Текст книги "Дом волчиц"
Автор книги: Элоди Харпер
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)
– У меня к тебе предложение, – заявляет она, безуспешно пытаясь говорить беззаботным тоном. Феликс выпрямляется, вытирая со лба пот. – Есть одна женщина по имени Марцелла. Она держит закусочную возле театра. Дело кипит, доход постоянный. Но ее муж слишком много пьет, и ей нечего одолжить сестре. Ей нужно двадцать денариев.
– И ты хочешь, чтобы я оказал услугу твоей подруге? – скорее с недоверием, чем с гневом спрашивает Феликс, но она знает, что в любое мгновение он может впасть в ярость.
– Нет, нет! – разубеждает его Амара. – Я познакомилась с ней в термах только утром. Это деловая сделка.
– Ты пришла в такую даль, оторвала меня от моих занятий, и все для того, чтобы заключить сделку на двадцать денариев?
– Но ведь речь идет не об одной-единственной сделке! – говорит Амара. – Женщины никогда к тебе не обратятся, им этого просто не позволят. Но женщинам тоже нужны деньги. Так что же нам делать? Мы обращаемся друг к другу, одалживаемся друг у друга. Но, имея дело со мной, Марцелла или любая другая женщина будет иметь дело и с тобой.
Друзья Феликса с насмешливыми возгласами пробегают мимо. Его брань веселит их еще больше. Когда они достаточно удаляются, он снова поворачивается к ней.
– И что же надеешься выгадать ты?
– Я хочу такую же комиссию, какую мы все получаем за секс, – отвечает она. – Я знаю, что Виктория получает надбавку, потому что приводит больше клиентов, и это вполне справедливо. Но какая разница, буду ли я приносить тебе деньги как шлюха или как агент?
– И о чем же ты условилась с этой самой Марцеллой? – с напускным пренебрежением спрашивает Феликс, но Амара не сомневается, что ей удалось его заинтересовать. То же сладкое предвкушение наживы появилось на его лице, когда он купил ее и Дидону на невольничьем рынке.
– Я сказала ей, что завтра утром буду у храма Аполлона с твоим управителем Галлием и договором. Про публичный дом ей неизвестно: по-моему, будет лучше, если она увидит монеты, прежде чем я расскажу ей, кто ты такой. Подержав деньги в руках, почувствовав их тяжесть, она уже не сможет отказаться.
Феликс улыбается ей с такой неподдельной теплотой, что на мгновение она понимает, почему Виктории так нравится ему угождать.
– Амара, ты хоть представляешь, что бывает с людьми, которые не могут со мной расплатиться?
Она вспоминает, как Целер вымаливал у Феликса деньги, а тот угрожал наведаться в его семейную лавку. «Марцелла сможет расплатиться, – убеждает она себя. – С ней не случится ничего плохого. Я этого не допущу».
– Могу вообразить, – говорит она.
– Кончайте ворковать!
Товарищи Феликса закончили пробежку и растягивают мышцы на краю дорожки в нескольких шагах от них. Очевидно, любовное свидание друга больше не кажется им таким уж забавным.
– Пускай твоя подружка отсосет тебе в другой раз, – произносит один из них, приближаясь. Через все его лицо тянется белый шрам, на месте которого не растет борода. – Тебе надо попробовать мой член, – говорит он Амаре, покачивая тазом. – После этого ты уже не захочешь, чтобы тебя трахал он.
Феликс смеется, но Амара чувствует, что он раздражен, причем скорее понуканиями со стороны друзей, чем оскорблением своего мужского достоинства.
– Да у тебя такой крошечный член, что его ни одна из моих шлюх не отыщет, – возражает он и притягивает Амару к себе, одной рукой взяв ее за талию, а другой обхватив ее лицо. Он приникает к ней таким долгим поцелуем, что его приятели присвистывают, а потом властно хлопает по заду, как бы отпуская восвояси. – Будь осторожна, – говорит он, уходя. – Я не могу допустить, чтобы что-то случилось с моей любимой шлюхой.
