Текст книги "Дом волчиц"

Автор книги: Элоди Харпер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

Глава 23

Никакая другая часть тела не выдает состояния духа столь явно. Это верно для всех животных, но для человека в особенности; иначе говоря, по глазам заметны признаки самоограничения, сострадания, жалости, ненависти, любви, горя, радости; по сути, глаза – это окна души.

Плиний Старший. Естественная история

Амара просыпается, почувствовав, что Плиний гладит ей волосы. Она открывает глаза и встречается с ним взглядом. В безжалостном дневном свете морщины на его лице проявляются заметнее. Его обнаженную грудь покрывают седые волосы. Он необычайно пристально смотрит на нее. Остается лишь гадать, как долго он за ней наблюдал.

– Я очень рад, что ты не красишь волосы по примеру многих глупых женщин, – говорит он вместо приветствия. – Они такого чудесного естественного оттенка. Мягкие, как беличья шерсть. – Он нагибается и сухо целует ее в нос.

Он ведет себя настолько нежно и в то же время жутко, что Амара не знает, что сказать.

– Спасибо, – выдавливает она, надеясь, что он скоро перестанет над ней нависать и она сможет сесть и отодвинуться.

Плиний снова наклоняется, на сей раз чтобы поцеловать ее в лоб. Потом он садится прямо, перекинув ноги через свой край кровати.

– Сегодня утром мне нужно писать, – говорит он, одеваясь и снова, к ее удивлению, не прибегая к помощи рабов. – Но я хочу, чтобы днем ты мне почитала. А пока можешь взять пару свитков и подышать свежим воздухом в саду. Секунд принесет все, что тебе может понадобиться; он знает, что ты останешься на неделю. – Заметив, что она собирается надеть свое прозрачное шелковое платье, он замирает. – Надеюсь, ты не собираешься ходить в этом?

– Ничего другого у меня нет, – отвечает она, удивляясь, как такой умный человек может быть настолько бестолков.

– Да, и впрямь. – Он рассеянно озирается, будто ожидая, что из одной из его дорожных сумок возникнет приличная женская одежда. – Пока придется удовольствоваться этим. Может… – Он хмуро смотрит на нее. – Может, как-то побольше его присборишь?

Амара, не найдясь с ответом, начинает одеваться. Пока она выбирает манускрипт или, скорее, принимает выбранную им стопку свитков, он суетится вокруг нее и провожает до двери, с нетерпением ожидая ее ухода, чтобы сесть за работу. Она попадает на внутренний балкон, под которым простираются великолепные сады.

– Просто спустись по лестнице, – говорит адмирал, неопределенно махнув рукой, и исчезает в кабинете.

Амара, как завороженная, медленно спускается в сад. Еще по-утреннему свежо, но голубое небо обещает, что день будет знойным. Воздух напоен сладким ароматом незнакомых ей цветов, фонтан искрится брызгами, негромко, мерно падающими, словно чьи-то легкие шаги. Балкон верхнего этажа составляет часть тенистой колоннады, под которой стоят скамьи с разбросанными на них удобными подушками. Она останавливается как вкопанная, не веря глазам. Сегодня все это принадлежит ей. Можно просто сидеть, читать и любоваться на этот прекрасный сад.

– Закуски, госпожа?

На вежливом расстоянии стоит мужчина – возможно, тот самый Секунд, о котором упоминал Плиний.

Смутившись его формальным обращением, Амара прижимает свитки к груди и старается прикрыть тонкое платье.

– Это было бы очень любезно с твоей стороны, спасибо.

Мужчина уходит, и она садится на одну из скамей, стоящую напротив фонтана. В тени немного прохладно. Она рассматривает свитки, которые вручил ей Плиний. Оба они написаны по-гречески. С сочинениями Гомера она уже знакома, хотя ее семья владела лишь двумя частями «Одиссеи», но «Аргонавтику» Аполлония видит впервые. Она бережно разворачивает свиток и начинает читать, когда тот же мужчина возвращается с подносом и пледом.

– Я подумал, что тебе, возможно, холодно, – говорит он.

– Большое спасибо за заботу, – отвечает Амара, накрыв пледом плечи. – Ты Секунд?

– Да.

– Я Амара. Приятно познакомиться.

Секунд едва заметно улыбается уголком рта, но остается подчеркнуто учтивым.

– Мне тоже приятно познакомиться, госпожа Амара.

– Спасибо, – повторяет она, когда он ставит поднос на столик у скамьи. – Ты не знаешь, какая музыка нравится адмиралу? Я надеюсь поиграть ему позже; он был ко мне так добр. Я бы очень хотела спеть ему песню, которая бы ему понравилась.

