Текст книги "Дом волчиц"

Автор книги: Элоди Харпер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

Глава 33

Твоя беременность мне безразлична, Сальвилла, мне глубоко наплевать на нее.

Помпейское граффити

Теперь, когда Феликс разместил в лупанарии еще больше женщин, жить там становится еще более неуютно. После того как неделю назад он подселил к Крессе двух испанских танцовщиц, собственные кубикулы остались только у Бероники и Виктории. Кресса делит кубикулу с Британникой, и ни одна, ни вторая не пользуются популярностью у клиентов. Феликс не желает этого признавать, но Британника оказалась ужасным вложением.

Ипстилла и Телетуза почти не говорят по-латыни, а может, просто предпочитают компанию друг друга. Когда Дидона и Амара входят, они громко смеются и кричат друг на друга по-испански, занимая весь коридор. Фабия пытается подмести пол, но они не обращают на нее внимания и остаются на месте.

– Хвала небесам, что вы вернулись! – говорит Виктория, увлекая их в свою кубикулу. Амара и Дидона садятся на кровать. – Феликс хочет, чтобы мы сводили новых девушек на охоту и научили их кое-каким основам.

– А вдвоем они пойти не могут? – спрашивает Амара. – Думаю, они и сами предпочли бы поохотиться без нас.

– Нет, он хочет, чтобы мы за ними присмотрели. И кто-то должен взять с собой Британнику. Он по горло сыт ее бездельем. – Амара подозревает, что его мнение разделяет и Виктория. Она так и не прониклась симпатией к чужеземке. – Если мы с Дидоной возьмем испанок, ты возьмешь Британнику?

– Почему я?

– Не станем же мы просить Крессу! А Бероника плохо себя чувствует. Ночью у нее был буйный клиент. И потом, я думала, что она тебе нравится.

– Ладно, – вздыхает Амара. – Я ее возьму.

Оставив Дидону и Викторию шумно договариваться с испанками, она неохотно плетется в свою бывшую кубикулу. Кресса лежит на ее кровати с закрытыми глазами, но, как подозревает Амара, не спит. Британника сидит на табурете и охраняет ее, словно бледная сторожевая собака.

– Британника. – Амара протягивает руку. – Пойдем со мной. Пойдем.

Иноземка неуверенно оглядывается на Крессу.

– Пойдем, – уже более настойчиво повторяет Амара. – Мы идем искать мужчин.

Британника встает во весь свой внушительный рост и с мрачным лицом шагает к двери. Амара подозревает, что за время, проведенное в лупанарии, новенькая научилась сносно понимать по-латыни, но та ничем этого не показывает и не произносит ни слова, кроме имени Крессы. Они выходят через заднюю дверь, чтобы не протискиваться между девушками, размахивающими руками и галдящими на весь коридор.

– Термы, – говорит Амара, выводя свою рослую спутницу на тротуар.

Они не испытывают недостатка внимания, но это совсем не то внимание, какого хотелось бы Амаре. Своей размашистой походкой и резкими неженственными движениями Британника больше напоминает борца, чем проститутку.

Она злобно, вызывающе заглядывает в глаза каждому прохожему мужчине. Если кто-то из них отвечает на ее взгляд, она оскаливается и шипит. Они прошли всего одну улицу, а Амара уже начинает бояться, что их изобьют прежде, чем они успеют свернуть за угол.

– Довольно, – говорит она, потеряв терпение. – Ты победила. Мы возвращаемся.

Британника резко разворачивается и устремляется назад такой решительной походкой, что Амара за ней едва поспевает. Коридор наконец опустел, но Амара понимает, что не может просто сдаться и остаться в лупанарии; придется отправиться на охоту с кем-то еще. Она вслед за Британникой входит в кубикулу, где по-прежнему ничком лежит несчастная Кресса.

– Кресса? Я знаю, что ты не спишь, – говорит Амара. – Давай пройдемся со мной. Тебе не помешает развеяться.

– У меня нет настроения, – отвечает Кресса.

– Понимаю, но нельзя же весь день сидеть в четырех стенах, – уговаривает ее Амара. Британника напряженно следит за их разговором, но Амара не обращает на нее внимания. – Можем прогуляться до гавани. Я куплю тебе вина.

Кресса медленно, с усилием садится. Ее живот округлился, но лицо выглядит пустым и осунувшимся.

– Ладно, – устало говорит она. – Я пойду.

– Кресса! – взволнованно зовет ее Британника. – Кресса!

