Текст книги "Анна-Мария"

Автор книги: Эльза Триоле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 26 страниц)

– Ну нет, я не уверен, что это справедливо в отношении Анны-Марии. Она совсем не прежняя…

– Это ничего не значит… Она изменилась, согласен, но вызвано это причинами чисто личного характера, муж, дети… Анна-Мария по природе наседка… Раз бошей нет, значит все в порядке, она не видит дальше своего носа и не отдает себе отчета, в каком положении находится страна. Вот ты, например, ты не слишком склонен заниматься политикой, но ты все-таки актер, сочувствующий Партии… а она – нуль! И вместе с тем эта женщина иногда рассуждает на редкость трезво… Возможно, ты прав… Признаюсь, для меня она загадка…

– Вы как любите, недожаренный? – крикнула Анна-Мария из кухни.

– Пойду помогу… – Франсис снова оставил Жако в одиночестве.

И снова, по мнению Жако, они отсутствовали слишком долго. Сколько нужно времени, чтобы приготовить омлет?.. Наконец-то вот и они.

– Он на сале, которое принесла белошвейка, – объявила Анна-Мария. – Угощайтесь, Жако… Ну как?

– Как раз по моему вкусу… Но будет вам суетиться, садитесь, ешьте…

Анна-Мария села между Франсисом и Жако.

– Недосолен, ну и пусть, не хочу раздражать Жако… Да, забыла вам рассказать, Жако, я недавно познакомилась с сыном мадам де Фонтероль… Отчего вы мне не сказали, что он – капитан Жерар?

– Я думал, вы знаете…

– Ничего вы не думали. Вы просто не хотели мне говорить из-за мадам де Фонтероль. Когда у вас вышла с ним драка, я считала, что ребята сочиняют, но теперь, когда сама его увидела… Внешность приятная, но сразу видно, парень непутевый. Интересно, как сложится его жизнь. Он ничего не умеет делать, ничему не научился, просто развращен. Хотите кофе, это опять белошвейка! Не боитесь бессонницы?

– Ужасно хочется кофе, – признался Франсис, – будь что будет, до смерти хочется хорошего кофе… Дайте-ка мне адрес вашей белошвейки!.. Вы это о ком, об Иве де Фонтероль? Как раз сегодня вечером я встретил его с генералом де Шамфором в кафе л’Юнивер…

– Стой, стой! – воскликнул Жако. – Это занятно, я и не знал, что они знакомы. Генерал – человек довольно примечательный, сейчас, после окончания войны, он тоже оказался не у дел. Не нравится мне их дружба, ничего хорошего из нее не получится.

Анна-Мария молчала. Она не знала, что Селестен в Париже. После двух дней, проведенных в квартирке первого этажа, прошло уже два месяца, а она ничего о нем не слышала. Странно звучит имя, которое вы храните в тайне, когда его произносят равнодушные уста, будто кто-то положил руку на крышку шкатулки, но не поднимает крышку и даже не подозревает, что под ней.

– Да, не нравится мне их дружба, – повторил Жако. – Капитан Жерар из тех молодых людей, которых Сопротивление только сбило с толку. В двадцать лет трудно верить в существование смерти, а нет увлекательнее игры, чем рисковать жизнью, не веря в смерть. Им ничего не стоило вести себя как героям. И во имя правого дела им было все дозволено. Теперь этого дела больше не существует, они же по-прежнему считают, что все дозволено! Как с ними быть? Жаль мне этих парней, не их вина, что они ищут другие занятия, которые давали бы не меньше привилегий и прежде всего деньги, много денег. Представляете себе, какие суммы проходили через их руки, проходили бесконтрольно, и они этим пользовались. Риск, приключения… Не беспокойтесь, люди с головой сумеют направить их энергию!

– Когда же наступит мир! – со вздохом вырвалось у Франсиса. – До чего же все надоело, друзья мои! Торчу в этом старом балагане, где едва-едва зарабатываешь на жизнь… Я не мальчишка-парашютист и не фашист какой-нибудь, но, уверяю вас, смотреть тошно на то, что делается в этой стране! Спекуляция, пьяные американцы, коллаборационисты, вылезающие из всех щелей, как клопы… Да что же это такое! Уверяю вас, иногда мне кажется, что Женни поступила правильно, если не по отношению к нам, то по отношению к себе.