– Я уверен, что адмирал рад будет послушать любую песню, которую ты пожелаешь ему спеть, – серьезно говорит Секунд. – Ведь он охотно пригласил тебя погостить. – Он с поклоном удаляется.

Дождавшись его ухода, Амара окидывает голодным взглядом поднос с бутербродом из мягкого крошащегося хлеба с медом, стаканом воды и тарелкой абрикосов и тернослив. Постаравшись не есть слишком быстро и жадно, она встает, чтобы сполоснуть пальцы в фонтане: Плинию не понравится, если на его пергаменте останутся пятна от меда или слив. Потом она снова со вздохом садится на подушки и принимается за «Аргонавтику».

Амара проводит несравненное утро. Такого покоя и роскоши она не знала даже в отцовском доме. Секунд приносит еще один поднос с легкой едой – сыром, оливками, ломтем хлеба и бокалом сладкого вина, – но больше никто ее не тревожит. Она читает и гуляет по саду, разглядывая цветы и любуясь жасмином, запах которого, как ей известно, вечером станет еще слаще. Амара смотрит на картины, украшающие колоннаду: утонченные садовые сцены, диких птиц в полете, голубя, сидящего на фонтане, неотличимом от настоящего, оживляющего своим плеском сад. Она знает, что где-то рядом находится суетливая улица, но шум почти не проникает сквозь стены.

Ближе к вечеру, когда каждый уголок сада согревается под солнцем, Амара снимает принесенный Секундом плед. Она уже начинает немного беспокоиться, что Плиний о ней забыл, когда он выходит к ней в сад. За ним следует раб с сундуком в руках.

– Как тебе понравились сады? – спрашивает он, усаживаясь рядом с ней в тени колоннады.

– Они прекрасны, – говорит Амара. – Я никогда не была так счастлива.

Он с довольным видом кивает.

– Теперь можешь почитать мне, и я решу, нравится ли мне слушать твой голос, – говорит он. Раб протягивает ей свиток. – Я принес «О пульсах» Герофила. Мне в любом случае необходимо изучить этот текст. Очень кстати, что ты с ним уже знакома.

Свиток, который разворачивает Амара, в тысячу раз тоньше, чем манускрипт из дома ее отца, но ее переполняют глубокие чувства.

– Какую часть ты предпочитаешь? – спрашивает она.

– Читай с начала, – сухо говорит Плиний. – Я обычно полагаю этот подход самым рациональным.

Амара начинает читать. Этот текст более полный, чем тот, что был у ее отца, но фразы и их порядок ей знакомы. Она словно повторяет молитву, обращенную ко всему, что когда-то было ей дорого. Через несколько минут Плиний перестает делать заметки и останавливает ее.

– Вернись немного назад, – произносит он. – Всего на пару строк.

Амара повинуется, и он удовлетворенно кивает. Еще несколько часов она читает без перерыва, изредка отвлекаясь, лишь чтобы сделать глоток воды, принесенной усердным Секундом. Наконец наступает пора ужинать.

– У тебя музыкальный голос, – замечает Плиний. – Не слишком надоедливый. Я вижу, почему твой отец находил тебя полезной. Я не могу подолгу слушать голоса большинства женщин, но твой меня вполне устраивает.

– Ты позволишь мне для тебя спеть? – спрашивает она.

– Пожалуй, я не из тех, к кому стоит обращать любовные песни Сапфо, – говорит он с доброй насмешкой в голосе.

– Я и не собиралась, – отвечает она. – Когда-то я пела родителям о встрече Навсикаи с Одиссеем и подумала, что эта песня может понравиться и тебе.

– Что ж, сделай одолжение, – соглашается он больше из вежливости, чем из желания.

Амара и Плиний вдвоем ужинают в саду, не посчитав нужным переходить в столовую. Он спрашивает ее мнение об «Аргонавтике» и описанной Аполлонием любви Ясона и Медеи. Амара радуется, что успела прочесть достаточно для поддержания беседы. После еды один из рабов приносит ей лиру, и она играет адмиралу мелодию, напоминающую ей о детстве и ласковых взглядах родителей.

Закончив, она выжидающе поглядывает на Плиния с надеждой, что ей удалось доставить ему удовольствие, но видит на его лице лишь глубокую печаль.

– Твои родители оказали тебе плохую услугу, Амара, – говорит он. – Ты чудесная девушка. Они должны были позаботиться о твоем приданом.

– Пожалуйста, – произносит она. – Они оба мертвы. Я не могу думать о них плохо.

