Текст книги "Дом волчиц"
Автор книги: Элоди Харпер
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)
– Можно я тебя поцелую?
Она ощущает укол раздражения. После всего, что она рассказала ему о своем прошлом и отношении к ней Плиния, он все равно желает обладать ей после пятиминутной беседы. Она протягивает ему ладонь для поцелуя.
– Конечно, – говорит он, беря ее руку. – Конечно, не в доме адмирала.
– Спасибо, – отвечает она, одарив его улыбкой, полной обожания. – Ты не представляешь, как важна для меня твоя доброта.
– Ты достойна только лучшего, – галантно говорит он. Какое-то время они сидят в неловком молчании. – Что ж, пожалуй, мне пора. – Он встает. – Пожалуйста, попрощайся за меня с Плинием. Обещаю, что навещу тебя на этой неделе.
– Спасибо, – отвечает Амара. – Не заставляй меня ждать слишком долго.
После его ухода она остается сидеть в саду, окрыленная новой надеждой. Ей не терпится поблагодарить Плиния за знакомство с его подопечным. Потом из тени колоннады выходит Секунд с небольшим свертком в руках. Ее вещи. Ей сразу становится ясно, что Плиний не вернется, чтобы попрощаться.
Секунд садится на скамейку рядом с Амарой, положив между ними ее одежду.
– Когда хозяин тебя сюда привел, – говорит он, глядя прямо перед собой на фонтан, – я сказал ему, что ему повезет, если ты не потребуешь себя озолотить. Что ты покинешь этот дом не меньше чем с одним бесценным украшением. Хозяин поспорил со мной на денарий, что я ошибаюсь. – Он улыбается ей. – Так что ты обошлась мне в денарий.
Она отвечает на его улыбку.
– Прости. – Мысль попросить у Плиния подарков действительно приходила ей в голову, но она знала, что их все равно бы забрал Феликс. – Он сказал тебе, о чем я его просила?
– Принять твою вечную службу. Но это дар, а не просьба. – Он отворачивается. – Мы оба с тобой знаем цену службе.
На миг их объединяет молчаливое понимание.
– Ночью я слышал, как ты плакала. Думаю, твои рыдания слышал весь дом. – Он смотрит на нее решительно, но без неприязни. – Это не должно повториться сегодня.
Она краснеет.
– Это не повторится.
Секунд удовлетворенно кивает.
– Знаешь, я ведь плакала не только по этой жизни, – говорит она, обводя рукой сад с фонтаном. – То есть, конечно, и из-за этого тоже. Но я действительно верю, что люблю его.
Секунд отвечает не сразу. Он встает, и она понимает, что он собирается уйти, а значит, уйти придется и ей. Амара, закусив губу, сдерживает слезы, чтобы избежать нового позора.
– Ты не просила о подарках, – говорит Секунд. – И все же он выбрал для тебя подарок. Я положил его вместе с твоей одеждой. – Он ненадолго умолкает. – Я дам тебе время собраться с мыслями перед уходом. Но не больше нескольких минут.
– Спасибо, – произносит она.
Секунд кланяется и уходит.
Амара поднимает со скамьи сверток с одеждой, ожидая найти среди платьев монеты. Но внутри лежит что-то гораздо более тяжелое. Она разворачивает оставленный ей Плинием свиток. Это «О пульсах» Герофила.
Глава 25
– Глядите, кто пришел! Глядите, кто пришел! – кричит Бероника, завидев Амару на пороге лупанария. – Мы думали, ты никогда не вернешься домой!
В коридор выбегают Виктория и Дидона.
– Как я счастлива, что ты вернулась! Какое счастье тебя видеть! – Дидона со слезами бросается ей на шею. – Я думала, что никогда больше тебя не увижу.
– Меня не было всего неделю! – говорит Амара, разрываясь между радостью встречи и чувством вины, ведь весь вчерашний день она молилась о том, чтобы никогда сюда не возвращаться.
– Ну, выкладывай, какой он? – Виктория тоже выглядит очень обрадованной возвращением Амары, хотя признаться в этом было бы не в ее характере. – Готова поспорить, полный извращенец! Все старики такие.
Амара мешкает с ответом. Ей не терпелось посмеяться с Викторией над первой нелепой ночью с Плинием, но теперь эта история кажется ей слишком личной. При мысли о том, чтобы рассказывать о нем с насмешкой, ей лишь становится грустно.