Глава 9
Хотя снаружи еще ярко светит солнце, в кубикуле холодно и темно как ночью. Каменные стены приглушают шум улицы, звучащий как будто издалека. Амара различает обрывки спора минующих ее окно прохожих. Толкотня и оживление палестры словно остались в другом мире. Лежащая на жесткой кровати, в застарелом дыму вчерашней ночи, она с тем же успехом могла сойти в Аид, царство мертвых.
Стены расцвечены только светом, отраженным от драгоценных склянок духов, бережно расставленных Викторией на подоконнике. Оставаясь работать в одиночестве, все предпочитают пользоваться кубикулой Виктории: она самая большая и находится ближе всего к улице. За дверью слышно, как Фабия подметает коридор. Бедняжка, наверное, уже несколько раз вымыла порог комнаты в надежде, что ее пригласят пообщаться и поесть. При мысли о Крессе Амара резко садится и сбрасывает ноги с кровати.
– Фабия, поделиться с тобой обедом?
Раздается стук упавшей метлы. Старуха торопливо входит в кубикулу.
– Только если ты что-то не доешь.
Фабия садится возле Амары, наблюдая, как та делит на двоих хлеб, оливки и сыр. Она не говорит ни слова, но провожает взглядом каждый кусочек, словно изголодавшаяся собака, дожидающаяся, пока неосторожный гость уронит со стола крошку. Когда Фабия переплетает пальцы своих тощих рук, под кожей выступают кости. Амара подозревает, что та вынуждена физически сдерживаться, чтобы не начать есть до того, как вся еда будет распределена. Обед с Фабией всегда превращается в испытание. Приходится либо есть с той же скоростью, то есть слишком быстро, либо доедать под ее страдающим взглядом. Амара предпочитает есть быстро.
Первым делом Фабия набрасывается на хлеб и поглощает его за несколько укусов. Удивительно, как ей удается так быстро жевать, не подавившись. Амара никогда не сможет за ней поспеть.
– Эта кубикула всегда была моей любимой, – говорит Фабия, обгладывая оливку, чтобы не оставить на косточке ни единого волокна зеленой мякоти. – Раньше она принадлежала Моле, но несчастная давно мертва. Вон там, в углу, я когда-то рисовала для Париса.
Проследив за ее указующим пальцем, Амара упирает взгляд в самый низ стены. Она прищуривается, и грубые царапины обретают форму собаки.
– Наверное, тяжело было растить здесь ребенка.
– Мой малыш, – говорит Фабия. – Он не всегда меня ненавидел. Когда он был маленький, все души в нем не чаяли. Наши девушки пылинки с него сдували. – Она отбрасывает очередную косточку. – Но когда Парису было четыре годика, старый сутенер, что заправлял здесь до Феликса, сдал его внаем на работу в кухнях через дорогу. – Фабия прерывается, пристально рассматривая остатки хлеба и сыра на своих коленях. – Уж лучше бы он его продал. Но старик оставил его себе. Мой мальчик был слишком хорошеньким. – Она поддается голоду и пожирает последние объедки, обсасывая пальцы и вытирая их о колени. – То же самое я повторяю Крессе. Лучше, когда их продают. Тогда хотя бы можно воображать, что у них все хорошо сложилось. Лучше претерпеть горе сразу, чем потом.
За все это время Амара не произнесла почти ни слова, но у нее все-таки осталась небольшая горстка еды. Чувствуя на себе пристальный взгляд Фабии, она старается есть как можно быстрее.
– Это единственный лупанарий, где ты работала? – неразборчиво спрашивает она с полным ртом сыра.
– Пожалуй, – отвечает Фабия. – Сначала я была домашней рабыней. Родила хозяину двух детишек, правда, этому неблагодарному мерзавцу не было до них никакого дела. Мне так и не довелось увидеть, как выросли мои девоньки. Я думала, что после рождения второго ребенка хозяин позволит мне выйти замуж за одного из своих рабов, мастера на все руки. Мне он приглянулся. По крайней мере он был добр. Но потом он умер, и хозяин стал сдавать меня внаем. Сначала только гостям, членам семьи и тому подобное. Но когда они начинают так поступать, в смысле сдавать тебя внаем, становится понятно, что рано или поздно тебя продадут.