Плиний согласно кивает.

– Понимаю. Прости.

Когда в саду становится слишком темно и прохладно, они возвращаются в спальню Плиния. В комнате разбросано еще больше свитков, чем утром.

– Ах да, совсем забыл, – говорит он, показывая на стопку женской одежды. – Я велел найти тебе более подходящие вещи.

– Спасибо, – благодарит она, борясь с искушением сразу же их рассмотреть. – Я надену это завтра. Ты очень добр.

Он наблюдает, как она обнажается, с тем же пристальным вниманием, с каким смотрел не нее утром. Амара надеется, что он хочет ее и не станет отвергать ее ласки этим вечером. Она понимает, что влюблена не в Плиния, а в сады, во всю его красивую жизнь, но может сосредоточить свое желание лишь на нем самом. Вопреки всем ее усилиям соблазнить его раздеванием, он не присоединяется к ней в кровати, а снова садится за работу.

– Могу я тебе почитать? – спрашивает она.

– Ты, должно быть, устала, – отвечает он. – Я не ожидаю, что ты станешь проводить все ночи за чтением.

– Пожалуйста, – произносит она. – Мне бы самой этого хотелось.

После секундного колебания он протягивает ей свиток.

– Отсюда, – говорит он, указав ей строку большим пальцем.

На сей раз Секунд не появляется, чтобы принести Амаре стакан воды, а трактат о растениях ей незнаком. Хуже того, почерк писца почти неразборчив. Несколько раз, запнувшись на очередном предложении, она слышит нетерпеливое цоканье Плиния, но продолжает читать, пока ей не начинает казаться, что она вот-вот потеряет голос или уснет от изнеможения. Наконец он удовлетворяется услышанным и начинает готовиться ко сну.

– Вижу, что мы оба предпочитаем бодрствовать как можно дольше, – говорит он. – Сон всегда кажется мне подобием смерти.

Когда Плиний ложится рядом с ней, она придвигается поближе, надеясь, что он ее обнимет, но этого не происходит.

– Я никогда прежде не слышал имени Амара, – говорит он, лежа лицом к ней в темноте. – Полагаю, это не твое настоящее имя.

– Его дал мне хозяин, – отвечает она, и при упоминании Феликса к ее сердцу подступает холод. – Он сказал, что в нем смешались любовь и горечь.

– Да, amare, amarum, – говорит Плиний. – Довольно поэтично для сутенера.

Как и прошлой ночью, Плиний кладет ладонь на ложбинку ее талии, и Амара начинает бояться, что он уснет. Она подается к нему, чтобы его рука соскользнула ей на поясницу, и приникает к нему поцелуем. Губы Плиния все так же сухи и неподвижны. Она снова целует его, пытаясь представить на его месте страстного Менандра, но он мягко отталкивает ее.

– Я просто хочу тебе угодить.

Она бессчетное количество раз повторяла эту заученную фразу клиентам, но сейчас в ее голосе звучит униженная мольба.

– Я тобой доволен, – говорит он, словно утешая дитя. – Мне нравится смотреть на тебя; ты очень красива. – Он медленно проводит пальцами по ее волосам так же, как когда разбудил ее поутру. – Больше мне ничего не нужно.

«Наверное, он импотент», – думает она. Эта мысль не беспокоит ее, но и не утешает. Кровать настолько удобна, а Амара так обессилела, что не может больше размышлять о мотивах Плиния. Он гладит ее по волосам, и она засыпает.

Время скользит сквозь ее пальцы, будто шелковая лента. С каждым часом в гостях у адмирала Амара, изо дня в день окруженная удовольствиями, все больше влюбляется в его жизнь. Она в одиночестве принимает ванны в частной купальне, ест досыта, не думая о стоимости пищи, каждое утро ее изящно причесывают. Она постепенно воссоединяется с собственным телом. Никто не прикасается к ней без позволения и уж тем более не смеет ее ударить. В здешнем прекрасном саду ее безобразное существование в лупанарии начинает казаться сном. Впрочем, Амара знает, что оно не менее реально, чем бледнеющий синяк на ее руке.

Плиний становится средоточием всех ее надежд. Ей ни разу не удалось провести с ним так же много времени, как в первый день, – он часто принимает гостей или ужинает у друзей, – но каждый вечер она читает ему и засыпает под тяжестью его ладони. Она сидит в тени колоннады и молчаливо наблюдает за его гостями, стараясь изучить его привычки и взгляды и стать незаменимой. Амара говорит себе, что он будет хорошим хозяином, и воображает свою жизнь в качестве его скрибы[27]27
  Скриба – у древних римлян название секретаря. Прим. ред.


