними оттуда вылетели летучие мыши, эти чайки ночи… Появились высокие деревья, а за ними – поляна. Так ли хорош этот парк при дневном свете? Впрочем, возможно, они уже в поле. Должно быть, они вышли из парка, а она и не заметила. Поля, идущие чуть-чуть под уклон, луна высоко в небе – словно тусклая лампочка с противовесом, подтянутая под потолок. Под огромным небосводом голос Лебо вдруг приобрел совсем иной оттенок, стал звонкий, торжественный…

– Мы поставили камень на том месте, где погибли Рауль Леже и шофер Альбер. Мы подходим туда…

Анне-Марии показалось, что голос Лебо все усиливается, словно он говорит в рупор. «Мы подходим туда, – звучал в ней этот голос, – мы подходим туда…»

Обширные, к горизонту чуть закругленные поля, – видно, недаром говорят, что земля круглая, – были прорезаны дорогой, обсаженной платанами. Анна-Мария и ее спутник перепрыгнули через канавку и пошли по этой прямой, словно натянутая струна, дороге, платаны по обеим ее сторонам росли настолько ровными рядами, что стань за любым деревом, и все другие исчезают, точно накладываются одно на другое.

– Мы подходим туда… – гремел мощный голос.

Одного платана справа не хватало, и сквозь просвет виднелись все те же поля, уходившие вдаль до самого горизонта, а над ними небо, как решето – столько на нем было звезд. На том месте, где не хватало платана, стоял надгробный камень, округлый вверху. Лебо направил на него луч электрического фонарика, осветив надпись:

 
                   Здесь 15 февраля 1944 года пали
                              Рауль Леже,
                             Альбер Соже,
                  бойцы ФТП, погибшие за Францию
 

Лебо погасил фонарик, и камень исчез, словно его никогда и не было. Платаны вздрогнули.

– Будет дождь, – сказал Лебо, – возможно, не этой ночью, но завтра наверняка. Видите, луна окружена кольцом.

Значит, по этому самому полю она ползла, волоча раненую ногу. Там, в глубине, у самого горизонта должен стоять шалаш, и, возможно, за тем платаном, которого теперь нет, она пряталась, стреляя по жандармам. Анна-Мария и Лебо вернулись домой по дороге, минуя поле. Мадам Лебо дремала в кожаном кресле, ярко-желтом, как новые башмаки.

В великом покое ночи шум машины воспринимался как нечто непозволительное, будто во всей Франции не спали только они одни. Хозяин гостиницы, в пижаме, открыл дверь. Он с любопытством посмотрел на Лебо и, видимо, не одобрил вкуса мадам Белланже…

– Благодарю вас за этот вечер, – сказала Анна-Мария. – Я его не скоро забуду…

– Очень рад… Если вы еще погостите в П., приходите к нам запросто обедать или ужинать. Если же вам что-нибудь понадобится, смело располагайте мною. Я пользуюсь здесь некоторым влиянием; сколько я ни возражал, из меня все-таки сделали легендарную личность, которой ни в чем не отказывают… Так что, пожалуйста, пользуйтесь, даже злоупотребляйте этим.

Очутившись наконец в кровати, Анна-Мария подумала, что человеческие силы беспредельны. Милосердный сон прервал эту пытку.

XXX

Анна-Мария выехала из П. еще засветло, ей не хотелось привлекать внимание ночной прогулкой на велосипеде. Они с Жозефом уговорились встретиться в горах, на заброшенной ферме, прятавшейся в складках холмистой местности. Оба они прекрасно ее знали: отряд Рауля стоял на ферме, пока не подыскал более подходящего места.

– Похоже, что, с тех пор как маки перебралось отсюда, на ферму никто не заглядывал, – сказал Жозеф.

Они сидели на больших камнях, спиной к дому, и ждали наступления темноты или хотя бы сумерек. Но солнце цеплялось за небо, за ветки темной сосны с откинутой назад лохматой гривой. Маленькая башня перед ними – колодец, а вон там, направо – сарайчик, в котором они когда-то хранили картофель. Да, теперь все это уже «когда-то»…

– Ты уверен, что в гараже никого нет?

– Уверен. Я видел, как он уехал на грузовике. Механик сошел в Кремае.

– А жена?