Амара вспоминает, как была рабыней в доме Кремеса. Параллель между ее прошлым и прошлым сидящей подле нее нищей старухи не вселяет воодушевления.
– Ты ведь не с самого рождения была рабыней, верно? – спрашивает Фабия, возможно, почувствовав ее уныние. – Я это всегда вижу.
– Как ты поняла?
– Ты до сих пор ведешь себя так, будто ты что-то значишь.
Амара знает, что Фабия не хотела ее обидеть, однако последний проглоченный кусочек еды камнем оседает в ее желудке.
– Тебе не кажется, что хлеб сегодня был какой-то черствый? – спрашивает она, чтобы сменить тему, и поднимает стоящий у ее ног кувшин. – Ты не могла бы принести нам еще воды? В другие кубикулы тоже стоило бы поставить воды на вечер.
Фабия берет у Амары кувшин и с неутоленным голодом смотрит на нее.
– Каково это?
– Что именно?
– Каково быть свободной?
Каково было быть Тимаретой? Перед мысленным взором Амары вспыхивает прошлая жизнь, полная любви, невинности и надежд.
– Представь, что ты вольная птица и ничто, кроме воздуха, не мешает тебе спикировать к земле или воспарить еще выше. Вот каково быть свободной. – Амара умолкает, поняв, что это лишь часть правды. В памяти всплывает мучительное воспоминание о последнем дне свободы. – Но голод для всех одинаков, Фабия. Голод одинаков и для рабов, и для свободных.
Фабия удовлетворенно кивает. Голод – понятное ей чувство. Она выходит из кубикулы, и тяжелые камни почти мгновенно поглощают звук ее шагов. Амара остается сидеть на кровати, сознавая, что за этими толстыми стенами стремительно мчится мир, хоть она его и не видит. Где-то там, невообразимо далеко, по-прежнему существует ее родной город. Люди, которых она когда-то знала: соседи, пациенты отца, пекарь, всегда оставлявший ей краюху хлеба, Кремес, Ниоба. Все фигуры из ее прошлого по-прежнему живут своей жизнью в Афидне. Но не ее мать. Амара знает, что мать мертва.
Она узнала это в первый же день рабства. После болезненных прощаний Кремес отвел ее к себе в опочивальню. Амара боялась, что он сорвет с нее одежду, но он отобрал у нее принесенный из дома узелок с пожитками. На глазах растерянной и испуганной Амары Кремес рылся в старой кожаной сумке ее отца, пока не нашел то, что искал. Внутри мать спрятала деньги, которые ей заплатили за ее единственного ребенка. «Известный трюк», – сказал Кремес, пересчитывая монеты. Продавая своих детей, наивные родители часто пытались положить начало сбережениям, на которые те в один прекрасный день должны были выкупить свободу.
Амара встает. Ей не хочется вспоминать остаток того дня.
У нее отняли все, на что надеялись ее родители, каждый их подарок, включая последний дар любви ее отчаявшейся матери. Тимарета теперь существует разве что мимолетным отблеском в глазах молодого афинянина. Задача выживания должна лечь на плечи Амары.
У нее осталась всего одна памятная вещь из прошлого. На вделанном в стену крючке висит потертая, затасканная отцовская сумка. Давным-давно, когда кожа, из которой ее сшили, была блестящей и упругой, отец хранил в этой сумке все свои целебные травы и инструменты и посещал с ней пациентов. Амара снимает сумку со стены. Снова опустившись на кровать, она пересчитывает сбережения, которые ей удалось скопить в публичном доме. Их хватит в лучшем случае на еду, да и то всего на несколько дней. Далеко не те огромные деньги, на которые можно было бы выкупить у Феликса свободу. Амара пытается подсчитать, сколько Марцелл ей придется привести к хозяину, чтобы приблизиться к нужной сумме. Это невозможно. Разве что с годами ее тело упадет в цене так же, как обесценилось тело Фабии. Тогда она будет стоить не дороже недельной порции хлеба. Амара гонит от себя эту мысль. Может, однажды Вибо снова пустит их в термы и она заработает там побольше? На мгновение она отдается мечтам о знакомстве с фантастически богатым покровителем, увлеченным беседами с ней и желающим, чтобы она не просто отдалась ему, но еще и его очаровала.
