Текст книги "Дом волчиц"

Автор книги: Элоди Харпер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

Они без оглядки бросаются прочь от преследователя через весь некрополь. Амара спотыкается и, опустив взгляд, замечает, что между булыжниками мостовой пробивается трава. Она с ужасом понимает, что эта дорога не только безлюдна, но и заброшена. Он загнал их в ловушку. Она, задыхаясь, в панике устремляется вперед, снова спотыкается и едва не падает.

– Не останавливайся! – кричит Виктория.

Амара понятия не имеет, где они находятся. Гробницы теснятся все ближе друг к другу, пробежать между ними становится сложнее. Она оглядывается и вскрикивает. Мужчина ловит ее за талию и тянет к себе. Она тяжело падает на землю. Он садится на нее сверху и заносит нож. Виктория с криком хватает его за руку, но он отбрасывает ее в сторону. Амара видит, как та ударяется головой о край гробницы и без чувств валится на землю.

– Твой хозяин возомнил, что ему все позволено. – Мужчина держит Амару за горло, обжигая ей лицо прерывистым дыханием. Она не может пошевелиться от ужаса. – Думал, что если заметет следы, то Симо никогда ничего не узнает. – Он нацеливает лезвие ей в глаз. – Вот тебе за Драуку!

Раздается звон бьющейся керамики. Нападающий оборачивается, и Виктория вонзает ему в шею острый черепок. Попрошайка цепляется за него окровавленными руками, но Амара знает: что бы он ни сделал, он уже покойник. С трудом отведя взгляд от торчащего из его горла глиняного осколка, она выползает из-под мужчины, чтобы не перепачкаться в крови, и встает плечом к плечу с Викторией. На земле у их ног лежит разбитый горшок Крессы.

Тело мужчины содрогается в агонии. Его смерть занимает всего мгновение. Амара хватает Викторию за руку, и они бегут прочь.

Глава 39

Не умеющий постоять за себя не умеет жить.

Геркуланумское граффити

Девушки съеживаются за какой-то гробницей, пытаясь отдышаться, собраться с мыслями и уложить в голове случившееся. Викторию бьет дрожь от потрясения; ее зубы так сильно стучат, что Амара боится, как бы они не сломались. Она крепко обнимает подругу, чтобы согреть.

– Он бы меня убил, – шепчет она, растирая плечи Виктории. – Ты спасла мне жизнь. Ты спасла меня.

– Я убила человека, – шепчет Виктория, медленно осознавая весь ужас содеянного. – Я убила его! Я убийца!

– Никто не узнает, – отвечает Амара. – Никто ничего не выяснит. Тебе ничего не грозит. Нам обеим ничего не грозит.

Она с полным спокойствием вспоминает распростершееся на земле бездыханное тело незнакомца. Он мертв. Сейчас самое главное – избежать подозрений. Она обводит взглядом их одежду, вглядывается в лицо Виктории, вытирает щеки, осматривает свои пальцы. Им обеим повезло не вымазаться в крови с ног до головы. Набрав пригоршни грязи, она замазывает ею алые пятна на их плащах.

– На мне что-нибудь есть? – Она поворачивает лицо, словно прося подругу посмотреть, ровно ли нанесла макияж. Виктория качает головой. – Хорошо. Тогда надо возвращаться.

– Надо сообщить Феликсу. – Виктория по-прежнему дрожит. – Слышала, что он сказал?

– Что Феликс убил Драуку.

– Думаешь, это правда? – Глаза Виктории полны отчаяния. Одно дело – подозревать, что твой любимый способен на убийство, и совсем другое – знать это наверняка.

– По-моему, да, – произносит Амара. Виктория в отчаянии отворачивается. – Я навеки перед тобой в долгу, – говорит она, беря холодную как лед руку подруги. – И Феликс тоже. Если бы не ты, его бы некому было предупредить.

– Как мы доберемся домой? Вдруг кто-то нас вспомнит?

– Никто нас не вспомнит. Мы никто. Мы просто медленно вернемся в город, не привлекая лишнего внимания. Тело не найдут еще много дней. Если вообще найдут.

Виктория встает, опираясь на гробницу, чтобы не упасть.

– Пожалуй, даже у нашей ничтожности есть преимущества.

Девушки медленно, другим обратным путем, шагают через некрополис. Они долго не могут снова отыскать дорогу, а выйдя на нее, пускаются в еще более долгий и утомительный путь. Виктория нервничает, но Амара сжимает ее ладонь, не давая ей слишком ускорять шаг. Они поднимают капюшоны, будто бы закрываясь от холода, но на самом деле чтобы скрыть лица. Ни одна, ни другая не произносят ни слова.