[Закрыть]. Даже если он потеряет к ней интерес, если она превратится в полузабытую прекрасную вещицу в его доме, такое же украшение, как цветы и фонтаны, ему по-прежнему будет полезен ее голос, он по-прежнему будет к ней добр. Иногда, оставшись в саду в одиночестве, она думает об остальных волчицах, особенно о Дидоне, и скучает по их разговорам. В такие моменты ее переполняет чувство вины за свое намерение их бросить. Она успокаивает себя изощренной ложью, надеясь, что, если Плиний купит ее, она убедит его купить и Дидону и разделит с ней свою удачу. Воспоминания о Менандре обжигают болью, подобно прикосновению к горящим дровам, и она гонит их прочь.

На шестой день Амара уже не может читать от страха, что Плиний отошлет ее назад в лупанарий. Он не упоминал ни о ее скором уходе, ни о том, что желал бы оставить ее у себя подольше. Она тихо сидит в тени, когда в саду появляются два его знакомых.

В ожидании адмирала они останавливаются посплетничать у фонтана. Она не сразу понимает, о ком они говорят.

– …Ума не приложу, на что она ему сдалась. Только Плинию могло взбрести в голову взять домой какую-то забавную гречаночку, поющую на пирах.

Она изумленно приглядывается к говорящему. Он гораздо моложе Плиния и своим заносчивым, самодовольным видом напоминает Квинта.

Его собеседник стоит к ней спиной, но в его голосе слышится насмешка.

– Цецилий видел ее, когда заходил сюда на этой неделе. По его словам, она довольно хорошенькая, но вела себя совершенно нелепо. Чуть ли не дрожала от любовной тоски, не сводила с адмирала трагических глазок, а тот не обращал на нее ни малейшего внимания!

Первый мужчина хмыкает, подавляя смех.

– Что ж, надо отдать ему должное. Я был бы рад, если бы в его возрасте мне удалось внушить шлюхе такую преданность.

– Старик чересчур прибавил в весе. Будем надеяться, что она не доведет его до сердечного приступа.

Насмешки мужчин не задевают Амару, но ее сводит с ума собственная беспомощность. Она видит в другом конце колоннады Секунда, также прислушивающегося к их разговору. Ей не совсем ясна его роль в жизни Плиния, но она быстро догадалась, что он не просто управитель, а глаза и уши хозяина. На его обычно непроницаемом лице отражается гнев. Мужчины у фонтана продолжают праздно болтать, не замечая, что их беседа долетает до слуха рабов. Секунд смотрит на нее. От него не укрылось ее присутствие. Он улыбается, чуть заметно кивая ей на мужчин. Она понимает, что, за какой бы услугой эта парочка ни явилась сегодня к адмиралу, им предстоит уйти ни с чем.

* * *

Позже Секунд сообщает ей, что вечером Плиний будет ужинать с ней наедине.

– Думаешь, он захочет, чтобы я ему спела? – спрашивает она.

– Думаю, больше всего он любит, когда ты ему читаешь, – деликатно отвечает Секунд. – Он сказал мне, что ты была ему очень полезна, когда без единой жалобы часами читала ему до глубокой ночи.

– Мне это принесло большое удовольствие.

Секунд бросает на нее взгляд, полный жалости, и в ее душе нарастает дурное предчувствие.

За ужином Плиний пребывает в хорошем настроении, с необычайным вниманием расспрашивает Амару о прочитанных ею книгах, хвалит ее и даже целует ей руку, хотя прежде ни разу не допускал подобных нежностей за пределами спальни.

«Он прощается со мной», – думает она, следя за движениями губ говорящего Плиния. В его лице нет жестокости. Веселый плеск фонтана сливается с его разумными, взвешенными словами, воздух наполнен благоуханием жасмина. Амара не может представить, что вернется к Феликсу, в темный лупанарий, будет снова терпеть ежедневное насилие. Это ее убьет.

– Я буду по тебе скучать, – наконец произносит Плиний, когда один из рабов приносит большую вазу с фруктами. Он берет одно яблоко. – Приятно было провести с тобой время.

– Не отсылай меня, – вырывается у Амары. – Прошу, умоляю, пожалуйста, не надо. – Он удивленно смотрит на нее, и ее все больше охватывает отчаяние. Стиснув его ладонь, она крепко прижимает ее к сердцу. – Я буду предана тебе, положу жизнь к твоим ногам, стану самой усердной скрибой, которую только можно пожелать. Я буду такой, как ты захочешь, пойду за тобой на край света.