– Бероника? – доносится из-за двери негромкий голос Галлия.
Амара выглядывает в коридор.
– А, это ты, – разочарованно говорит он.
Кажется, кому-то сегодня не перепадет бесплатный секс.
– Мы думали, что на дверях будет Трасо, и я согласилась остаться.
– Феликс переставил его в ночную смену, – отвечает Галлий. – А Бероника потом вернется?
– Только если найдет клиента.
– Ясно… – К досаде Амары, Галлий испытывает заметную неловкость. Она занималась с ним сексом не меньше двух раз и, казалось бы, имеет право рассчитывать на менее скованную перемолвку. – Бероника часто обо мне говорит?
Она изучающе смотрит на него, пытаясь понять, в чем подвох. Возможно, его интересует, не разболтала ли Бероника, что он недоплачивает Феликсу. Но на его лице не отражается ничего, кроме надежды. Амара смягчается.
– Она любит тебя.
– Ну, это мне и без тебя известно, – с самодовольным видом говорит он и неспешно направляется обратно к входной двери.
Она с невольной улыбкой возвращается в кубикулу. То-то посмеются над ее рассказом Виктория и Дидона. Стены комнаты сплошь покрыты похожими по настроению надписями. Галлий далеко не одинок. Она пробегает пальцами по царапинам. «Здесь я имел кучу девиц!» Она помнит мужчину, оставившего это послание: он с охотой поведал ей о ее достоинствах и недостатках в сравнении с подругами. Он работает в прачечной. Как там его звали? Стоило бы запомнить, ведь он один из постоянных посетителей. Амара вдруг понимает, что знает, какой минет нравится этому человеку, но не знает его имени.
Она обводит взглядом стены, перечитывая знакомые фразы. «Привет, Фабия!» Она морщится при мысли, что жизнь остается неизменной. «Пятнадцатого июня здесь трахались Гермер, Филитер и Кафис». К счастью, ту ночь она пропустила: обслуживать сразу нескольких мужчин почти всегда отвратительно. Она переходит к более восторженным посланиям. «Да здравствует Виктория Завоевательница! Виктория Непобедимая!» Эти восхваления вызывают у нее улыбку. Она бы не удивилась, если бы Виктория сама их надиктовала. Амара садится на пол, глядя на свои любимые каракули – анонимную вспышку неповиновения, полускрытую основанием кровати. «Феликс дает в задницу за пять ассов». Интересно, что случилось с женщиной, которая это написала.
Ее взгляд привлекает еще одна надпись: Я ТРАХАЛСЯ. Она неотрывно смотрит на огромные острые буквы. Слова, напоминающие ей о собственной беспомощности, ранят не меньше физического насилия. Она открывает отцовскую сумку в поисках сломанного стилоса, когда-то подобранного на улице. Однажды он ей уже пригодился. На днях она нарисовала в своей кубикуле птицу, решившись на маленький бунт против бесконечного угнетающего секса. Она подходит к надписи и дрожащей от гнева рукой вдавливает стилос в камень. На стене обрисовывается мужской профиль, буквы похвальбы становятся лбом, превращая его собственные слова в рабское клеймо.
Она делает шаг назад, чтобы полюбоваться на свое творение, но чувствует лишь опустошение. Весь ее гнев ушел на резьбу, и, сколько бы она ни смотрела на клейменое лицо, легче ей не становится. Виктория наверняка придет от него в ужас. Она плюхается на пол. Сколько времени прошло с тех пор, как она ушла из палестры? Час? Два? День тянется бесконечно.
Амара приваливается спиной к каменной кровати. Дома она могла бы читать настоящие книги: медицинские тексты отца, трактаты по естественной истории, поэмы об идеальной любви, – а не похабные стишки, испещряющие стены кубикулы. Она начинает наизусть повторять сцену встречи Одиссея с Навсикаей, но от звука собственного голоса ей становится еще более одиноко. Когда-то она пела эти положенные на музыку стихи своим родителям. Она закрывает глаза и вытягивает руки, воображая, что перебирает пальцами струны своей старой лиры.
– Первая дверь налево!