Добравшись до лупанария после самого долгого пешего путешествия в своей жизни, девушки едва не падают от изнеможения. Амара стучит в дверь Феликса.

– Чего вам? – В щель высовывается недовольное лицо Париса.

Амара ударяет ладонью по деревянной двери.

– Это важно.

Он шагает назад, пропуская их внутрь.

– Но Феликс с клиентом!

– Тогда скажи ему, что мы ждем его в спальне.

Амара словно издалека смотрит, как Виктория докладывает Феликсу, что произошло. Она никогда не видела, чтобы кто-то так рыдал. Виктория, захлебываясь слезами, рассказывает об убийстве, а Феликс все это время целует ее лицо, согревает ей ладони и не выпускает ее из объятий. Амара ни за что бы не догадалась, что в нем скрывается столько нежности. Она наблюдает за ними с невыразимой болью. Он никогда не бывал таким с ней, даже когда она рассказала ему о Крессе, когда была готова на все, лишь бы он ее утешил. Грустно думать, что никто, кроме Менандра, не обнимал ее так, как Феликс обнимает Викторию. Возможно, способность любить делает Феликса только хуже.

Он со знакомым холодом во взгляде смотрит на нее поверх склоненной головы Виктории. Кажется, будто ему пришлось выйти за пределы собственного тела, чтобы с ней заговорить.

– Повтори еще раз, что он сказал насчет Симо.

– Он сказал, что тебе не сойдет это с рук. Тебе не удалось замести следы. Симо узнал, что произошло. – Амара умолкает, вспоминая нападение так, словно все случилось с кем-то другим. – Потом он приставил к моему глазу нож и сказал: «Это за Драуку».

– И никто ничего не видел?

– Нет. Тело осталось в безлюдном месте. В поле неимущих был один-единственный старик, а возвращались мы другим путем. Я скрыла все следы крови на нашей одежде. – Она пожимает плечами. – Кто станет обращать внимание на двух прохожих женщин?

– Похоже, тебя не слишком взволновала произошедшая на твоих глазах смерть. Ты точно уверена, что он умер?

– Она ударила его сюда. – Амара показывает на свою шею. – Такую рану никому не пережить. Даже если бы я никогда не читала книг по анатомии, я бы знала, что он мертв. – Виктория снова вскрикивает и в слезах прячет лицо на плече Феликса. Тот прижимает ее голову к груди и баюкает ее в объятиях. Амара раздраженно смотрит на них обоих, не понимая, почему Викторию мучает совесть из-за такого недостойного человека. – Он пытался меня убить, а теперь он мертв. Не из-за чего расстраиваться.

– Ты почувствуешь это позже, – говорит Феликс. – В первый раз все что-то чувствуют. Даже такие бездушные суки, как ты.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает Амара. – Теперь мы все в опасности. Все до одной. – Гнев переполняет ее изнутри, но она по-прежнему слишком боится Феликса, чтобы дать волю эмоциям. «Из-за тебя, – мысленно добавляет она. – Мы в опасности из-за тебя».

– Во-первых, никому ни слова. Даже Дидоне. Если вам дорога ее жизнь, – он гладит рыдающую Викторию, – вы никогда больше не станете упоминать об этом даже наедине друг с другом. – Амара кивает. Она знает, что, как бы неприятно ей ни было это признавать, их троих неразрывно связывает убийство. Они будут вынуждены вечно хранить эту тайну, и ей никогда не освободиться от кровавого долга перед Викторией. – А о Симо я позабочусь.

– Мы не можем оставить это без последствий.

– Да. Не можем, – говорит он.

– Я не собиралась его убивать. – Виктория в отчаянии озирается. – Я просто хотела его остановить. Я не желала ничьей смерти.

– Знаю, – говорит Феликс, качая ее в объятиях. Он целует Викторию в лоб и шепчет ей в волосы: – Ты поступила очень храбро.

Амара смотрит, как ее подруга, которую она привыкла считать такой сильной, льнет к их хозяину, хныча, словно маленькая девочка. Так вот какова Виктория на самом деле?

– Не о чем тут плакать, – громко, со злостью говорит она. – Он получил по заслугам.

– Заткни пасть! – кричит Феликс. Виктория сжимается, хотя и знает, что он злится не на нее. Он подходит к Амаре вплотную и берет ее за плечи. – Она только что спасла тебе жизнь. Прояви хоть немного благодарности. Не все женщины такие же бессердечные суки, как ты. – Он отпускает ее и снова обнимает Викторию, словно защищая ее от Амары.