– Я скоро вернусь, – успокаивающе говорит Кресса, похлопав ее по плечу, словно ребенка. – Отдыхай.

Амара знает, что отдыхать Британника точно не будет. Она уже видела, что, оставшись в одиночестве, та без устали наносит удары по головам воображаемых мужчин. Уходя, она бросает на Британнику предупреждающий взгляд: «Без глупостей».

Они медленно, с трудом шагают в гавань. При взгляде на чумазое лицо и грязные всклокоченные волосы Крессы кажется невероятным, что еще недавно она заботилась о своей внешности не меньше, чем остальные волчицы. «Шлюхи стареют вдвое быстрее», – с холодком в сердце думает Амара.

– Не понимаю, почему все так напустились на Британнику, – говорит Кресса, оглядываясь через плечо, словно иноземка может каким-то чудом оказаться за ее спиной. – Разве она виновата в чем-то, кроме того, что восстает против своей неволи? И, чтоб ты знала, у нее доброе сердце. Она способна на крепкую привязанность больше, чем кто-либо другой. И она умна. Знаю, этого никто не замечает, но это так.

– Во всяком случае, с ней бывает нелегко, – произносит Амара.

– А почему с ней должно быть легко? По-твоему, у нее легкая жизнь? – Голос Крессы подрагивает, и Амара боится, что она заплачет.

– Я знаю, – примирительным тоном говорит она. Меньше всего ей хочется огорчать свою и без того расстроенную подругу. – Я знаю. Я постараюсь быть к ней терпеливее, обещаю.

Они продолжают идти мучительно медленным шагом, пока Кресса не останавливается совсем, неотрывно глядя на малыша лет трех-четырех. Ребенок лопочет что-то тонким голоском. Его мать умиленно улыбается, но, заметив странную неряшливую женщину, уставившуюся на ее сокровище, обнимает сына за плечи и опасливо уводит прочь.

– Кресса, – говорит Амара, пытаясь увлечь ее за собой.

– Не надо. – Кресса в слезах стряхивает ее руку.

Амара вздыхает. Она уже почти жалеет, что позвала подругу пройтись.

Они проходят под морскими воротами и минуют термы Вибо, где не работали с тех пор, как Феликс решил, что местные клиенты недостаточно щедры. Ниже по холму взору открывается сверкающее море. Свежий воздух насыщен колючей солью. Оказавшись в гавани, Кресса как будто успокаивается. На пристани разгружаются несколько судов. Суетливые, словно муравьи, мужчины с криками снуют взад и вперед. Амара нерешительно протягивает Крессе руку, и на сей раз Кресса ее не отталкивает.

– Может, прогуляемся перед охотой?

Кресса кивает, и они направляются к огибающей порт колоннаде. У Амары поднимается настроение. Отраженные морем потоки солнечного света играют на колоннах и расписных скульптурах. Крики чаек, смешавшиеся с напевными криками моряков, звучат почти мелодично. Она усаживает Крессу в солнечном уголке у кромки воды. В чистой воде под их свисающими ногами резвятся серые рыбы.

– Феликс никогда не говорил, кому продал Космуса, – произносит Кресса. До сих пор она никогда не упоминала о сыне, и Амара от неожиданности теряет дар речи. Она искоса смотрит на Крессу, но та отворачивает лицо к морю. – Фабия пыталась выяснить, где он, но нам это так и не удалось.

– Фабия? – удивленно переспрашивает Амара. Она никак не ожидала, что матери Париса хватит смелости и хитрости, чтобы отважиться на такую попытку.

– А почему бы и нет? Она видит больше, чем ты думаешь. И ее никто не замечает. Вот что происходит, когда стареешь, – с неприкрытой горечью говорит Кресса.

– Тебе пришлось очень тяжело… – начинает Амара, изо всех сил пытаясь приободрить подругу, – но, возможно, все сложилось к лучшему? Ведь тебе не хотелось бы, чтобы Космус вырос в лупанарии?

Кресса поворачивается к ней. В беспощадном свете солнца ее лицо выглядит старым и изможденным.

– Я знаю, что никому из вас этого не понять, – говорит она. – По-вашему, мне нужно просто смириться и жить дальше. – Кресса вскидывает ладонь, предупреждая возражения Амары. – Ты поймешь мои чувства, если у тебя когда-нибудь появится ребенок.

Амара молча опускает взгляд на выросший живот Крессы, в котором растет новый младенец. Какое-то время они сидят молча, и наконец Кресса начинает с усилием вставать. Амара пытается помочь, но Кресса жестом просит ее оставаться на месте.