Голос Галлия. Указывая направление посетителю, он в то же время предупреждает ее, чтобы ожидала клиента. Она поспешно вскакивает. В дверном проеме, загораживая свет, появляется незнакомец. Амара улыбается ему, в подражание Виктории склонив голову набок и позволив плащу соскользнуть с плеча.
– Надеюсь, ты стоишь своих денег, – говорит он.
Амара торопливо задергивает за ними занавеску.
– Не сомневайся, – произносит она хриплым голосом, которого не узнал бы ни один житель Афидны. Сбросив плащ на пол, она замирает, чтобы оценить впечатление, произведенное ее телом. Потом она подзывает незнакомца к кровати, не понимая, вызвано ли ее головокружение ужасом или избавлением от скуки.
Глава 10
Чем глубже они погружаются в толпу, тем больше нарастает шум, подобный жужжанию пчел в улье. Официально сегодня в форуме не рыночный день, но всевозможные ловкачи, как всегда, съехались сюда с утра пораньше и разложили на мостовой завернутые в мешковину товары. Лавируя между самодельными лотками, Галлий и Амара направляются к исполинскому храму Аполлона. На ступенях святилища какой-то торговец бьет в медный котелок, выкрикивая его цену. У его ног свалены еще несколько металлических котелков и кувшинов разных размеров.
Амара не сразу узнает женщину, на встречу с которой пришла. В одежде Марцелла выглядит более грозной. Ее кудрявые рыжие волосы больше не липнут к коже, а аккуратными косами лежат на голове. Она смотрит на Амару более колючим взглядом, чем в термах. Амара понимает, что на освещенной солнцем рыночной площади производит гораздо более жалкое впечатление. Она боится, что выглядит той, кем является, – проституткой, работающей на ростовщика.
– Это и есть управитель? – Марцелла кивает на Галлия.
Тот в свою очередь выглядит еще подозрительней, чем обычно. В подражание Феликсу он смазал волосы абсурдным количеством масла, но если хозяин с зализанными волосами приобретает угрожающий вид, то Галлий смотрится так, словно его окатил на улице раб, выплеснувший с верхнего этажа помои.
– Угу. – Галлий отступает в сторону, чтобы не столкнуться с тележкой торговца скобяными изделиями. Амара беспокоится, как бы он не затеял перепалку, но он ловит ее взгляд и сдерживается. Феликс ясно дал понять, что за деловую сторону сделки отвечает Амара. Ни Галлий, ни сама Амара еще не свыклись с этой переменой ролей.
– Мы принесли кое-что в залог. – Из-за спины Марцеллы выступает еще одна женщина. Должно быть, это и есть ее младшая сестра Фульвия. Светловолосая согласно своему имени, она выглядит худой и болезненной. Когда торговец медной утварью снова начинает бить в котелок, она вздрагивает.
– Посмотрим. – Амара протягивает руку, прежде чем Марцелла успевает вмешаться.
Фульвия – явно слабейшая из сестер. От нее пахнет нуждой и отчаянием. Амара старается не думать, зачем этой женщине деньги. Фульвия разматывает с шеи длинные янтарные бусы и бережно вкладывает их в ладонь Амары. Некоторые из идеально круглых бусин пронизаны затейливыми искрящимися прожилками. Вот уже много лет Амара не дотрагивалась до таких дорогих украшений.
– Это с избытком покрывает ссуду, – говорит Марцелла.
Она права, однако Амара не намерена идти на уступки.
– Но не проценты. – Она жестом просит у Галлия восковые таблички Феликса. – Это предложение моего хозяина. – Она вручает таблички Марцелле. – А вот деньги.
Галлий неловко пытается открепить от ремня кошель и едва не роняет его на землю.
Амара подхватывает его и отдает Фульвии, в то время как ее сестра сосредоточенно изучает договор. Как и ожидала Амара, прикосновение к деньгам оказывает на Фульвию прямо-таки физическое воздействие. Женщина кажется взволнованной до слез.
– Это непомерно высокая ставка, – нахмурившись, говорит Марцелла. – Я должна буду заплатить вдвое против суммы ссуды!