Она выходит из комнаты, пока он сам ее не выгнал. В коридоре у нее подгибаются ноги. Кое-как добравшись до чулана, она падает на свое ложе из мешков. Ее хрупкое спокойствие рассыпается. Она вспоминает глиняные черепки на земле, осколок в шее мужчины, кровь. Чувства захлестывают Амару, возвращаются, подобно мощному приливу, неся с собой ужас.

Она вцепляется в грубую мешковину, воображая, будто зарывает собственный страх. Она не желает бояться и испытывать хоть какие-либо чувства. Завтра она увидит Руфуса, будет сидеть с ним в чудесном доме Друзиллы, смеяться и болтать о будущем общем доме. Беспомощная девушка, едва не лишившаяся глаза, едва не погибшая, исчезнет. Случившееся сгинет без следа.

Спокойствие снова пеленой затягивает ее сердце, словно корочка льда на поверхности бассейна Бальбины. Амара выдыхает, расслабляет пальцы, выпускает из кулаков мешковину. Никто не держит ее в объятиях, но это не важно. Ей не нужны утешители – ни Феликс, ни кто-либо другой. Ей хватит воли, чтобы перебороть любой страх.

Остаток дня Амара не выходит из чулана. В дни, когда за нее не платит Руфус, ей положено обслуживать клиентов, но сегодня Феликс не отправляет ее на охоту. Спускается ночь, а она все сидит на месте, подобрав колени к подбородку. Парис подначивает ее, вообразив, что она приревновала хозяина к Виктории, поскольку тот на всю ночь оставил ее в своей спальне, но Амара, словно не слыша, глядит прямо перед собой. Каким-то чудом ей удается заснуть.

Следующим утром Амара словно не может очнуться ото сна. Она заставляет себя спуститься, отправляется в термы вместе с Дидоной и слушает, как та изливает ей свои опасения насчет Ипстиллы и Телетузы. Эгнаций вот уже второй раз приглашает вместо них с Амарой испанок. Амара видит, что Дидона огорчена, но не может ее утешить. Хотя они сидят бок о бок, между ними словно выросла невидимая стена.

– Ты в порядке? – спрашивает Дидона. – Расстраиваешься из-за Феликса?

– Да, – говорит Амара.

Дидона выглядит такой обеспокоенной, что Амаре хочется рассказать ей, что произошло на самом деле, предупредить об опасности, но она не может предать Викторию. Кроме того, это не ложь. Она действительно расстроена из-за Феликса. Если бы он не убил Драуку, на нее никогда бы не напали. Она умоляет Дидону не отходить от Британники, притворяясь, что это ради Крессы, но в действительности надеясь, что иноземка сможет постоять за них обеих.

Когда ее подруги отправляются на охоту, она снова прячется в чулане. Пусть Феликс сегодня возьмет с Руфуса вдвойне, но она не может заставить себя отправиться на поиски клиентов. При мысли о том, что придется предлагать себя незнакомцам, она словно переносится назад в некрополис, снова чувствует чужие руки на своем горле и видит поднесенный к ее глазнице нож. Любой из ее клиентов может оказаться убийцей.

День проходит настолько тяжело, что зашедший за ней Филос замечает ее смятение и, отойдя подальше от борделя, предлагает ей опереться на свою руку.

– Не хочешь минутку отдохнуть, прийти в себя? – спрашивает он.

Амара кивает. Они отходят на менее людный участок тротуара, и она прислоняется спиной к стене.

– Все в порядке, – говорит он. – Понимаю, это нелегко.

– Спасибо, – произносит она, медленно выдыхая и пытаясь отпустить страх. Амара поворачивается к стоящему рядом Филосу и успокаивается, глядя в его добрые серые глаза. – Я так благодарна Руфусу.

– Я знаю, – говорит он. – И знаю, как все это тяжело. Я сам был на твоем месте. – Он оглядывается на улицу, откуда они пришли. – Я не имею в виду, что работал в лупанарии, – добавляет он, понизив голос. – Но в юности я ни минуты не чувствовал себя в безопасности.

Амара еще крепче сжимает его руку.

– Можешь не говорить, – отзывается она. – Я понимаю.

– Такова рабская доля. Пока мы молоды, нас трахают, а в старости бросают умирать от голода.

– Но Руфус тебя ценит.

– Это правда. – Филос отводит взгляд. – Жаловаться не на что.

– Мужчина, который… – Амара осекается на полуслове, боясь унизить Филоса своим вопросом. – Это ведь был не отец Руфуса?

– Нет, не Гортензий. Его не интересуют мальчики. Зато отца Гортензия они весьма интересовали.