– Жена с обоими ребятишками на ферме, у родителей. Должно быть, не любит оставаться одна в гараже.

– Все-таки я сомневаюсь. Уж очень все это дико… – Анна-Мария вздрогнула. – По-моему, мы просто дураки, что поверили…

У Жозефа был вид человека, которого в чем-то уличили, смущенный и сердитый одновременно.

– Сын Болье – трепач, – сказал он, – это точно… К тому же он был пьян. Но все же такого он не мог выдумать. Сначала он приставал ко мне: «Ты меня не любишь, Жозеф… За что ты меня не любишь?..» А потом все и выложил. Слышала бы ты, как он орал! В кафе, в воскресенье! И никто не обратил внимания… Кроме Джекки. Ты ведь знаешь Джекки… Он посмеивался, но, уверяю тебя, мотал себе на ус… Да, времена меняются… Парень во всю глотку орет посреди кафе: «Грузовик был набит оружием, спрятанным под соломой, собственными глазами видел… У Феликса из петеновской милиции склад оружия, ручаюсь тебе!» – и никто не обращал на его крик ни малейшего внимания.

– Ну что ж! Пошли, что ли? Ввязались мы с тобой в историю, нечего сказать… Велосипед я оставлю здесь.

Они поставили велосипед в прихожей уже погруженного в полутьму дома. Из-под ног Анны-Марии выкатилась пустая консервная банка, и старый котелок прогудел, как барабан. На небе едва проступала луна и редкие звезды. День никак не хотел сдаваться. Они поднялись по каменистой тропинке, вышли из ложбины, где пряталась ферма, и пейзаж развернулся перед ними во всю ширь. Жозеф шел впереди, перепрыгивая с кочки на кочку. День догорал, и к гаражу Феликса они добрались одновременно с ночью.

Легко раздвинув два ряда колючей проволоки, они проникли на пустырь, где были свалены разбитые машины. Жозеф взял Анну-Марию за руку и, лавируя между скелетами машин, провел ее к черной громаде дома. Он видел в темноте, как кошка.

– Болье говорит, что, кроме чердака, ему негде сложить… Другого места нет, – прошептал он. – Осторожно, Барышня, вот лестница…

Лестница, которую на днях заметил Лебо, все еще была прислонена к слуховому окну. Они замерли и несколько мгновений прислушивались; вокруг стояло безмолвие летней ночи, когда кажется, потрескивает сам воздух, высохший, перегретый воздух.

– Если что где зашевелится, – шепнул Жозеф, – тряхни лестницу.

Он мигом вскарабкался по прислоненной к слуховому окну лестнице – ловкий, как обезьяна… Сверху до слуха Анны-Марии донеслось крепкое словцо. Что случилось? Должно быть, стукнулся обо что-нибудь. Затем белая рубашка исчезла. Запрокинув голову, Анна-Мария ждала. Сердце у нее бешено колотилось: а вдруг кто-нибудь придет?.. Лестница слегка задрожала, она увидела белую руку Жозефа. Что ей делать? Анна-Мария подобрала юбку и тоже полезла наверх.

«Оно здесь!» – послышался возбужденный шепот Жозефа, когда Анна-Мария была еще только на полпути. Она добралась до верха, и горячая рука Жозефа втащила ее на чердак. Там стояла кромешная тьма, в нагретом воздухе так сильно пахло скошенным сеном, что даже неприятно становилось. Жозеф чиркнул спичкой:

– Только бы не поджечь домишко… А черт! Обжегся! – Он отшвырнул спичку и зажег другую. – Иди… Только тихонько, вдруг внизу кто-нибудь есть…

Чердак был почти доверху набит сеном. Жозеф передал спички Анне-Марии; она светила, а он раздвигал сено: показались черные костыли автоматов.

– Полно! Полным-полно! Все сено нашпиговано… По-моему, здесь не меньше двух тонн… – шептал он.

– Идем отсюда, – сказала Анна-Мария.

Ей хотелось только одного – уйти! Но Жозеф рылся и, запуская руки в сено, вытаскивал гранаты, револьверы.

– Эх, сволочье! – ругался он. – Эх, сволочье!

Анна-Мария потянула его за руку.