– Он самый добрый мужчина, которого я когда-либо встречала, – дрожащим голосом отвечает она.
– Только взгляните! – хохочет Виктория. – У тебя же слезы на глазах. Только что ты крутила любовь с чокнутым торговцем скобяным товаром, а теперь втрескалась в какого-то слабоумного дедулю. У тебя ужасный вкус в мужчинах!
– Парень, с которым она встречалась на играх, был вполне неплох, – вступается за нее Бероника. – Настоящий красавец.
– Повтори погромче, а то Галлий мог не услышать, – шепчет Виктория, и все смеются над испуганно обернувшейся Бероникой.
– Пошла ты, – говорит Бероника, но и сама не может удержаться от смеха.
– А это что такое? – Виктория тянется к ее новой одежде. – Сколько нарядов он тебе подарил?
– Три, – отвечает Амара, раздавая их девушкам. – Наверное, придется отдать все их Феликсу.
– Прекрасная ткань, – говорит Виктория, проводя ладонью по одному из платьев. – Но ты выглядишь чересчур почтенно. – Она прищуривается на прилично одетую Амару. – Вряд ли кто-то осмелится тебя снять, если ты будешь прохаживаться в таком виде. – Ее озаряет новая мысль. – Прошу, только не говори мне, что этот старик тоже просил тебя одеться как его покойная жена!
– Нет, – смеется Амара. – Ни о чем таком он не просил.
– Тогда в чем подвох? – спрашивает Бероника. – Неспроста же он купил тебя на целую неделю.
– Он хотел, чтобы я ему читала.
– Непристойные книжки? И все? – Виктория слишком потрясена, чтобы шутить.
– Нет! То есть мы спали вместе… – оправдывается Амара, вспоминая, как спала обнаженной рядом с Плинием, и его рука покоилась на ее животе. – Просто… – Она умолкает, не зная, как описать случившееся и свои собственные чувства.
– Все в порядке, – говорит Дидона, снова обнимая ее. – Ты не обязана ничего рассказывать.
– «Мы спали вместе», – передразнивает ее уклончивую фразу Виктория. – Ну, после этого меня уже ничем не удивишь!
Внезапно на Амару наваливается неимоверная усталость. После стольких дней в одиночестве будет непросто заново привыкнуть к полному отсутствию уединения.
– Я, пожалуй, передохну, чтобы не быть слишком утомленной вечером.
– Туда тебе нельзя… – говорит Виктория, когда Амара отдергивает занавеску в свою кубикулу.
– Кто это? – удивленно спрашивает Амара.
На ее кровати сидит незнакомая, поразительно бледная женщина с длинной копной спутанных рыжих волос. При виде девушек она вскакивает во весь свой немалый рост, то ли яростно, то ли испуганно тараторя что-то на странном гортанном языке. Амара в страхе отступает назад в коридор.
– Сидеть! – громко приказывает Виктория, показывая на кровать. – Сидеть!
Незнакомка возвращается в кубикулу, продолжая говорить что-то на непонятном языке и размахивая руками.
– Феликс купил ее на деньги твоего старика, – сообщает Виктория. – Сказал, что теперь, когда вы с Дидоной так часто отсутствуете, лупанарию требуется пополнение.
– Но где же я буду спать?
– Можешь перебраться ко мне, – говорит Дидона. – Нам будет вполне удобно.
– Ни слова по-латыни не знает, – продолжает Виктория. – Мы назвали ее Британникой, потому что она родом из Британии. Кажется, Кресса единственная, кто ей нравится. Сейчас она покупает еду для этой прожорливой бабы.
– Я думала, у всех бриттов синие лица, – произносит Бероника, разочарованно глядя на Британнику. – Разве их не называют синелицыми бриттами?
– Она настоящая дикарка, – сообщает Виктория. – Кричит ночи напролет, царапает мужчин, кусается! Вчера врезала одному кулаком! Не женщина, а зверь!
Амаре не нравится, как Виктория говорит о Британнике, хоть та и не понимает по-латыни. Она снова поглядывает на притихшую незнакомку. Всклокоченная, рыжеволосая, зеленоглазая, она и впрямь походит на тигрицу. Однако чувство в ее глазах вполне понятно – это ярость попавшего в заключение человека.