– Ты не против, если я немного побуду наедине с собой? – спрашивает Кресса. – Можешь подождать здесь. Я ненадолго.

Амаре все это не нравится, ведь в гавани всегда небезопасно, но она не может отказать умоляюще смотрящей на нее подруге.

– Ладно, – говорит она. – Только не уходи слишком далеко. Не хочу целую вечность сидеть здесь в одиночестве.

Кресса быстрым шагом идет прочь. Она давно не выглядела такой сильной и целеустремленной. В конечном счете морской воздух пошел ей на пользу. Ухватившись за основание колонны и вытянув шею, Амара оглядывается, чтобы видеть, куда направляется Кресса. Та подходит к пристани, останавливается возле сгружаемых с какого-то суда амфор и опирается на один из больших сосудов – должно быть, чтобы дать отдых опухшим ногам. Она смотрит на бурное море, и Амара тоже устремляет взгляд на воду. На волнах танцует солнце. Чуть дальше воды разбиваются о тяжелое каменное основание колонны, на вершине которой стоит Венера Помпейская. За время, прошедшее с праздника Виналий, Амара прониклась уважением к своей новой госпоже. Ее судьба начала меняться к лучшему именно после молитвы, обращенной к богине любви. «Не забывай меня, Афродита, – думает она, глядя на статую. – Покажи мне путь к спасению, и я посвящу тебе остаток жизни».

Она оглядывается на Крессу и в ужасе вскакивает. Какой-то мужчина пытается отогнать ее от своих товаров, но она упрямо цепляется за амфору. Амара со всех ног кидается к ним. Мужчина повышает голос и, похоже, собирается оттащить Крессу силой. Амара кричит ей, чтобы выпустила сосуд из рук, и, к ее облегчению, Кресса отходит в сторону, но вдруг одним махом сталкивает амфору с пристани и стремительно падает вслед за ней. Должно быть, она привязала к ручке свой плащ.

С губ Амары срывается потрясенный крик. Расталкивая и сбивая с ног разгневанных встречных, она устремляется к кромке воды и бросается на колени на пристани.

– Кресса! – зовет она, перегнувшись через причал. – Кресса!..

Сердце ее тяжело колотится. Тщетно пытаясь уложить в голове увиденное, она вглядывается в пенистые волны в месте падения своей подруги, но та пропала без следа.

Амара потерянно встает, оглядывая пристань в поисках помощи. Мужчина, кричавший на Крессу, стоит рядом и смотрит в воду с таким же потрясением, что и она. Амара хватает его за руку.

– Ты умеешь плавать? Ты можешь прыгнуть в море и спасти ее? – Она истерически рыдает и от волнения едва не сталкивает в воду его самого. – Пожалуйста, сделай же что-нибудь! Пожалуйста! Она умрет!

Мужчина в ярости сбрасывает с себя ее руки.

– Эта проклятая сука только что украла сосуд с моим лучшим оливковым маслом! По-твоему, я буду рисковать жизнью ради грязной, бесстыжей шлюхи? – Он замечает яркую тогу Амары. – Ты была с ней? У вас общий хозяин?

Амара снова всматривается в море. Теперь поверхность снова выглядит почти спокойной, словно Кресса не прыгала в воду и вообще никогда не существовала. Амара не умеет плавать. С каждым мгновением у Крессы все меньше шансов выжить. Возможно, она уже мертва. Вокруг, взволнованно переговариваясь, начинают собираться другие моряки и купцы. Ее охватывает страх.

– Нет, – говорит она, стараясь скрыть смятение и унять дрожь. – Я ее не знаю. Просто видела ее на улицах. – Амара поворачивается и, едва удерживаясь, чтобы не побежать, направляется назад к морским воротам.

Глава 34

Когда ты мертв – ты ничто.

Помпейское граффити

Амара, захлебываясь и давясь слезами, докладывает Феликсу о случившемся. Они говорят без посторонних ушей, и он крепко держит ее за руки, чтобы она не упала. Ей хочется, чтобы он обнял ее, успокоил, разделил ее горе, но он, не перебивая, слушает ее рассказ. Лицо его остается непроницаемым.

– Ты правильно не сказала им, что у вас общий хозяин, – говорит он, выслушав ее до конца. – Они бы заставили меня заплатить за масло. А Кресса и без того уже дорого мне обошлась. В последние месяцы она почти ничего не зарабатывала.