– Мы можем уступить в сроках, – произносит Амара без всякой уверенности, что Феликс на это согласится. Ей не терпится заключить сделку, и она убеждает себя, что сможет уговорить его увеличить продолжительность выплат. Главное, чтобы Марцелла все подписала.
– Марцелла, пожалуйста, – умоляет Фульвия. – Пожалуйста, подумай, что он сделает, если я не раздобуду деньги.
– Но это уже чересчур! – фыркает Марцелла. – Ты рискуешь материнскими бусами, а эта ставка проделает огромную дыру в моих счетах.
Фульвия прижимает кошель к груди.
– Пожалуйста, умоляю тебя, пожалуйста…
– Дай мне еще раз взглянуть на условия.
Сестры, волнуясь, теснятся над табличками. От смятения Фульвии Амаре делается не по себе. Она понимает, как ужасно, бесконечно тяжело никогда не иметь возможности заработать достаточно и знать, что скоро продать будет нечего. В конце концов, именно по этой причине она здесь и оказалась.
– Если это слишком много… – начинает она, протягивая руку, чтобы забрать у Фульвии монеты.
Марцелла выставляет перед сестрой ладонь, не позволяя Амаре приблизиться.
– Хорошо, я подпишу, – говорит она. – Я подпишу. Но скажи своему хозяину, чтобы дал мне еще несколько месяцев. – Под взглядами Амары и Галлия Марцелла выводит стилосом свою подпись. – Где ведет дела ваш хозяин?
– Напротив трактира «Слон», – отвечает Галлий, забирает таблички и захлопывает деревянную раму.
Фульвия и Марцелла переглядываются.
– Так он что же…
– Через две недели я зайду за первым платежом, – с поклоном сообщает Амара.
Они с Галлием быстрым шагом удаляются, не дожидаясь, пока несчастные сестры обрушатся друг на друга с упреками.
– Я возьму, – говорит Галлий и, забрав у нее бусы, на ходу сует их в сумку.
– Смотри не поцарапай.
– Это наименьшая из наших забот, – отвечает он. – С какой радости ты сказала той бедной суке, что Феликс даст ей больше времени?
– Подумаешь, лишняя пара месяцев. Какая разница, если он получит деньги?
– Ты что, Феликса не знаешь?
От с трудом подавляемого чувства вины к горлу Амары подступает тошнота.
– Я что-нибудь придумаю, – говорит она.
Галлий качает головой.
– Что ты скажешь Беронике?
– Ничего я ей не скажу! – рявкает Галлий. – Я тебе не какая-нибудь проклятая женщина. Я никогда не обсуждаю дела Феликса. И тебе не советую, если жизнь дорога.
Увлекшись спором, они едва не минуют свой поворот. Амара пропускает Галлия вперед, и они гуськом проходят по сузившемуся тротуару. К ее удивлению, на улице перед лупанарием их дожидается Феликс.
– Пошевеливайтесь, – приказывает он, когда они устремляются к нему навстречу. – Фабия ушла собирать остальных. У вас появился еще один шанс с Вибо. – Он хмуро оглядывает Амару. – Сделай что-нибудь со своими волосами. Выглядишь как неряха. – Повернувшись к ней спиной, он забирает у Галлия таблички. – Все подписано?
Галлий кивает. Амара ждет, что Феликс по заслугам оценит ее участие в сделке или хотя бы спросит, как все прошло, но тот, увидев, что она продолжает стоять на улице, выходит из себя.
– Чего уставилась? – Схватив Амару за волосы, он подтаскивает ее к себе, а потом снова толкает в сторону борделя. – Я же велел тебе пошевеливаться!
Она погружается в бассейн, и вместе с плеском теплой воды приходят воспоминания об их последнем злополучном визите. На куполообразном потолке изображена обнаженная, убранная цветами Европа, которую по морю увлекает прочь бог Юпитер в образе быка. Амара успела забыть, насколько роскошны эти термы. Бероника тяжело опускается в воду рядом с ней. Солнечные зайчики пляшут по потолку, отражая поднятую ею рябь. Женщины Феликса пребывают в необычайном волнении. Виктория не выпускала их из лупанария, пока все до одной не уложили волосы. В результате они расчесали спутанные кудри, но раскраснелись и вспотели от спешки.