Они замолчали. Все трое они когда-то любили Женни, они горячо любили ее и сейчас. Каким козырем в их общей игре, игре французов, была бы сейчас эта гениальная актриса. Они сами не понимали, как тесно их связывала общая игра, и считали, что им хорошо вместе просто потому, что они давно друг друга знают, потому, что их объединяет парящая над ними тень Женни.

Анна-Мария встала и нарушила молчание, которое становилось тягостным, так много в нем было если не отчаяния, то боли.

– Пойду приготовлю кофе…

– Давайте я намелю…

Франсис последовал за ней на кухню. Жако курил трубку и думал: «Что-то все-таки было между ними в ночь иллюминации».

Шум кофейной мельницы заглушал голос Франсиса.

– Мне так хотелось бы снова увидеться с вами, – говорил он.

– Так мы же увиделись, – ответила Анна-Мария.

Она казалась такой удивленной, что он спросил себя, действительно ли между ними что-то было в ночь иллюминации.

XII

Мадам де Фонтероль возобновила свои четверги. Хотя Ив предпочитал манекенщиц и обладал достаточно приятной наружностью, чтобы они обходились ему не слишком дорого, даже это «не слишком» было ему не по карману; все-таки расход – ужин, скажем, самый скромный ужин на двоих, с бутылкой вина сразу влетает вам в тысячу франков, если не в полторы, и потому Ив, предпочитая манекенщиц, ухаживал за светскими дамами, которых встречал на четвергах у своей матери или еще где-нибудь. Среди этих дам попадались прехорошенькие, и на их стороне было явное преимущество: их не приходилось водить в рестораны, они сами держали поваров. Возраст не играл для Ива большой роли, напротив, как уже говорилось, он даже предпочитал женщин постарше: такие способны на материнское чувство.

– А та дылда, что была у тебя в прошлый раз, придет сегодня? – спросил он у матери, которая расставляла в большой гостиной вазы с цветами.

Стоя на коленях перед камином, Ольга разводила огонь – уюта ради: по четвергам включали центральное отопление.

– Снова ты разворошил все блюдо с сандвичами! – В каждой руке Ив держал по сандвичу, третий дожевывал. – Хуже маленького ребенка.

– Вовсе я не разворошил, их тут целая груда: никто и не заметит. Она придет?

– О ком ты говоришь? Это ты графиню Эдмонду Мастр величаешь дылдой?.. Надеюсь, придет… Предупреждаю тебя, муж ее в тюрьме.

– Тем лучше. А он очень мерзкий тип? – Ив говорил с набитым ртом.

– Очень.

– Она убивается по нем?

– Гм!..

– Генерал де Шамфор твердо обещал быть, ты, кажется, его совершенно покорила, мама…

– Слава богу, что я уже старуха. Он необыкновенно привлекателен.

В большой гостиной мадам де Фонтероль – обшитые панелью стены, картины в золоченых рамах (вероятно, семейные портреты, но настолько потемневшие, что ничего не разберешь), атласная мебель в стиле Людовика XVI, как нельзя более уместная в этом салоне, и запах апельсинов, запах, который всю жизнь связывался в представлении Ива с приемными днями его матери… Мадам де Фонтероль расставляла последние вазы. Ольга подметала возле камина, огонь разгорелся. Все готово: занавеси задернуты, бутылки, птифуры, пирожные – на месте…

– Уйдешь ли ты наконец или нет! – Мадам де Фонтероль рассердилась не на шутку. – Скоро ничего не останется, словно саранча пролетела…

Она выставила сына за дверь.

Когда Ив спустился, в гостиной было полно народу. В дыму сигарет, смешанном с запахом апельсинов и духов, пестрели дамские шляпки. По-видимому, птифуры и сандвичи имели успех: всюду стояли пустые тарелки и бокалы. Генерал де Шамфор в battle dress [34]34
  Походная форма (англ.).