От потрясения Амара перестает рыдать. Феликс невозмутимо смотрит на нее. В его безразличии нет ничего нового, но ему все равно удается причинить ей боль. Ослепнув от ярости, она отпихивает его, и он шагает назад. Амара замахивается на него кулаком, но он оказывается быстрее, и вместо лица она попадает ему по плечу.

– Ненавижу тебя! – кричит она. – Тебе ни до кого нет дела! Она умерла из-за тебя, а тебе плевать. Ты ничего не чувствуешь. Я тебя ненавижу! – Он уворачивается от всех ее ударов; она слишком расстроена, чтобы точно прицелиться. – Чтоб ты сдох! – надсаживается она, вцепившись в его одежды и пытаясь встряхнуть. – Чтоб ты сдох!

Он заламывает правую руку Амары ей за спину, и она, вскрикнув, падает на колени.

– Не тебе судить о моих чувствах. – Его голос оглушительно гремит ей в ухо. Феликс отталкивает ее прочь, и она баюкает свою руку. – Глупая сука. По-твоему, я сам выбрал такую жизнь? Отвечай!

Амара молчит. Она никогда не задавалась вопросом, как вышло, что Феликс стал заправлять лупанарием. Казалось, он создан быть сутенером. Он опускается на корточки рядом с ней, и она сжимается.

– Я здесь родился. Да не здесь! – Он взволнованно машет рукой на кабинет, словно раздражаясь на его существование. – Внизу. По-твоему, я не знаю, каково это? По-твоему, я не понимаю? – Мука до неузнаваемости искажает его лицо. – Моя мать была не так храбра, как Кресса. Эта проклятая трусиха не решилась убить себя и избавить от страданий своего сына.

Амара не двигается с места, не смеет произнести ни слова. Невозможно надеяться, что, отдав себе отчет в сказанном, Феликс простит ее за то, каким она его только что увидела. Он сидит, сгорбив плечи, и впервые на ее памяти выглядит сломленным. В это мгновение Амара понимает, что, как бы ни ненавидела его, Феликс всегда будет ненавидеть себя сильнее.

– Этим местом управлял мой отец, или, лучше сказать, человек, которого называла таковым моя мать, – говорит он. – Видимо, он ей верил, потому что подарил мне свободу. Но только после того, как я много лет провел в обучении. – Произнося эти слова, Феликс смотрит на стол, должно быть, когда-то принадлежавший его отцу. При мысли о том, как скрупулезно он ведет счета, Амара представляет за этим столом маленького Феликса, за которым надзирает его старший, более жестокий двойник. Но потом она вспоминает граффити на стене своей кубикулы.

Амара, прерывисто дыша, отводит взгляд. Возможно ли, что ее хозяин когда-то торговал своим телом? Что он жил той же жизнью, что и Парис? Она боится заговорить, боится напомнить ему о своем присутствии, но не меньше пугает ее и затянувшееся молчание.

– Что произошло с твоей матерью? – слабым голосом спрашивает она.

– Она умерла, когда мне было десять лет. – Феликс упирает остекленевший взгляд в красную стену. Его горе настолько ощутимо, что Амара забывается. В это мгновение она видит перед собой лишь испуганного мальчика, потерявшего мать и мучимого отцом, и ее сердце сжимается от жалости. Она нежно касается его плеча.

– Мне жаль, – говорит она.

Феликс резко приходит в себя.

– Не трогай меня! – рявкает он, вставая. Амара неуклюже вскакивает на ноги и отстраняется, боясь, что он ее пнет. Он пристально смотрит на нее, и оба они знают, что она видит стоящие в его глазах слезы. – Убирайся.

Она опрометью выбегает из комнаты.

Амара закрывает за собой деревянную дверь из его покоев и останавливается на тротуаре, прислонившись к ней спиной. Чувства – невольное сочувствие Феликсу, скорбь по Крессе – разрывают ее на части. Мысль о том, чтобы пойти в лупанарий, взглянуть в глаза Британнике, сделать гибель Крессы реальной и заново увидеть, как та падает в воду, рассказывая о случившемся остальным, кажется невыносимой. Она быстро, но бесцельно бредет вдоль по улице. Ей вспоминаются объятия и любовные признания Руфуса. Но беспокоить его посреди дня в его собственном доме отвратительным рассказом о беременности и гибели шлюхи недопустимо. Она едва не сворачивает на улицу, ведущую к дому Друзиллы, чувствуя, что куртизанка ее не прогонит, но вовремя осознает, что, в сущности, почти ее не знает. Ноги сами несут Амару к гончарной лавке на виа Помпеяна. К Менандру.