– Весь день трудились, дамы? – обращается к ним Драука, томно облокотившись на бортик и положив руки на подоконник большого открытого окна за своей спиной. Еще две женщины Симо, Мария и Аттика, плавают по обе стороны от нее, словно пара телохранительниц. Третья женщина, имени которой Амара не знает, угрюмо таится в углу.
– Мы всегда пользуемся спросом, – отвечает Виктория.
– Не сомневаюсь, что в «Волчьем логове» вы научились кое-каким фокусам, – говорит Драука. – Но отдавался ли кто-то из вас мужчинам в воде?
Женщины Феликса не отвечают.
– Вот вам мой совет: просто постарайтесь не утонуть.
– Она серьезно? – шепотом спрашивает Бероника под смех Драуки и Аттики. – Не хочу, чтобы какой-нибудь идиот сунул мою голову под воду.
– Не слушай эту стерву, – говорит Амара, хотя угроза утопления ее отнюдь не успокаивает. Приступы паники, временами непреодолимые, ее кошмарная тайна. Удушье, неспособность пошевелиться – какое страшное чувство!.. Ужас, начавшийся в тот первый раз с Кремесом, с тех пор ее не покидал. Припадки бывали с ней прямо в кубикуле, при клиентах, но расплакаться здесь, на глазах у Драуки, было бы невыносимым унижением.
Она обводит взглядом помещение, посматривая на остальных. Дидона и Кресса не вошли в воду вместе с ними, а сели на мраморную скамью недалеко от бассейна. Утром, пока Амара была в форуме, Феликс вызвал к себе Дидону. Эта мысль по какой-то причине будит в ней чувство вины. Дидона не рассказала, что произошло, но Амара знает, что подруга расстроена. Она похожа на раненую птичку. Клиентам, конечно, будет наплевать. Ранимость Дидоны всегда привлекает самых жадных мужчин, как ос привлекает мед.
– Наверное, для вас визиты сюда – приятная передышка, – обращается к Драуке с ее подругами Виктория. – Вы ведь в поте лица выносите помои и меняете простыни, обоссанные клиентами. – Она с притворным сочувствием поворачивается к Беронике и Амаре. – Только представьте, каково дни напролет работать в таверне, да еще и трахаться с посетителями! Вот так маета!
– Пошла ты, – говорит Аттика. – Во всяком случае, наш хозяин не конченый ублюдок. Когда этот жмот Феликс в последний раз разрешал вам оставить себе поощрение от клиента?
– По крайней мере, у Феликса крепкая задница, – отвечает Виктория. – Твердая и крепкая, как яблочко. Какая жалость, что мы вынуждены служить хозяину, сложенному как Аполлон. Куда лучше быть подстилкой старого плешивого жирдяя Симо, у которого несет изо рта.
– Ага, зато вы живете в свое удовольствие, – говорит Мария и, повысив голос, показывает на Дидону. – Ваша подружка так и светится от счастья!
Дидона отворачивает лицо, будучи не в настроении давать отпор, но Кресса теряет терпение.
– Почему бы тебе не заткнуть пасть? – Она отмахивается от Марии. – Можно подумать, ты сама ни разу не плакала из-за мужчины. Да, Феликс сволочь, но и Симо не лучше. Подумаешь!
– Может, Симо и сволочь, – Драука вздыхает и со скучающим видом отворачивает миловидное лицо к окну, чтобы взглянуть на море, – но хотя бы не скупердяй. Вот в чем суть.
– Не сомневаюсь, что в прошлый раз он доплатил вам, чтобы нас вышвырнули, – произносит Амара, по-прежнему досадуя при мысли о том, как несправедливо с ними обошлись. – Жаль, что у вас ничего не вышло.
– Не думаю, что это было из-за денег, – говорит Виктория и, поднявшись со ступеней, на которых сидела в воде, ловко выскакивает на подогреваемый пол. Она изгибается всем телом, но не зазывно, как Драука, а подобно атлету, демонстрирующему столько же силу, сколько красоту. – Боишься соперничества? Боишься, что твои легендарные сиськи не будут так уж хорошо смотреться рядом с моими?