[Закрыть]стоя разговаривал с какой-то дамой, совершенно потонувшей в глубоком кресле: виднелись лишь ее длинные скрещенные ноги. Генерал скосил пристальный неподвижный взгляд на эти ноги; держался он очень прямо, он поставил носок сапога на перекладину стула и пристроил бокал на согнутом колене. Сейчас он казался настолько поглощенным беседой, что Ив не решился его потревожить. А вот и Бертран с женой, она сегодня особенно хороша. Жаль, что она жена Бертрана, однокашника, товарища по лицею! И старуха Лаплат тоже приплелась… Испугавшись, что она в него вцепится, Ив неслышно проскользнул за ее спиной. Он пожимал, целовал чьи-то руки и, обойдя всех гостей, направился к генералу. Дама в кресле оказалась графиней Эдмондой.

– Я говорю мадам Мастр, – генерал продолжал прерванную Ивом беседу, – что ланг д’ок – язык моей родины – это язык любви, и изучать его можно только в тех краях… Познать любовь под тамошним небом, среди камней, в которых запечатлены века, под песню ветра в косматых деревьях, в безлюдье гарриг [35]35
  Гаррига – залежные каменистые сухие земли на юге Франции, в Провансе. Они занимают большое пространство среди холмов и гор, где растет кустарник, небольшие дубки, ароматные травы. От стоявших здесь в далекие времена ферм кое-где остались низкие каменные стены. (Прим. автора.).


[Закрыть]Прованса, где одно лишь солнце, душистые травы, дубки да колючий кустарник, лаванда и воздух… Окунуться, врасти, отдаться во власть…

Графиня Мастр, скрестив ноги, внимательно следила за дымом своей сигареты. Крупная, красивая, со свежим, чистым цветом лица, с волнистыми волосами рыжеватого оттенка. Генерал ей нравился, это не вызывало ни малейшего сомнения… Но генерал внезапно осекся и поспешно отошел, бросив на ходу: «Извините, я должен пойти поздороваться». Ив подсел к Эдмонде.

Генерал ловко лавировал среди гостей.

– Мадам де Фонтероль сказала мне, что вы придете…

Анна-Мария рассеянно поздоровалась с ним и, улыбаясь, повернулась к человеку, вскочившему с кресла ей навстречу; он долго-долго жал ей руку, казалось, никогда ее не выпустит…

– Здравствуйте, Чарли…

– Анна-Мария, как я счастлив! Вот оно, наше не состоявшееся три года назад свидание! Неужели прошло три года? Известно ли вам, генерал, что именно из-за меня мадам Белланже попала в тюрьму? Представьте, встречаю ее на улице и назначаю свидание на четверг у мадам де Фонтероль… простить себе не могу! Казалось, риску никакого, здесь бывал весь Париж, совсем как сейчас… И надо же, чтобы именно в тот день нагрянуло гестапо… Я успел удрать через кабинет Ива и не видел ни гестапо, ни Анну-Марию… Они увели всех, хотя, видит бог, среди гостей было достаточно добрых коллаборационистов! – Чарли звонко расхохотался. Он великолепно говорил по-французски, с чуть заметным английским акцентом… – Меня совсем совесть замучила: мое легкомыслие могло дорого обойтись Анне-Марии.

– Напротив, я вам очень признательна, – ответила Анна-Мария. – Я тогда не знала, что мне с собой делать, как жить. А получилось к лучшему, за меня решили другие. Так что это пошло мне на пользу.

– Вы – чудо, Анна-Мария! – Чарли смеялся все громче и громче. – И как вы похорошели, просто прелесть! Прошу вас, простите мне мою опрометчивость.

Взгляд генерала вдруг метнулся в сторону – тот самый взгляд, что так нравился Анне-Марии, взгляд чистокровного скакуна, который при виде клочка бумаги косится, дрожит, готов встать на дыбы.

– Опрометчивый англичанин – большая редкость, – заметил он. – Посмотрите, например, на мисс Дональд, молодую даму, что сидит рядом с мадам де Фонтероль. Ее сбросили с парашютом в наш район, и она оказала нам неоценимые услуги… В том числе помогла разоблачить одного предателя, с которым мы и по сей день не расквитались. Сеть Интеллиженс Сервис во Франции вполне заслужила благодарность родины…

– Какой? – спросила Анна-Мария.

Чарли расхохотался во все горло, улыбнулся и генерал.

– Родины союзников, дорогой друг, именно ее… Кстати ИС во Франции на шестьдесят процентов состояла из французских офицеров. Ив, например, служил в ИС.