Амара спрашивает себя, сколько лет Филосу. Должно быть, он старше ее немногим больше, чем лет на десять. Раньше она никогда не воспринимала его как мужчину и теперь впервые замечает, насколько он привлекателен. Должно быть, в юности он был поразительно красив. При мысли о том, что Филос жил в страхе и был неспособен защититься, в ее душе вскипает гнев. Ей вдвойне тяжело оттого, что в его страданиях виновен дед Руфуса.

– Что за человек Гортензий?

Филос молчит, и она понимает, что преданность хозяевам мешает ему быть откровенным.

– Ты можешь мне довериться, – произносит она. – Но я не обижусь, если ты предпочтешь не отвечать.

– Жаль, что ты не спросила меня об этом раньше, – произносит Филос, потирая лицо ладонью, и устремляет на нее сочувственный взгляд. – Я не должен тебе этого говорить, но Руфус сегодня приведет его, чтобы познакомить с тобой. Это должно было стать сюрпризом. Гортензий настоял, чтобы Руфус сохранил его визит в тайне; он хотел увидеть тебя «такой, как есть», так сказать, застать тебя врасплох.

– Ясно… – с недобрым предчувствием отвечает Амара. – Наверное, он просто беспокоится за сына.

– Будь ты моей женой, – неожиданно добавляет Филос, – я бы постарался не оставлять тебя с ним наедине.

– Я буду осторожна, – говорит Амара, понимая, что уже слишком долго держит его за руку. – Спасибо.

* * *

Гортензий так похож на сына, что Амара не может отвести от него взгляд. Все манеры Руфуса, даже склонность к бурной жестикуляции, которую она считала присущей ему одному, оказались унаследованными от отца. К счастью, в ужине участвует Друзилла, отвлекающая часть его внимания на себя. Это единственное заметное различие между отцом и сыном. Если Руфус добр и простодушен, то Гортензий кажется изворотливым и расчетливым.

– Руфус рассказывал, что ты помогала адмиралу в изысканиях, – говорит он ей. – Должно быть, ты высоко образованна. Тебя обучал твой первый хозяин?

– Меня учил отец, – отвечает Амара. – Когда я была свободна. Он был врачом в Аттике.

– Я же тебе говорил, – смущенно буркает Руфус.

Гортензий вскидывает ладони, как бы приглашая девушек вместе посмеяться над его сыном.

– Ты говорил, что в Афидне она была конкубиной!

– Это было позже, – возражает Руфус.

– В том, чтобы быть конкубиной, нет ничего постыдного, – произносит Гортензий, поворачиваясь к Друзилле и целуя ее руку. Та очарованно улыбается, но Амара знает, что Друзилла прекрасно умеет прятать свои чувства. Если бы она желала Гортензию смерти, он бы никогда этого не понял. – Значит, твой отец был врачом. А потом злой рок обрек тебя на страдания и превратил в безутешную шлюху. Верно? – Амара склоняет голову в знак согласия. Ей неприятен сарказм, скрывающийся за его улыбкой. – Странно, что ты наскучила своему хозяину в столь юном возрасте.

– Его жена была недовольна.

– Раз этот болван не мог сладить со своими женщинами, ты правильно сделала, что от него ушла, – говорит Гортензий, словно у нее был выбор. – Ты танцуешь? Владеешь музыкальными инструментами? Поёшь?

– Я говорил… – начинает Руфус.

– Я спрашиваю ее.

– Отец учил меня…

– Ну же, брось! – смеясь, перебивает ее Гортензий. – Сама понимаешь, я не об этом. Уверен, что отец не учил тебя развлекать мужчин. Если, конечно, он действительно был врачом. Чему научил тебя твой первый хозяин?

– В отцовском доме я научилась играть на лире, – говорит Амара, притворившись, что не заметила обвинения во лжи. – Потом, будучи конкубиной, я выучила песни Сапфо и других греческих поэтов. Я продолжила свое музыкальное образование в Помпеях.

– Музыкальное образование! – Гортензий насмешливо вскидывает брови. – По крайней мере ты неглупа.

– Возможно, ты позволишь нам для тебя сыграть? – Друзилла, зашуршав шелковой туникой, встает и искоса бросает на Гортензия влюбленный взгляд.

– Почему бы и нет? – Гортензий откидывается на ложе, глядя на нее масляными глазами.

Амара не принесла с собой лиру, но Друзилла подзывает ее к арфе.

– Я сыграю «Гимн Афродите» Сапфо, а ты подпевай, – вполголоса говорит она.