– Опять стоите без дела и перемываете ей косточки? – Вернувшаяся с хлебом Кресса расталкивает их и входит в кубикулу. – Неужто в вас нет ни капли сочувствия?
При виде Крессы лицо иноземки вспыхивает радостью, и она снова принимается трещать без умолку. Кресса садится рядом и, гладя ее по волосам, что-то успокаивающе воркует ей, словно маленькому ребенку. Она отдает Британнике хлеб, и та жадно набрасывается на еду.
– Прости, я не заметила, что ты вернулась, – говорит Кресса, наконец увидев Амару.
– Все в порядке, – отвечает она. – Помню, отец когда-то рассказывал мне про женщин из Британии. Многие из них были воинами. Возможно, Британника была солдатом.
– Их женщины участвуют в войнах? – спрашивает Дидона.
– Не все. Отец рассказывал, что у них была знаменитая царица. Не знаю, как ее звали, но она сокрушила римскую армию.
Бероника делает жест от дурного глаза.
– Женщины не созданы для власти. Это против природы!
– Ну, нашу Британнику царицей воинов не назовешь! Пьяных моряков она перебороть не может, – говорит Виктория, но в ее обращенном на незнакомку взгляде читается новое осторожное уважение.
– Значит, ты была воином? – мягко спрашивает Кресса Британнику. – Так вот почему ты настолько ненавидишь это место.
Британника не понимает ни слова, но улыбается ей, почувствовав доброту в ее голосе.
– Амара! – кричит с порога Трасо. – Ты еще здесь? Я же велел тебе подняться к Феликсу.
– Уже иду! – отзывается она.
– Нет, не идешь! – злобно рявкает он, ворвавшись в кубикулу и грубо схватив ее за плечо. Она вскрикивает от боли. – Я тебе покажу, как прохлаждаться! А ну пошевеливайся. – Он отпускает ее и рассерженно уходит.
– Он не в духе, потому что Балбус вчера поставил ему фингал, – шепчет Виктория. – Какая-то глупая стычка из-за Драуки.
– В чем дело? – встревожившись, спрашивает Амара.
– Почем знать? – Виктория пожимает плечами. – Трасо из-за чего угодно в драку лезет.
Она надеялась, что никогда больше не войдет в эту комнату. Красные стены, бычьи черепа. Она молча стоит и смотрит, как Феликс перебирает ее новую одежду.
– Это все, что он подарил тебе за целую неделю?
– Еще вот это, – говорит она, неохотно показывая ему свиток.
Феликс нетерпеливо взмахивает рукой, и она отдает манускрипт. Он неуклюже разворачивает его в поисках спрятанных монет или украшений.
– Анатомия? – Он, хмурясь, разглядывает одну из иллюстраций. Амара не отвечает. Если Феликс поймет, как ей дорог подарок Плиния, то использует его против нее. Он возвращает ей свиток, и она снова сворачивает его, стараясь не выдавать облегчения. – Негусто за целую неделю.
– Зато он представил меня новому клиенту. Так что эти наряды мне еще пригодятся.
– Что еще за клиент?
– Мужчина по имени Руфус. Он обратится к тебе, чтобы купить меня на вечер. – Какое-то время она не решается продолжать, зная, как Феликс ненавидит непрошеные советы. – Я надеюсь, что он станет долгосрочной инвестицией, поэтому мне кажется, что поначалу не стоит брать с него слишком много, чтобы он продолжал платить.
– Так ты теперь делом управляешь?
– Нет, – говорит она. – Я не имела в виду…
– Амара, – с улыбкой произносит Феликс. – Я шучу. Ты славно потрудилась. Старик заплатил хорошую цену. – Он берет одно из платьев. – Если этот паренек станет постоянным клиентом, можешь носить эти тряпки на выход с ним. Если нет, я их продам. – Он показывает на платье, надетое на ней. – Но сейчас они тебе точно не нужны.
Догадавшись, что он заставит ее переодеться, Амара принесла снизу свою старую яркую тогу. Она обнажается и отдает ему новую одежду.
– А ты поправилась, – говорит он, глядя, как она одевается. – Тебе идет.
– Если тебе так нравятся пышные формы, – отвечает она, рискнув пошутить, – тебе надо плотнее меня кормить.