– Странно!.. – Анна-Мария задумалась. – В какой момент то, что было добром, становится злом? Я хочу сказать: в какой момент тот факт, что ты, для блага родины, состоишь на службе иностранной державы, становится злом для твоей родины?

– Вы занимаетесь политикой? – спросил Чарли.

– Я? – удивилась Анна-Мария. – Да что вы!

Подошла мадам де Фонтероль и прервала их разговор.

– Вероятно, вам обоим очень странно вновь встретиться здесь? – сказала она. – Оба вы прошли долгий путь. – Она дружески положила руку на плечо Анны-Марии. – Никогда не забуду измученного личика Анны-Марии, когда она вышла из тюрьмы Френ… бедная девочка, она была в таком смятении…

– Генерал, – окликнул де Шамфора Ив, – мадам Мастр хочет попрощаться с вами.

Чарли и Анна-Мария уселись в уголке гостиной. Ив дал себе слово расспросить Чарли об этой женщине. Он побыл немного с ними, но они говорили о Женни Боргез, и ему стало скучно: Ив, разумеется, не раз видел Женни в кино, но знаком с ней не был, да и откуда ему было знать кинозвезду мировой величины? У мадам Белланже необыкновенные волосы и какая-то удивительно изящная, гибкая фигура… В жизни не видывал такой тонкой талии! Ив еще раз дал себе слово расспросить Чарли об этой женщине… Бесспорно подозрительная особа… Опасная авантюристка. И Чарли и генерал держат себя с ней, как с женщиной, с которой можно вести только крупную игру, если вообще тут речь идет об игре… Ива она и волновала и раздражала: люди, которыми он восхищался, восхищались мадам Белланже! Так этого оставить нельзя… Подумать только, графиня Мастр встала с места и пересекла всю гостиную, чтобы познакомиться с мадам Белланже!

– Я столько о вас слышала, – сказала она, не выпуская руки Анны-Марии, – все восторгаются вами!

Анна-Мария с видом жертвы молча слушала ее комплименты.

– Мы непременно должны повидаться! Может быть, вы выберете время и придете ко мне позавтракать или пообедать?

– Я работаю, – отвечала Анна-Мария, и на лице ее появилось страдальческое выражение, – но я буду очень рада повидаться с вами…

– Обещаете? Значит, договорились… Я вам напишу…

Нагнувшись к Анне-Марии, словно она собиралась расцеловать ее, графиня Эдмонда еще раз пожала ей руку. Генерал ждал графиню у дверей, она просила подвезти ее: шел проливной дождь, а у нее не было машины.

XIII

Анна-Мария встретила генерала – Селестена – у мадам де Фонтероль впервые после двух ночей, проведенных с ним у него на квартире, четыре, а может, и пять месяцев тому назад. За это время она даже стала мечтать о нем. Он написал ей один раз из Германии, другой раз из Авиньона, где нес гарнизонную службу. Сообщал, что, как ему ни хотелось повидать ее, задерживаться в Париже он не мог: вечная спешка… Жаль, что он не предупредил ее и они встретились вот так, случайно, у мадам де Фонтероль. Правда, он сказал, что пришел туда только ради нее, но это ничего не меняло. Она не собиралась мучиться из-за несчастной любви, когда так просто выбросить все из головы, не любить…