Она останавливается на улице и видит его в лавке пересмеивающимся с какой-то молодой рабыней. Рустика нигде не видно. Сердце Амары болезненно замирает. Возможно, это его новая возлюбленная. У нее нет никакого права его осуждать; она вообще не должна была являться сюда, чтобы обременять его своим горем. Она уже собирается уйти, когда Менандр замечает ее и выбегает из лавки.

– Тимарета! – Он окликает ее и, догнав, видит, что ее лицо залито слезами. – Я не могу разговаривать перед лавкой, – произносит он. – Подожди здесь. Прогуляемся до фонтана.

Он возвращается в лавку, прежде чем она успевает возразить. Амара видит, как он говорит что-то рабыне за прилавком, и та, с любопытством взглянув в ее сторону, дает ему ведро.

– Пошли, – произносит Менандр, снова подойдя к ней. – Нам сюда.

Они быстро идут вдоль по улице.

– Прости, – говорит Амара. – Прости за то, что произошло между нами.

Они подходят к фонтану, где уже околачивается кучка сплетников. Это излюбленное место сборищ праздных рабов.

– Сейчас это не важно, – отвечает он, увлекая ее в сторону, чтобы пропустить нетерпеливого прохожего. – Расскажи мне, в чем дело. Тебя кто-то обидел? – спрашивает он с такой искренней заботой, что на ее глазах снова выступают слезы.

– Кресса мертва, – говорит Амара. – Она была беременна. Мы вместе пошли в гавань… – Амара умолкает, не желая описывать последние мгновения жизни Крессы, ее мимолетно мелькнувший плащ, вспенившуюся воду. – И она утопилась…

– Вы были только вдвоем? С вами на пристани никого не было?

Амара кивает.

– Никто не помог. Ни один человек. А когда этот мужчина спросил меня, почему я расстроена, я сказала, что не знала ее. – Она прячет лицо в ладонях, не в силах простить себе это последнее предательство. Менандр ставит ведро на землю и обнимает ее. Она, прижавшись к нему, плачет у него на плече.

– Ты не сделала ничего плохого, – говорит Менандр. – Все в порядке. Ты не виновата.

– Никто не помог, всем было плевать, – повторяет Амара. – Они только разозлились, что она столкнула в воду амфору с оливковым маслом. Ее жизнь ничего не значила. А теперь ее больше нет, и после нее ничего не осталось. Она будто никогда не жила.

– Это не так, – говорит он. – Ты любила ее, она была дорога тебе и своим подругам.

– Я не помогла ей, я позволила ей утонуть…

– Ты не могла ей помочь, – говорит он. – И она сама хотела умереть.

Амара стоит в объятиях Менандра, пока не замечает, что их окружили зеваки, несомненно, прислушивающиеся к каждому их слову. Она выпрямляется и вытирает слезы. Менандр поворачивается к небольшой толпе, собравшейся возле них с ведрами в руках.

– Просто оставьте нас в покое!

– Пошел ты, – сквозь зубы отзывается один из рабов, но зеваки расходятся, давая им возможность свободно поговорить. Никому не хочется нарываться на драку, тем более что всех их ждут хозяева.

– Ты не сделала ничего плохого, – повторяет Менандр и, взяв ее за плечи, заставляет поднять взгляд. – Слышишь меня? Ты ни в чем не виновата.

Глядя в его доброе лицо, в темные глаза, которые она так старалась забыть, Амара понимает, что никогда не сможет полюбить Руфуса так, как любит этого мужчину.

– Прости, что я прислала Дидону, – говорит она. – Мне очень жаль. Я должна была сама тебе сказать. – Она видит, насколько его ранили ее слова, только когда уже поздно брать их назад. – Я не люблю его, – произносит она. – Но я перед ним в долгу.

– Он купил тебя, – говорит Менандр, выпуская ее из объятий. – Я понимаю.

Амара имела в виду не только деньги. Это не единственное, за что она обязана Руфусу. Он вправе ожидать от нее некоего подобия преданности и честности. Но она не хочет причинять Менандру еще больше боли. Он наклоняется, чтобы наполнить ведро, нужное ему разве что в качестве оправдания для Рустика.

– Я не хочу, чтобы ты даром тратил на меня свои чувства, – произносит Амара, пока он накачивает воду. – Ведь мне нечего тебе дать. – «Как бы я ни хотела подарить тебе целый мир», – мысленно добавляет она. – Прости, что я пришла сюда, вытащила тебя из лавки, обременила тебя. Но случившееся с Крессой было настолько невыносимо, что я забыла… Забыла, что не должна видеться с тобой. Что должна оставить тебя в покое.