Феликс благодушно качает головой. В ее памяти снова всплывает воспоминание об их совместной ночи. Он тогда положил голову ей на плечо, посмотрел на нее с той же смешинкой в глазах, и она ответила на его улыбку.
Амаре не хочется об этом вспоминать.
– Трасо выглядит потрепанным, – говорит она. – Из-за чего они с Балбусом подрались?
Едва успев задать вопрос, она понимает, что совершила ошибку. Игривость разом слетает с его лица.
– Я думал, старик собирается тебя купить, – произносит Феликс вместо ответа. – Адмирал флота! Вот это была бы перемена! Но вот ты снова в лупанарии.
Она не отвечает.
– Что он с тобой делал всю неделю?
– Ничего особенного, – отвечает она с пересохшим ртом.
– Сомневаюсь, – произносит Феликс и заключает ее в объятия, преувеличенно изображая нежность. – Он говорил тебе, как ты прекрасна? Смотрел влюбленным взглядом? Был с тобой ласков?
– Нет.
– Он не был ласков? – Феликс притворяется потрясенным. – Каков мерзавец! Кормил он тебя уж точно неплохо. Впрочем, мне что-то не верится. Я думаю, старик тебя избаловал. Заставил тебя забыть, кто ты такая.
Его пальцы больно впиваются ей в плечи, но Амара стоит не дрогнув. Она принадлежала Феликсу достаточно долго, чтобы знать: он изнасилует ее, унизит, постарается уничтожить последние крупицы счастья, с которым она к нему вернулась. Это счастье выветривается, подобно жасминовой эссенции на ее коже. Она сжимает подаренный Плинием свиток. Феликс не должен узнать о сокровенных уголках ее души, не должен испачкать их своим прикосновением.
– Я никогда об этом не забываю, – говорит она.
– Хорошо. – Феликс отпускает ее. – Тогда возвращайся к работе.
Он останавливает ее, когда она уже почти переступает порог, пошатываясь от облегчения.
– Разве я разрешил тебе взять свиток? – Он подходит к Амаре и забирает подарок Плиния из ее покорных рук. – Может, удастся это продать. – Он с презрительным взглядом вертит манускрипт в руках. – Как знать, что может показаться кому-то ценным.
Глава 26
Сумерки еще не наступили, но сцену театра освещают пылающие факелы. Ярко расписанные колонны и статуи, актеры в диковинных костюмах и громкий смех напоминают ей атмосферу Виналий. Амара, никогда не бывавшая в театре, наслаждается редкой роскошью: сегодня всеобщие взгляды обращены не на нее, и она может в свою очередь понаблюдать за другими. Пусть для разнообразия публику развлечет кто-то другой. Сидящий рядом Руфус держит ее за руку, с мальчишеским восторгом следя за происходящим на сцене. «Он и впрямь сущий ребенок», – с умилением думает она.
Дают нехитрую пьесу «Евнух», написанную Теренцием, который, согласно горячим уверениям Руфуса, затмевает талантом самого Вергилия. Во всяком случае, она не отказалась бы обладать удачей главной героини, куртизанки Фаиды, которая, похоже, подчиняет себе мужчин с помощью одного лишь обаяния. Амара подозревает, что Фаида просто никогда не сталкивалась с такими сутенерами, как Феликс.
Она невольно смеется над этим мирком, где рабы превосходят хитростью своих хозяев, а мужчины влюбляются в женщин до умопомрачения. Ей вспоминаются слова Руфуса о правдивости театра – неужели он действительно думает, что в жизни такое бывает? Один из актеров на сцене переодевается евнухом, чтобы обесчестить понравившуюся ему рабыню. Этот рослый мужчина шепелявит и жеманничает, пытаясь убедить всех, что его можно без опаски оставить наедине с юной девственницей. По театру пробегает смех над нелепостью и дерзостью шутки.
– Какой искрометный юмор! – шепчет ей Руфус.
Преувеличенные крики девушки, доносящиеся из-за сцены, вызывают у зрителей веселые смешки. Руфус смеется вместе со всеми. Амара с застывшей улыбкой слушает рыдания актрисы. Возможно, комедия и вправду зеркало жизни.