– Да будет тебе известно, что мужчины предпочитают Венеру Гераклу, – язвительно усмехается Драука.
Остальные женщины Симо смеются, но Амара видит, что Драука задета. Она неотрывно смотрит на Викторию, которая начинает делать сальто назад, и на ее прекрасном лбу пролегает крошечная морщинка.
– Заткнитесь! – шикает Бероника. – Слушайте.
Девушки умолкают. Бассейна достигает эхо мужских голосов.
– Идут! – Виктория, раскрасневшись от волнения, с плеском прыгает обратно в воду. Глядя на нее, Амара понимает: дело не в сексе. То же выражение глаз появляется у ее подруги за игорным столом. Это непреклонная воля к победе.
Из инкрустированной цветными ракушками арки, шлепая босиком по каменной плитке, выходят шестеро мужчин. Их лица раскраснелись, а тела блестят от пота. Должно быть, они только что вышли из парной. Амара наблюдает, как они неторопливо приближаются к бассейну, непринужденно беседуя и все еще не обращая внимания на женщин.
Самое живописное место заняла Драука, зато распростершаяся на ступенях Виктория оказывается ближе всех к мужчинам.
– Ты новенькая, – говорит какой-то молодой человек, опускаясь в воду рядом с ней.
– Меня зовут Виктория, – выдыхает она ему на ухо, обвиваясь вокруг его тела подобно лозе. Она начинает целовать его, чтобы пресечь дальнейший разговор.
– Луцию досталась резвушка, – смеется мужчина, спустившийся по ступеням вслед за своим товарищем, и вброд подходит к Драуке. – Ну, как поживает моя прелестница?
Амара понимает, что, сама того не замечая, отпрянула к бортику, подальше от входящих клиентов. Она думает о Феликсе, о Вибо, обо всем, через что ей пришлось пройти ради того, чтобы получить этот второй шанс. Незачем даром терять время, уступая таким ничтожествам, как Мария и Аттика. Проглотив застрявший в горле комок ужаса, она подплывает к двум мужчинам постарше. Те беседуют, сидя на бортике и болтая в воде тонкими ногами.
– Так что я ему сказал, что за такую цену мы найдем другого поставщика. Людям нужен хлеб, но город не будет платить такие деньги за зерно… – Он умолкает, заметив рядом опершуюся на бортик Амару. – Не сейчас, – отмахивается он. – Может, позже.
Она растерянно замирает.
– Может, она не говорит по-латыни, – замечает его собеседник и обращается к ней, как к слабоумной, медленно, отчетливо произнося слова: – Ты. Гречанка. Шлюха. Да?
Его седые волосы прилипли к голове потными прядями, словно у только что вылупившегося утенка. Он останавливает на ней рассеянный взгляд светлых глаз, будто не ожидая, что кто-то смотрит в ответ.
Амара вспоминает кривую улыбку, появлявшуюся на лице отца, когда он говорил о могуществе Римской империи: «Все, что у них есть, они переняли у нас, Тимарета. Никогда об этом не забывай».
– Я из Афидны, – отвечает она на безупречной латыни. – Это двенадцатый город Аттики, который когда-то был домом Елены Троянской. – Она грациозно склоняет голову, приветственно приложив ладонь к сердцу и улыбаясь отцовской улыбкой. – В этой стране меня зовут Амара. Мое единственное желание – угодить вам.
Уткоголовый остается равнодушным к ее чарам.
– Если ваши мифы не врут, Афидна ненадолго удержала Елену.
Его собеседник смеется:
– Гай, не будь таким желчным. – Он смотрит на Амару с куда большим интересом.
Она отвечает ему взглядом из-под опущенных ресниц. Да, он стар, но не вовсе лишен привлекательности. Своей квадратной челюстью и волосами со стальным отливом он располагает к себе куда больше, чем его грубый товарищ. Она опускает взгляд. Его слегка опухшие от жары пальцы унизаны золотыми кольцами. Ее сердце подпрыгивает. Вдруг это и есть покровитель, на встречу с которым она так надеялась? А что, если он увидит, как много она может дать? В воображении она уносится вперед во времени и видит, как он, очарованный каждым ее словом, осыпает ее драгоценностями…