– Ты всегда можешь поговорить со мной. – Менандр снимает ведро и отходит от колодца. – Всегда. И я знаю, что тебе необходимо заботиться о себе. Я это понимаю.

Амара опускает взгляд. Она чувствует, что он отпускает ее, но не хочет расставаться.

– Ты для меня единственный, – говорит она, не в силах признаться ему в любви. – У меня нет никого дороже тебя.

– Ты тоже дорога мне, Тимарета. – Он наклоняется, быстро целует ее в лоб и, подняв ведро, поворачивается, чтобы уйти. – Пожалуйста, береги себя. И не нужно себя винить.

* * *

Едва увидев Амару, Британника чует неладное.

– Кресса? – пронзительным от тревоги голосом спрашивает она. – Кресса?

Амара не может заставить себя рассказать ей о смерти Крессы с глазу на глаз. Возможно, Британника ее даже не поймет. В лупанарии больше никого нет, даже Бероники, и ей приходится дожидаться возвращения подруг. Британника меряет шагами коридор, бормоча себе под нос и иногда поворачиваясь, чтобы крикнуть что-то Амаре, но той остается лишь качать головой.

И Дидона, и Бероника возвращаются с клиентами. Она знает, что, едва переступив порог, они поймут, что случилось неладное, по ее потрясенному лицу, но, что бы ни произошло, они прежде всего обязаны обслужить мужчин. Амара сидит в своей бывшей кубикуле, дожидаясь, пока они закончат.

– Где она? – Бероника влетает в комнату, едва освободившись. – Где Кресса? Что с ней случилось?

Британника нависает над кроватью, переводя расширившиеся от страха глаза с Бероники на Амару.

– Простите, – говорит Амара. – Простите.

– Нет. – Бероника качает головой, поняв ее без слов. – Нет, только не это. Это невозможно.

– Она прыгнула в море в гавани. – Амара старается говорить ровным голосом. – Она привязала себя к амфоре, чтобы точно утонуть. Я не успела ее спасти. Все произошло неожиданно…

– Нет! – воет Бероника. – Нет!

Амара боялась прежде всего горя Британники, но Бероника совершенно теряет голову. Она бьет кулаками по стенам кубикулы, рвет на себе волосы, царапает лицо, кричит и плачет.

– Я любила ее, любила! – всхлипывает она. – Не может быть, чтобы она умерла!

Бероника настолько обезумела, что Амара не решается к ней прикоснуться. Британника сжимается в комок в углу, закрыв уши ладонями. Входит Дидона и без всяких расспросов понимает, что случилось. Она бросается к Амаре, и они раскачиваются, обнимая друг друга.

Они все еще причитают, когда сквозь шум доносится дешевая лесть Виктории:

– О, дай тебя потрогать! Какой ты большой!

Слышится визг и хихиканье испанок и глубокие мужские голоса. Амара, высвободившись из объятий Дидоны, молча выходит в коридор.

Викторию лапает какой-то клиент, но она забывает о нем, услышав плач подруг.

– Кто? – спрашивает она Амару. – Кто?

– Кресса.

– Вон! – Виктория стряхивает с плеч руку мужчины. Он ошарашенно смотрит на эту шлюху, которая всего несколько мгновений назад висла у него на шее. Виктория изо всех сил отталкивает его от себя. – Выметайтесь! – побагровев от ярости, кричит она. – Все до одного, вон! Чтобы я не видела здесь ни одного проклятого мужика!

Ипстилла и Телетуза замирают от страха и удивления. Один из их клиентов издает нервный смешок.

– Что за хрень тут происходит?

– Я сказала, все вон! – вопит Виктория, отрывая его руку от талии Ипстиллы. Он потрясенно отступает, не решаясь ее ударить. Его спутник делает жест от дурного глаза.

– Слышали, что она сказала? – кричит Амара. – Вам здесь не рады. Убирайтесь!

Из кубикулы за ее спиной выбегает Бероника. С бесноватым видом, расцарапанная, всклокоченная, она визжит:

– Ублюдки! Она мертва, неужели вы не можете оставить нас в покое?

Мужчины не нуждаются в дальнейших понуканиях и не задерживаются, даже чтобы ответить им оскорблениями. Они спешат прочь из дома разгневанных женщин, едва не спотыкаясь о порог.