– Иду, иду…

Они соскользнули с лестницы, промчались по пустырю, пролезли под колючей проволокой… Еще несколько сот метров они бежали во весь дух, потом Анна-Мария остановилась, прижав руку к сердцу… Теперь они спокойно зашагали по тропинке, которая шла сперва вверх, а затем спускалась к заброшенной ферме. В ложбине, где она пряталась, застоялся неподвижный воздух знойного дня… Анна-Мария и Жозеф присели на большие камни, прислонившись к полуразвалившейся стене. Им нужно было передохнуть, собраться с мыслями.

– Ну, а дальше что? – спросила Анна-Мария. – Что мы можем сделать? Теперь я уверена, что покушение – дело их рук, но как, по-твоему, это доказать? Можешь ты мне объяснить, зачем ему склад оружия?

– Чтобы стрелять в нас! Очень просто! Для гражданской войны, вот для чего!..

Каждый раз, встречая подтверждение тому, что она считала лишь собственным бредом, Анна-Мария испытывала потрясение.

– Но если мы заставим следователя заинтересоваться складом оружия – может быть, он все-таки выпустит Робера и Тото?

– Нет, – ответил Жозеф, и голос его жестко прозвучал в темноте. – Раз в дело замешаны Феликс и Лебо, надеяться не на что. Напиши полковнику Вуарону, Барышня, он знает, что предпринять, а мы, сама понимаешь, не можем разобраться, мы только все дело угробим, да еще заодно и Робера… Ох и разочарован же я, Барышня, и разочарован же я…

На этот раз «разочарование», по-видимому, относилось к жизни вообще.

Оба уныло и грустно молчали.

– Поздно уже! – сказала Анна-Мария.

Они вытащили велосипед, молча добрались до дороги. Жозеф посадил Анну-Марию на раму; нельзя сказать, чтобы это был удобный способ передвижения. Когда Анна-Мария позвонила в гостиницу, было уже совсем поздно.

Хозяин гостиницы, в пижаме, открыл ей и, увидев Жозефа, решил, что эта женщина – просто истеричка!

XXXI

В Париже все было закрыто на летние каникулы. Белые квадратики на опущенных шторах сулили в сентябре открытие нового сезона. Толпа на улице состояла из сирот, из людей, которых принесли в жертву, которые работают, в то время как другие сибаритствуют на песке пляжей, в тени леса, на траве лугов… Летние, какие-то ненастоящие газеты в утешение парижанам писали только о дрожащих от холода туристах, мокнущих под дождем курортниках, твердили о дороговизне гостиниц и о том, как повезло тем парижанам, которые спокойно сидят у себя дома. Мирная конференция все тянулась и тянулась, время от времени громогласно заявляя о себе серией приемов в посольствах и министерствах.

Франсис – первый любовник – и Жако сидели на террасе «Юнивера», на площади Комеди Франсез. Довоенных деликатесов здесь не подавали, но, по крайней мере, на вас не косились, если вы отказывались от суррогатов и не желали пить вин, не соответствовавших своим этикеткам. Возбужденные внезапным появлением солнца, которое летом 1946 года было таким же редким гостем, как золотые луидоры, люди непрерывным потоком текли мимо кафе.

– Мы – забракованный товар, – заговорил Франсис, он был не в духе после неудачной репетиции. – Все в отпуску, ни одной собаки в Париже не осталось! Люсетта уехала развлекаться в Швейцарию; я не знаю даже, где мне питаться, все рестораны закрыты. …Ну, а ты, как ты живешь? Тебя совсем не видно…

– Работы много, дружище, не управиться… А сейчас прибавилось еще одно затруднение: мне необходимо съездить к Анне-Марии выяснить, что с ней, она по неосторожности впуталась в какую-то неприятную историю… А у меня, как на грех, ни минуты времени…

– Любовника завела? – насмешливо спросил Франсис.

– Опять ты за свое! За что ты на нее сердишься, чем она тебе досадила? Возможно, она и завела любовника, но тогда я бы не сказал, что она впуталась в неприятную историю… Представь себе, она напала на след чего-то, на мой взгляд, очень интересного, но чрезвычайно опасного…

– Так она и написала тебе?