Небо начинает темнеть, и тени на сцене удлиняются. Руфус поглаживает ее ладонь, проводя по ее пальцам своими. В ожидании этого вечера она боялась, что будет чувствовать себя не в своей тарелке среди почтенной публики. Виктория заставила ее внести кое-какие изменения в подаренное Плинием платье – «Ты же не хочешь, чтобы вы с Руфусом смотрелись как мать и сын! Покажи хотя бы край плеча!», – и теперь она мысленно благодарит подругу за настойчивость. Многие из присутствующих женщин явно куртизанки, сопровождающие богатых любовников. Ее взгляд привлекает темнокожая девушка с царственной осанкой, чьи одежды спадают изящными складками на спине, открывая лопатки. Амара ерзает на сиденье, пытаясь еще немного стянуть собственное платье с плеча.
Конец пьесы оказывается неожиданным: Фаиде удается сохранить обоих любовников – и любимого, и богатого. Амара смотрит на восторженно хлопающего Руфуса. Возможно, ее образ жизни вызовет у него меньшее отторжение, чем она боялась. Он поворачивается к ней с сияющим от счастливого возбуждения лицом.
– Тебе понравилось?
– Это было чудесно! – восклицает она. – Я никогда не была так счастлива!
– Как я рад! – говорит он, целуя ее ладонь. – Я очень надеялся, что ты останешься довольна.
Они выходят на улицу, смешавшись с толпой зрителей. Смех и шумные разговоры согревают вечерний воздух. Заметив небольшую толпу, собравшуюся перед закусочной Марцеллы, Амара непроизвольно отворачивается.
– Почему бы нам не уединиться в твоем заведении? – спрашивает Руфус.
До сих пор он присылал за ней одного из своих рабов, поэтому ему так и не довелось побывать в лупанарии.
– О нет! – ужасается Амара.
Она представляет, как Руфус под стоны Виктории войдет в узкий закопченный коридор, провонявший латриной, и застанет ее в объятиях какого-нибудь пьяного работяги из прачечной. Если это случится, она никогда больше его не увидит.
– Мы не можем туда пойти! Это страшное место!
– Но ты выглядишь так… замечательно, – удивленно возражает Руфус, глядя на ее почти приличное белое платье и тщательно уложенные волосы.
Амара понимает, что нельзя признаваться ему, как она стыдится убожества лупанария. Придется придумать более поэтичную причину, по которой нельзя туда идти.
– Мой хозяин невероятно жесток, – отвечает она. – Если он заподозрит, что я могу быть счастлива с тобой хотя бы всего на час, то никогда не позволит мне увидеть тебя снова.
– Правда? – Руфус выглядит встревоженным.
Амара бросает на него уклончивый взгляд, словно стесняясь говорить прямо.
– Если он узнает, что мне кто-то дорог, он меня жестоко покарает.
Она представляет, как посмеялся бы над ее выдумкой Феликс, которого никогда не волновало ничего, кроме денег.
Руфус сжимает ее ладонь.
– Я отведу тебя к себе домой. Мои родители уехали на лето.
К дому их сопровождает небольшая свита рабов, должно быть, дожидавшаяся перед театром во время представления. Руфус по-прежнему с воодушевлением рассуждает о пьесе, и они вместе забавляются, воображая, в какие еще проделки могли бы пуститься Фаида и ее возлюбленный по окончании пьесы.
– Даже наш евнух в конце концов женился на своей девушке, – говорит он о насильнике, – так что никто не пострадал.
Привратник впускает их в богатый особняк, расположенный неподалеку от дома Зоила, и Амара снова радуется, что они не пошли в лупанарий. Руфус проводит ее через атриум, выложенный прекрасной мозаикой на морскую тему, и она воображает, в какой ужас он пришел бы при виде глинобитного пола в «Волчьем логове». Когда они проходят через дворик, он останавливается, чтобы сорвать веточку жасмина.
– Этот запах всегда напоминает мне о тебе, – говорит он, давая ее Амаре. – Как ты сидела в том саду в окружении тысячи белых звезд!.. Я тогда даже удивился, что не знал, что у адмирала есть дочь, а потом вспомнил… – Он осекается.
«А потом ты вспомнил, что Плиний снял шлюху», – думает Амара.
– Какие прекрасные слова, – шепотом отвечает она, вдохнув аромат цветка и заткнув его за ухо. – Спасибо.
На сей раз она не противится его поцелуям. В конечном счете она здесь именно для этого.