Анна-Мария много работала, усердно занималась фотографией, пыталась приспособиться, наново перестроить жизнь, а получалась лишь видимость жизни, все равно что протез, вставные зубы; но что делать, ведь жить-то надо… Конечно, нельзя всерьез надеяться, что фотография может заполнить пустоту, пустоты… Дети, Женни, Рауль… Она ходила с аппаратом по Парижу и рассматривала город, словно книжку с картинками; посещала выставки, театр, кино, одна или с кем-нибудь, старалась сблизиться с людьми или во всяком случае быть к ним терпимой. У нее появилось много знакомых, но своей среды не было. Знакомые ее по большей части не знали друг друга, не имели точек соприкосновения, жили каждый в своем замкнутом кругу, определявшемся профессией, семьей, происхождением… У Анны-Марии сложились очень хорошие отношения с мадам де Фонтероль, но что общего могла она иметь с обитателями Сен-Жермен, к которым принадлежала мадам де Фонтероль? Там она познакомилась с Глэдис Фрэнк и довольно часто заходила к ней в отель «Скриб», где встречалась с американскими журналистами, но, разумеется, не имела ничего общего с ними. Так ничто не связывало ее и с кругом приятельницы покойной Женин, мадам Дуайен; однажды, было это в 1941 году, Анна-Мария случайно встретилась с ней на площади Согласия, под знаменем со свастикой, и хотя мадам Дуайен всего два-три раза видела ее у Женни, она тут же «в память о Женни и как женщина женщине» гостеприимно предложила Анне-Марии поселиться в ее замке… В каракулевом манто и монументальной шляпе на затейливо причесанных волосах она походила на даму-патронессу. Мадам Дуайен и не подозревала, что ее замок уже заняло гестапо. Вот почему Анне-Марии не довелось воспользоваться ее гостеприимством, и она сняла комнату в городке, по соседству с замком. После Освобождения она навестила мадам Дуайен, желая ее поблагодарить. Великолепный замок сгорел – немцы, отступая, сожгли его. Мадам Дуайен сильно изменилась, теперь Анна-Мария увидела довольно полную, совсем седую даму, небрежно, даже несколько неряшливо одетую… Был ли у нее и в прежние времена такой неистовый темперамент? В ней, ни на минуту не затихая, клокотала ярость, через каждые два слова она проклинала бошей и коллаборационистов… Анна-Мария изредка заглядывала к ней. Оказалось, что мадам Дуайен училась в одном пансионе с Жерменой, как она называла мадам де Фонтероль, хотя они и не принадлежали к одному кругу: мадам Дуайен происходила из среды крупных промышленников, связанных с сельским хозяйством, а муж ее – кабинетный ученый – ненавидел светскую жизнь и нигде не показывался. Анна-Мария очень редко заходила к ней: муж, что называется, для мебели, с детьми сладу нет, не дают ни посидеть, ни поговорить спокойно, а самое страшное – холод в огромной квартире, где, как загробные тени, бродят толпы каких-то женщин: старухи родственницы, служанки, продрогшие, укутанные во все темное, шерстяное. Но сама мадам Дуайен частенько, и без предупреждения, забегала к Анне-Марии… «Как у вас хорошо, тихо, тепло, – говорила она. – Как хорошо…» Трудно было поверить, что эта полная растрепанная особа в вечно расстегнутой на обширной груди блузке, в шляпке набекрень, и есть та дама в каракулевом манто, которую Анна-Мария встретила в 1941 году на площади Согласия. Мадам Дуайен лишилась не только своего замка, сгоревшего во время оккупации, но и близких: погибло два брата, племянник, невестка… Милая мадам Дуайен! Отзывчивая, душа нараспашку, под стать ее блузке!

Анна-Мария родилась в Париже и вращалась в среде, к которой принадлежала ее семья: и отец, и муж ее были врачами. Затем она уехала в колонии, и за десять лет, проведенные там, потеряла всякую связь с Парижем; вернувшись, она успела побыть только несколько месяцев с Женни, в окружении ее друзей. Потом Женни умерла… А вслед за тем война, разлука с детьми… Два первых года войны она провела в невообразимом одиночестве. Затем Сопротивление, товарищество, дружба, тепло, любовь… Теперь всему этому конец. Рауль убит, а когда проходит первая боль утраты, жизнь опять все ставит на прежнее место и главными опять становятся среда, деньги, семья… Даже самые святые воспоминания против этого бессильны.