– Да, написала, а с ней это бывает не часто… Она в П… По-моему, поехала туда, чтобы вспомнить былое, это своего рода паломничество… Гибель Рауля Леже ее потрясла. Этот парень был злым гением всех женщин. До сих пор неясно, какую роль он сыграл в самоубийстве Женни… Анна-Мария была очень близка с ним. Если бы ты видел ее после смерти Рауля! Так вот, она вернулась в тот самый поселок, когда там произошел один из тех случаев, каких сейчас во Франции немало; только на этот раз все развернулось у нее на глазах и в поселке, где она всех знает… Она встала кому-то поперек дороги, и боюсь, как бы ее не раздавили. Ведь и мне этот уголок хорошо знаком, там есть люди, примазавшиеся к Сопротивлению и готовые на все…

– Странная женщина, – задумчиво произнес Франсис… – Она и в самом деле меня раздражает. Эта примерная мать семейства, мещаночка с улицы Рен, периодически превращается в женщину без страха и упрека и орудует автоматом! Меня она раздражает.

Жако смотрел в окно, на лице его застыло какое-то неопределенное выражение… Он думал об отношениях между людьми, о том, что чужая душа – потемки, да и не только чужая… Франсис – красивый парень, ничего не скажешь, очень красивый… Было ли что-нибудь между ним и Аммами в ночь иллюминации?.. Так он никогда и не узнает. Анна-Мария… ее внимательные и спокойные глаза, контраст между необычайно тонкой талией и грудью… Да, да, именно этот контраст… Прежде он никогда об этом не думал…

– Тебя она раздражает, – сказал он. – Но, во-первых, откуда ты взял, что она стреляет из автомата? Да ничего подобного… Вся беда в том, что стреляют другие: люди, которые не желают сложить оружия, хотя перед ними уже нет врага. Их-то и используют, можешь не сомневаться. Что прикажешь делать с теми, кто не хочет больше служить по канцеляриям? Это большая трагедия – люди, которые вдруг поняли самих себя, поняли, кто они такие… Теперь они воображают себя крестоносцами… Чтобы не умереть с тоски и показать себя, им во что бы то ни стало требуется крестовый поход. Какой именно предлог им для этого подсовывают – поговорим в другой раз… – Он взглянул на часы. – Но вернемся к Аммами… Она словно зрачок, который расширяется и сужается автоматически, в зависимости от освещения… Сколько ей ни тверди, что где-то рядом горит свет, она не реагирует. У этой сверхнормальной женщины рефлекс проявляется лишь тогда, когда свет падает прямо на нее, а сейчас он как раз ударил ей прямо в глаза, и она немедленно отреагировала.

– То есть?

– Двух парней, бывших макизаров, обвинили в убийстве и посадили. Анна-Мария пишет мне, что надо добиться их освобождения, что они не виноваты… В их защиту и проводится кампания, не дают покоя даже высокопоставленным лицам, боюсь, все это может плохо кончиться… Анна-Мария весьма разумная женщина, но она не представляет себе, какая перед ней стена… Боюсь, как бы ее там не убили, в ее письме есть совершенно невероятные вещи. Но если бы ты знал, сколько у меня дел в Париже…

Казалось, Жако действительно был в затруднении. «Какой он хороший!» – подумал Франсис и с нежностью посмотрел на крупную голову Жако, на его голубые глаза, которые казались такими неуместными на этом мужественном лице с дубленой кожей… Мешковатый, сутулится, и трудно предположить, что он силен, как бык, и что эти толстые пальцы на редкость ловкие… Как он предан своим друзьям! Франсис был человеком чувствительным и порывистым.

– Я обожаю тебя, Жако, – сказал он, – но и в дружбе надо иметь чувство меры. Неужели ты оставишь все дела и бросишься выручать Анну-Марию! Там, на месте, хватит людей, чтобы заняться ею, не беспокойся! К тому же, я уверен, что она преувеличивает, как все женщины.

Жако – человек спокойный и уравновешенный. Отчего же ему стало вдруг так невыносимо жалко и Франсиса, и всех этих людей, суетившихся в кафе и на улице… Нет, Анна-Мария не преувеличивает… Они в самом деле сироты, обреченные на заклание люди… Кто даст им совет, кто защитит их, этих непослушных, плохо воспитанных детей! «Нельзя людей заставить быть счастливыми насильно!..» – говорила Анна-Мария.