– Спасибо, – шепчет Амара, радуясь, что ей не придется соревноваться с превосходным голосом Друзиллы. Она раскачивается под музыку, грациозно поводя руками, чему научилась в доме Кремеса, и вкладывая в песню всю душу. Ловя на себе оценивающий взгляд Гортензия, она чувствует себя так, словно никакого Кремеса не было и все многочисленные изменения в ее жизни невольницы вернули ее к исходной точке. Она вспоминает Филоса. «Будь ты моей женой, я бы постарался не оставлять тебя с ним наедине». Руфус наблюдает за ней, сияя от гордости, но ее это нисколько не успокаивает. Как скоро он начнет смотреть на нее глазами своего отца?

– Что ж, – говорит Гортензий Руфусу, дождавшись окончания песни. – Она очаровательна. Ты победил. – Он снова поворачивается к Амаре. – Впрочем, вся эта чепуха насчет аренды дома не по мне. После того как он тебя купит, ты можешь просто поселиться у нас.

– Отец, не сейчас, – вспыхнув, останавливает его Руфус и кидает испуганный взгляд на Амару.

– Ладно-ладно. Предавайся своим романтическим мечтам. – Гортензий вздыхает и качает головой, глядя на Друзиллу и Амару. – Ох уж эти мальчишки. Не представляю, как вы их только терпите.

– Руфус – добрейший мужчина, которого я знаю, – отвечает Амара.

– Не сомневаюсь, – хмыкает Гортензий. – Что ж, оставлю вас всех наслаждаться ночью любви. – Все встают вместе с ним. Гортензий целует Друзиллу на прощание. – Я, как всегда, очарован. – Он поворачивается к Амаре, но, вместо того чтобы поцеловать и ее, проводит ладонями по ее телу, будто на невольничьем рынке. Она теряет дар речи от потрясения. – Очень хорошо. – Он улыбается и смеривает ее холодным взглядом. – Весьма неплохая инвестиция. – Повисает неловкое молчание. – Сын, ты меня не проводишь?

Руфус, не глядя на Амару, поспешно уводит отца из комнаты.

После ухода мужчин Друзилла делает жест от дурного глаза.

– О чем это он? – быстрым шепотом спрашивает она. – Ты же сказала, что Руфус тебя освободит!

– Он так обещал! – Амару бьет дрожь.

Друзилла щиплет ее за руку.

– Не расстраивайся! Не надо! Это слишком важно. Думай головой. Постарайся, чтобы Руфусу было как можно труднее нарушить обещания, дави ему на совесть, делай все, что можешь. Не позволяй ему думать, что тебя удовлетворит положение рабыни! – Когда Руфус возвращается, она с безмятежной улыбкой отходит в сторону, будто они с Амарой обменивались любезностями. – Пожалуй, я немного утомилась, – говорит она, зевая. – Надеюсь, вы не против, если я вас оставлю?

Друзилла томной походкой удаляется, хотя Амара знает, что она нисколько не устала.

– По-моему, все прошло довольно хорошо, – говорит Руфус и наклоняется, чтобы ее поцеловать.

Амара отталкивает его.

– Что значит «я могу поселиться у вас»?

– Таков уж мой отец, – говорит Руфус. – Он знает, что я снимаю дом. Он одумается.

– Он знает, что ты меня освободишь?

Руфус не смотрит на нее, но его лицо медленно заливает густой румянец.

– Разве будет так уж плохо, если я этого не сделаю? – Он берет ее за руки и притягивает к себе. – Мы все равно будем вместе. Тебе не придется работать в лупанарии, а ведь это самое главное, правда?

– Поверить не могу, что ты не видишь разницы, – произносит Амара, отнимая руки. – Сколько раз ты говорил, что понимаешь, как тяжело мне было лишиться всего в Афидне? Когда меня продали, я потеряла саму себя. Почему ты хочешь держать меня в рабстве, если в твоей власти дать мне свободу? Почему?

– Все не так просто. Мой отец не в восторге от этой идеи. Не уверен, что я вправе ему перечить. – Руфус тяжело опускается на ложе. – Освободив тебя… Я был бы вынужден дать тебе свое родовое имя, а оно принадлежит не одному мне.

Амара садится рядом с ним, по-прежнему ощущая прикосновения Гортензия. Она думает о Филосе, Кремесе и обо всем, что происходит с рабами, которые становятся привычными предметами обстановки в домах своих хозяев. Руфус заключает ее в объятия и нежно целует в лоб, щеки и губы.

– Обещаю, если ты станешь принадлежать мне, я никому не позволю тебя обидеть. Обещаю.