Лучшим ее другом, единственным другом, был Жако, полковник Вуарон. Он знал ее еще со времен улицы Рен, когда Женни – в то время совсем молоденькая девушка – училась в Театральной школе и жила у Анны-Марии, он знал и ее мужа Франсуа, знал ее детей, отца, мать. Правда, был еще Франсис – актер, когда-то, как и все, влюбленный в Женни; он учился вместе с Женни и тоже часто приходил на улицу Рен; была Мария Дюпон, подруга Женни по Театральной школе, которая впоследствии, бросив сцену, стала секретарем Женни. Но Франсис, – что Франсис, просто симпатичный малый, а Мария Дюпон после смерти Женни вышла замуж, и она сама, и муж ее принадлежали к числу тех людей, с которыми лучше не поддерживать знакомства… Оставался один Жако. Жако видел безжизненное, распростертое на полу тело Женни… Жако был начальником Анны-Марии во времена Сопротивления, он же сообщил ей о смерти Рауля. Жако, верный, справедливый, мудрый… он все знал, все умел делать – и стряпать, и починить радио, и вести людей в атаку… Но, будь он даже другим, все равно на него работало бы само время, ибо ничто так не сближает людей, как прожитые вместе годы, как общие воспоминания, о которых даже незачем говорить, ибо они всегда с вами. Для Жако вся жизнь Анны-Марии была как на ладони, и он не задаст вопроса: «А что же, в сущности, привело Женни Боргез к самоубийству?» Не спросит: «Что это за ФТП, о которых столько говорят?» Но иной раз Анне-Марии казалось, что Жако испытывает к ней не просто дружеское расположение, она все время держалась начеку, боясь, как бы он не вообразил себя влюбленным, как бы не влюбился на самом деле. Даже в своих отношениях с Жако она не знала покоя…

Но теперь вокруг Анны-Марии было уйма народу, и они помогали ей убивать время. Звонил телефон, звенел колокольчик, люди приходили, разговаривали, слали письма… И, кроме того, она продолжала заниматься фотографией, время от времени ей удавалось продать кое-какие снимки; работала она весь день, сама проявляла пленку в оборудованном под лабораторию темном чулане возле кухни. Ее жизнь имела видимость настоящей жизни. Но только видимость.

Когда Анна-Мария вернулась от мадам де Фонтероль, ей, после сандвичей и птифуров, не хотелось есть. Она заперлась в темном чулане. Фотографии удались. Анна-Мария начинала любить свою новую профессию, тем более что она помогала зарабатывать на жизнь. Мадам де Фонтероль нашла способ переслать Жоржу деньги. Но Жоржу ли? Лилетта требовала значительных сумм: на что мальчику столько денег?

Было около десяти часов, когда Анна-Мария наконец легла и с наслаждением вытянулась в постели. Весь день она пробегала с аппаратом по Парижу и даже позавтракать не успела. Вечером прием у мадам де Фонтероль, потом она проявляла пленку… Ребятишки, которых она сфотографировала в Тюильри, получились неплохо, особенно там, где сняты одни ножки, до чего же у малышей трогательные и смешные ножки!

Анна-Мария уже погасила свет, когда зазвонил телефон. Кто? А вдруг?.. Все же? Она сняла трубку:

– Алло!

Звонила Колетта, молодая женщина, с которой Анна-Мария познакомилась у фотографа; Колетта пришла заказать ей снимки своей девочки и тут же взяла Анну-Марию в наперсницы… Колетта извинилась, что звонит так поздно, – может быть, Анна-Мария уже легла? Но у нее чудовищная хандра… Муж в отъезде, она одна, совершенно одна… Не разрешит ли Анна-Мария заглянуть к ней хоть на полчасика? «Но я уже в постели!» Анна-Мария попробовала отделаться от гостьи. «Всего на полчасика, прошу вас…» – «Ну что же, заходите, только, простите, я останусь в постели…» – «Ну конечно, конечно…»