– Нам чуть дальше, – говорит он, выпуская ее из объятий. – Мои комнаты в той стороне.
Прежде чем отвести ее в спальню, Руфус обращается к сопровождавшему их рабу:
– Виталио, принеси нам, пожалуйста, закуски.
Покои Руфуса расположены возле просторного сада. Она улыбается про себя, увидев на стенах картины с изображением театральных масок и актеров на сцене. Руфус подводит ее к ложу и располагается рядом с ней. Виталио приносит им вино и легкий ужин. Поставив на столик возле ложа хлеб, сыр и сушеные фиги, он удаляется.
Не успевает он уйти, как Руфус порывисто заключает ее в объятия. Амаре неожиданно становится страшно. Происходящее слишком сильно напоминает то, что ей доводится терпеть в лупанарии. Амаре так важно ему понравиться, а она понятия не имеет, как надлежит вести себя куртизанке. Стоит ли уступить Руфусу или он захочет преодолеть ее сопротивление?
– Постой! – Она отталкивает его, садится и поправляет платье. Сердце ее колотится от волнения. – Одну минуту.
Руфус удивленно смотрит на нее. В конечном счете он ведь не позволял себе грубости. Чего еще можно ожидать от мужчины, снявшего женщину на ночь?
Она вспоминает Фаиду, обладавшую иллюзорной властью над мужчинами. Руфус верит, что именно так все происходит и в жизни. Вся власть сосредоточена в его руках, а Амара бессильна, но ему об этом неизвестно. И он никогда не должен это понять.
Она с гневом поворачивается к нему.
– Ты слишком много себе позволяешь.
Они в изумлении глядят друг на друга. Слова будто сами собой сорвались с ее языка. Амара лишь играет очередную роль и все-таки чувствует, что только что нашла собственный голос. Она вынимает из волос цветок жасмина, давая волю гневу, постоянно тлеющему в ее душе.
– Значит, ты принял меня за дочь адмирала, – говорит она. – А когда оказалось, что это не так, решил обходиться со мной как со шлюхой. Я сказала тебе, что моя жизнь не всегда была такой, что я ценю доброту и уважение, а ты не демонстрируешь мне ни того, ни другого.
Амара ожидает возражений и уже готовится бросить его и в ярости выскочить в ночь, но Руфус тотчас же сдается.
– Прости, – говорит он, покаянно наморщив лоб. – Я не хотел тебя расстраивать.
Амара обнаруживает, что разожгла в себе искру, которую не так-то просто потушить.
– Вот, значит, что ты себе вообразил! Привык брать, не спрашивая разрешения?
– Нет!.. Вовсе нет, я…
– А как же все эти пьесы, которые якобы столько для тебя значат? Как же любовь? У меня достаточно клиентов, – лжет она. – Я думала, ты не такой, как все; думала, ты хочешь чего-то иного. – Амара понимает, что вымещает на Руфусе гнев, направленный на всех мужчин, что необходимо остановиться, пока еще не слишком поздно. Она переводит дыхание и отворачивается, словно не желая показывать чувств. – Я думала, что я тебе небезразлична. – Амара умолкает, ожидая, примет ли он роль, которую она пытается ему навязать.
Он робко дотрагивается до ее плеча и, увидев, что она не отодвигается, начинает прикасаться к ней уже с большей смелостью.
– Пожалуйста, – говорит он, накрыв ее ладонь своей. – Мне очень жаль. Позволь мне искупить свою вину.
Амара постепенно разрешает ему снова завоевать свое расположение. Эта роль оказывается не слишком сложной. Никто еще не прилагал таких усилий, чтобы ее очаровать. Руфус дразнит ее, игриво пытаясь подавать ей еду, и смеется над собой. Улыбчивые ямочки на щеках делают его похожим на Купидона. Амара принимает предложенный им бокал вина и улыбается, когда он не в свою пользу сравнивает себя с мнимым евнухом из только что виденной ими пьесы. Наконец, когда он, уморительно изображая изумление, шутит о том, как ужаснулся ее гневу, она поневоле прыскает от смеха.
– Как бы я хотел писать для театра! – произносит он ей, убедившись, что они снова друзья, и угощает ее горсткой сушеных фиг. – К сожалению, я бездарен.
– Не может быть!