– В наше время нет ничего неправдоподобного, – сказал Жако, – все может случиться… Мы по уши увязли в нечистотах, и нас уже ничем не удивишь… Разразись завтра война…

– Не говори таких ужасов! – оборвал его Франсис… – А тут еще ученые навязали нам эту подлую бомбу!

– Ну знаешь, ученые здесь ни при чем… Не будем ломиться в открытую дверь… Официант!.. Мне пора домой…

XXXII

Лето стояло плохое, но все же это было лето, хотелось подышать воздухом, а куда поехать – никто не знал… Жако встретился с Анной-Марией на террасе кафе «Мир». Она вернулась утром и немедленно позвонила ему. Теперь Жако с нежностью смотрел на ее загорелое лицо, на оттенявшие глаза веснушки. Она похудела, вертикальная морщинка между бровями стала еще заметнее, эпитет «осиная» как никогда подходил к ее талии, а по сухой глянцевитой коже рук и ног видно было, что Анна-Мария отвыкла от перчаток и чулок. Жако не поехал в П., он ничего не мог поделать, слишком много работы, ему никак нельзя было отлучиться из Парижа. Тогда она попросила его предпринять кой-какие шаги в Париже, и теперь он докладывал ей, к чему привели его хлопоты:

– Ничего я не добился, ничего… Мне лишь подтвердили, что владелец гаража своевременно заявил об имеющемся у него оружии и что оно хранится у него с тысяча девятьсот сорок четвертого года. Это склад ФФИ.

– Склад ФФИ у коллаборациониста?

– Вы уверены, что он – коллаборационист? Я что-то не припоминаю этого Феликса…

– Я женщина уравновешенная и благоразумная, и я говорю вам, что Феликс перевозил немцев, и не только перевозил… Поручить ему хранение оружия могли только его сообщники. Кроме того, оно у него всего месяц, и это не то оружие, которое сбрасывали с парашютами, оно украдено в Рейнской армии.

– Вы уверены?

– Да что же это такое в конце концов! – Анна-Мария легонько стукнула кулаком по столу. – Я провела там полтора месяца, а вы спрашиваете, уверена ли я!

Жако похлопал ее по руке:

– Успокойтесь, Аммами… Вы должны понять, что все это серьезно. Что ж, по-вашему, я вот так, просто, должен признать, что здесь, в министерстве, покрывают этого человека? И почему мне так быстро дали ответ? Обычно выяснить что-нибудь в министерстве – целое дело, а тут мне сразу же дали ответ… Плохой признак…

По правде говоря, не будь загара, Анна-Мария выглядела бы неважно; просто солнце – хороший гример. Но от этой морщинки между бровями у Жако сжималось сердце.

– Хотите, я снова расскажу вам все по порядку, – сказала Анна-Мария, – и вы сами увидите, что вы можете сделать… Клавель проводит кампанию, и успешно, но если бы появились вы… Вас там знают… Я не хочу, чтобы мальчиков сгноили в тюрьме.

Жако еще сильнее ссутулился. Он был по горло завален работой, и своей собственной, и чужой, но если дело и впрямь обстоит так, как говорит Анна-Мария…

– Вы поедете со мной?

– Не могу! – сказала она печально. – Сижу без гроша! Надо немедленно браться за работу. Так бы хотелось поехать, быть там с вами, подле вас! Я ничем не могла бы вам помочь, на этот счет у меня никаких иллюзий нет, но я была бы с вами.

– Что за самоуничижение!

– Вовсе не самоуничижение… Но только все это выше моего понимания… Не могу я сражаться с призраками. Клавель, тот может, потому что за ним стоит много народу, а вы – вы, уверена, сумеете вникнуть во все тонкости, все детали… Я же увязаю в этом болоте, и туман вокруг все сгущается…

– Ладно, – сказал Жако, – поеду вопреки всему. В конце концов совершенно естественно вести борьбу в своем секторе. Придется им тут обойтись без меня… А вы чем намерены заниматься?

– Мальчик-с-Пальчик поручил мне репортаж с Мирной конференции. Еще хорошо, что я нашла работу, сразу же, едва сошла с поезда. У меня такое впечатление, будто Конференция заполонила весь Париж. Может быть, потому что я только-только вернулась из провинции? Все прохожие кажутся мне иностранными дипломатами… Совсем как в международном спальном вагоне… Что от нее можно ждать, от этой Конференции?