Бедная Колетта! Она чувствовала себя несчастной, непонятно почему, но она чувствовала себя несчастной. Вышла она замуж во время оккупации за довольно известного журналиста, который во время войны отсиживался в провинции, – неплохой, даже милый человек; была у них прехорошенькая двухлетняя здоровая девочка. У Колетты много платьев, уютная квартира, друзья, ей не приходится думать о деньгах, и все же она чувствует себя несчастной. Она столько ждала от Парижа, и теперь, когда она попала в этот Париж, ни одна ее мечта не сбылась. Люди были заняты, озабочены, у них не хватало ни времени, ни денег, и они не могли, да и не хотели, подобно ей, развлекаться с утра до вечера. Париж… Театры, выставки, шляпки, платья и тысячи интереснейших людей, все оказалось столь же недоступным, как и в те времена, когда она жила в провинции. Интересным людям, с которыми ей доводилось сталкиваться на приемах, премьерах, вернисажах, было не до женщин, у них были свои, совсем иные заботы, поэтому приемы и вернисажи доставляли Колетте, пожалуй, больше огорчений, чем радостей. Появившись где-нибудь во всеоружии своей красоты, как ей казалось дома, Колетта встречала людей, которые, бросив ей на ходу две-три любезных фразы, отходили, чтобы бросить две-три любезных фразы другой (по крайней мере Колетта старалась убедить себя в этом, но в глубине души была уверена, что как раз другим-то говорилось больше, чем эти две-три любезные фразы), и чаще всего эти другие оказывались одетыми гораздо лучше ее! Откуда у всех этих женщин подходящее к случаю платье, шляпа и перчатки, и в тон платью туфли? Как Колетта ни билась, ей всегда чего-нибудь не хватало, хотя Гастон не скупился и зарабатывал много… О кино не стоит и говорить, там либо плохо топили, либо не топили совсем, а в театре, пусть даже натопленном, тоска смертная… Колетта жила как в лихорадке, возбужденная, разочарованная, и вечно чего-то ждала… Это «что-то» сводилось в конечном счете к поклонникам… Они с Гастоном очень любили друг друга, по-настоящему любили, но это не было «великим волнением страсти», впрочем, ей незнакомым; в общем, Гастон оказался ошибкой… и Колетта с волнением ждала «великого волнения». Она была полна планов, мечтаний, иллюзий. Но в ее жизни все самые великолепные начинания тут же рушились: не удавались знакомства, не доставались квартиры, если они были лучше и больше той, в которой она жила, отменялись заманчивые путешествия. Анна-Мария знала о ее последнем романе с каким-то издателем, да, кажется, с издателем, человеком уже немолодым. Анна-Мария окончательно запуталась в романах Колетты.

– Простите, я лягу, – сказала она, открыв дверь Колетте.

– Боже, вы просто прелестны! – Колетта искренне залюбовалась ею. – Анна-Мария, вы должны всегда принимать гостей в постели! Ах, какие волосы, какие косы… И зачем только вы краситесь. Вы в тысячу раз красивее вот так, как сейчас…

– Прошу вас, Колетта, перестаньте!.. Расскажите лучше, что у вас там не ладится?

– Какая вы славная… И до чего у вас хорошо… Конечно, я вам мешаю, но я больше не могу сидеть в одиночестве, не могу ждать. Поверьте, я была на грани самоубийства… Он обещал позвонить. Какой ужас, ждать звонка и ждать напрасно!

Колетта сняла туфли и забралась с ногами на постель – у нее было длинное, пожалуй, непропорционально длинное, туловище и круглый, крутой зад, обтянутый юбкой. Молодое лицо с сухой кожей, несколько морщинок, рот искусственно увеличенный темной помадой, как это делают киноактрисы, черные, глубоко сидящие в орбитах глаза и выкрашенные в золотистый цвет волосы – прелестный контраст. Колетта молода, миловидна, хорошо одета, хорошо подкрашена, хорошо причесана, и вот эта Колетта говорит, а губы ее дрожат:

– Я должна излить душу, иначе не вынесу… Знаете, так кричат во время родов… Он не позвонил, Анна-Мария. Не знаю, что думать, как быть… Даже солнце светит лишь затем, чтобы поиздеваться надо мной. Я тоскую, у меня такое ощущение, будто я на дне колодца, меня одолевают мрачные мысли, я потеряла всякий вкус к жизни… И так день за днем… Сижу и смотрю на этот проклятый телефон! Понимаете, ведь человека можно заставить ответить, узнать, по крайней мере, что произошло… Я сознаю, что звонить не нужно из чувства собственного достоинства, хотя бы просто из дипломатических соображений. Но в конце концов все-таки звоню. Не могу не позвонить… Не в силах удержаться. «Мосье нет дома». О! – У Колетты вырвался настоящий вопль. – И это еще полбеды, потому что, когда он оказывается дома, бывает страшнее…

Анна-Мария слушала ее, закрыв глаза, – так слова приобретали большую значимость, наполнялись особым смыслом, существовали сами по себе, вне Колетты. Анна-Мария слушала ее, как слушают радио или просматривают газету, – так, какие-то выдумки, даже не человеческий документ. Что она собирается делать, Колетта? Покончить жизнь самоубийством или выпить чашку чая, приготовленного для нее Анной-Марией? Сама Анна-Мария не ждала телефонного звонка.