– Нет, это правда. Возможно, я болван, но хотя бы сам это понимаю, – говорит Руфус. – Кроме того, мой отец пришел бы в ярость. Он хочет, чтобы в следующем году я избирался на должность эдила[30]30
Эдил – в древности одна из должностей магистратов Рима. Прим. ред.
[Закрыть]. – Он морщится. – Представляешь? Бесконечно подхалимничать, привлекать голоса, а потом целый год умирать со скуки, слушая, как все занудствуют про распределение зерна. Из меня вышел бы бездарный эдил.
– Но ведь эдилы могут по своему выбору устраивать торжества, – замечает она, вспомнив Фуска. – Возможно, ты мог бы дать бесплатное театральное представление вместо обычных игр гладиаторов?
– Да, я тоже об этом думал. – Его удивленный вид напоминает ей выражение лица Плиния, когда она процитировала Герофила. – Это могло бы скрасить мою участь. – Они улыбаются друг другу. Руфус смотрит ей в глаза и подсаживается поближе. Она не отодвигается, и он целует ее в губы. На сей раз он ведет себя более чутко и явно старается ее не торопить. – Я должен кое о чем тебя спросить, – говорит он, поглаживая ее руку. – Я знаю, что ты вынуждена жить… там, где ты живешь. Я знаю, что у тебя нет выбора. Но свободно ли твое сердце?
Амара сразу же думает о Менандре.
– Да, – лжет она.
– В доме адмирала вы не… То есть ты и Плиний…
– Нет. Он и пальцем ко мне не притронулся.
– Ясно, – с облегчением выдыхает Руфус. – Просто мне показалось, что ты сильно привязалась к старику. Я не мог не спросить. Надо обладать железной волей, чтобы не распускать руки, когда рядом такая девушка, как ты.
– Адмирал знал о моем прошлом, – говорит она. – Он считал, что моя жизнь пошла по неверному пути.
Руфус кивает.
– Теренций пишет о таких ошибках. Бывает, что девушкам не предначертано быть рабынями. Тебя похитили? – внезапно осеняет его. – Значит, на самом деле ты вовсе не рабыня! Главное это доказать!
Амара едва не поддается искушению присвоить историю жизни Дидоны, но она уже рассказала Плинию правду, и риск разоблачения слишком велик.
– Нет. Я потеряла отца, а вместе с ним и все остальное.
– Бедная моя… – произносит Руфус, покрывая ее поцелуями. Он, осмелев, кладет ее на ложе, и его рука скользит вверх по ее бедру. Амара останавливает его.
– Ты можешь получить, что пожелаешь, – говорит она. – Мы оба это понимаем. Но разве ты не хочешь, чтобы я отдалась тебе по собственной воле? – Она целует его, чтобы смягчить свой отказ. – Разве ты не предпочел бы подождать и получить не только мое тело, но и сердце?
Амара знает, что ведет рискованную игру и центр тяжести игральных костей не смещен в ее пользу. У Руфуса есть все основания для раздражения. Он заплатил за нее Феликсу; ему обещали секс, а теперь она просит, чтобы он обходился с ней будто с девственной героиней пьесы. Но ее ложь звучит с истинной силой. Она смотрит на него широко раскрытыми темными глазами.
– Да, – говорит Руфус, касаясь пальцами ее губ. – Я хотел бы завоевать твое сердце.
* * *
Четверо рабов Руфуса, включая Виталио, сопровождают ее назад в лупанарий. По иронии судьбы, место, куда ее ведут, немногим безопаснее темных улиц. Они впятером идут быстрым шагом, и факелы рабов отбрасывают пальцы света, касающиеся оставляемых позади домов. Никто не произносит ни слова.
Она думает о Руфусе и с приятным, чуть тревожным волнением вспоминает их прощальный поцелуй. С какой нежностью он снова заткнул ей за ухо веточку жасмина перед ее уходом, как покорно принял навязанную ею роль!.. Она почти готова полюбить этого мальчишку за его щедрый подарок – иллюзию, что она не рабыня, а полноценный человек. Впрочем, она понимает, что их самообольщение недолговечно. Было бы так просто полюбить его и забыть, как она ничтожна. С этого момента ее главная цель – понять, каким образом он может поспособствовать ее спасению. Она не в том положении, чтобы обременять себя чувствами.