– Мужчина ни в чем не знает отказа, – слышался голос Колетты. – Я говорю о мужчинах, у которых есть все, что душе угодно. Но подумайте о женщинах, когда им нужно чего-то добиться от мужчины – денег, места или рекомендации. Если же этот мужчина знаменитость, он им нужен хотя бы для того, чтобы появиться с ним вместе… Какое мужчине дело, позвонила ему женщина или нет? Он даже не думает об этом. А что творится с нами, когда мы ждем телефонного звонка, которого все нет и нет… Целый день… Какие-то дела, но ведь их вполне можно отложить… Страшная вещь – свобода, свободная голова, свободное время, даже если оно и занято!

Пораженная отчаянием, прозвучавшим в голосе Колетты, Анна-Мария открыла глаза:

– Да вы его любите, Колетта!

Колетта заломила руки:

– Но поймите же, что речь идет не просто о каком-нибудь определенном человеке, а вообще! Ну как вы не понимаете!

Анна-Мария снова закрыла глаза.

– Дело вовсе не в телефонном звонке! Не нужен он вам! – Колетта старалась пояснить свою мысль, и это «вам» заставляло предполагать, что речь идет не только о ней самой. – Когда он вам действительно нужен, тут другое дело. Но даже если он вам и не нужен, телефонный звонок придает вкус жизни, как соль или перец. Отчего жизнь такая пресная? Ведь, кажется, нет для этого никаких оснований, а она пресная, не пойму отчего… Ну, скажите, Анна-Мария, почему она такая пресная? Если бы вы знали, что за прелесть моя девочка! И Гастон очень, очень мил со мной… Он мне изредка изменяет, но после четырех лет супружеской жизни это естественно; мы прекрасно ладим… он очень меня балует, у меня есть все, что мне хочется. А я целый день, как дура, жду телефонного звонка… И даже не могу отплатить этому чудовищу тем же. Мужчины так заняты, что, не позвони я ему, он и не заметит. У меня создалось впечатление, что их дни и ночи закрыты для нас: «Вход воспрещен». Чтобы освободить для вас минутку, мужчина вынужден изворачиваться, урывать время от сна, опаздывать на деловые свидания… Вот почему ему ничего не стоит выкинуть вас из своей жизни! А если мысль о какой-нибудь женщине становится навязчивой и он хочет от нее избавиться, за эрзацем ходить недалеко, он всегда под рукой, всегда наготове… Но мне кажется, мужчина не может быть одержим до такой степени, чтобы ему понадобился эрзац.

– Но не станете же вы все-таки утверждать, – не открывая глаз, сказала Анна-Мария, – что на свете не существует влюбленных мужчин?

– Не знаю. Знаю только, что он не позвонил… Понимаете, чтобы мужчина позвонил, ему нужно урвать свободную минуту… Не желая терять зря времени, они поручают своим секретарям звонить вам и берут трубку, когда вы уже подошли к телефону… Им легко отвлечься… О господи, до чего же я несчастная! Где гнездится боль, Анна-Мария? Можно подумать, она как воздух – повсюду, а не только в сердце…

Колетта плакала. Анна-Мария не знала, чем ее утешить… Колетта сама все сказала, она так прекрасно объяснила, почему «он» не позвонил, что Анне-Марии нечего было добавить. Она ласково погладила белокурую головку Колетты, прильнувшей к ее боку. И ощутила тепло ее лба. А что, если Колетта права, а что, если после войны все стало именно таким? Может быть, мужчины теперь не влюбляются? Она думала о том времени, когда перед самой войной жила у Женни и толпа мужчин увивалась вокруг Женни, сходила по ней с ума. Вспомнила она и Рауля, ночь, проведенную в грузовике, когда они возвращались вдвоем, организовав побег двадцати человек из тюрьмы П., любовь, вспыхнувшую той ледяной ночью в логове врага… Кто думал тогда о телефонных звонках!.. Но и сама она, конечно, изменилась с тех пор, она уже не чувствовала себя способной так любить, и воспоминание о Селестене лишь подтверждало эту уверенность… Но зачем сравнивать Колетту с собой, она немолода, у нее столько забот и горя… Однако и у других тоже свои заботы и свое горе, другие заботы, другое горе, но не менее тяжелые, чем у нее…