– Моя дорогая девочка, – говорит Плиний, – в этом нет никакой необходимости…

– Пожалуйста, не отсылай меня прочь, – забыв о гордости, повторяет Амара. Она со слезами падает на колени, уткнувшись лицом в его ладони. – Пожалуйста… Ты мог бы выкупить меня у хозяина. Я бы читала тебе каждый вечер, посвятила бы каждый свой час твоим трудам. Я не смыкала бы глаз у тебя на службе…

– У тебя и в самом деле прекрасный голос, – говорит Плиний. Она поднимает глаза и видит, что он колеблется, раздумывая над ее предложением. Затем он опускает взгляд. – Но у меня уже есть несколько скриб. Мне было бы нечего тебе поручить. Я уже расспросил тебя обо всем, что мне нужно для работы. И, как бы очаровательна ты ни была, ты сама видишь, что я не из тех мужчин, кто станет держать конкубину. – Он помогает ей подняться и усаживает подле себя. – Мне очень приятно получить от тебя такое предложение. Я тронут твоей преданностью, но не могу его принять.

Она, рыдая, падает на ложе рядом с ним, и он кладет ладонь ей на плечо.

– Амара, пожалуйста, возьми себя в руки. Это совершенно бессмысленно.

Но она не может сдержаться, и прекрасный сад наполняется звуком ее истерических рыданий. Наконец, выплакав все глаза, она затихает, и Плиний предлагает лечь спать. Похоже, его утомило и даже раздосадовало столь бурное проявление чувств.

– Жаль, что мы так бездарно провели твой последний вечер, – говорит он, глядя, как она раздевается. – Я тебе уже все объяснил. Как бы восхитительна ты ни была, тебе просто нет места в моем доме. И потом, я уже старик. У тебя ведь наверняка есть другие мечты? Многие куртизанки рано или поздно выходят замуж или устраиваются как-то еще.

– Ничего другого мне не нужно, – говорит Амара, устало укладываясь в постель. От горя ее тело словно наливается свинцом. Она уже чувствует, как вокруг смыкаются стены лупанария.

Впервые за все время он, вместо того чтобы погрузиться в чтение, ложится рядом с ней. Опершись на локоть, он склоняется над ней и проводит ладонью по ее волосам.

– Ты же умная девочка. Ты все понимаешь.

Амара закрывает глаза, и из-под ее ресниц катятся слезы. Она ощущает тепло его тела, чувствует на своем лбу его сухой поцелуй. Отвернувшись, она сворачивается в комок и прячет лицо в ладони. Он с громким раздраженным вздохом встает с кровати и, пробормотав: «Какая глупость!» – садится за письменный стол.

Обессиленная несчастьем, Амара, словно в ту первую ночь, засыпает под скрип стилоса Плиния и плеск садового фонтана.

Глава 24

Духи – самая бесполезная роскошь… Единственное их преимущество в том, что с их помощью проходящая мимо женщина может отвлечь на себя внимание тех, кто занят иными предметами.

Плиний Старший. Естественная история

Когда Амара просыпается, Плиний уже сидит за столом, наблюдая за ней. Одного взгляда на его лицо достаточно, чтобы понять, что повторные унижения ни к чему не приведут.

– Прошу прощения за мое поведение, – говорит она, садясь и прижимая простыни к груди. – Я не желала таким образом отплатить тебе за доброту. Надеюсь, что не оскорбила тебя.

Увидев, что она спокойна, Плиний заметно расслабляется. Он подходит к постели и, взяв Амару за руку, поглаживает ее ладонь.

– Я знаю, что женщины от природы эмоциональные существа, – говорит он. – В твоем поведении не было ничего оскорбительного. Я рад, что ты все понимаешь. Итак… – Он поднимает Амару с постели и подводит к ее одежде, возможно, опасаясь, что она опять заплачет. – Сегодня утром я подумал, что ты можешь сделать мне одно одолжение. Вскоре ко мне заглянет племянник моего близкого друга. Если не возражаешь, я хотел бы, чтобы ты с ним подружилась.

Полуодетая Амара замирает.

– Подружилась?

– До брака всем молодым людям необходимо получить опыт с женщиной, – говорит он, пожимая плечами. – Отцу остается лишь надеяться, что его мальчик не сойдется с какой-нибудь вульгарной, невежественной шлюхой, которая разорит семью. Разумеется, Руфус весьма романтичен. Я бы даже назвал его наивным. Я верю, что ты станешь ему верной и полезной подругой. Подругой, которая помнит свое место. Без истерик. Надеюсь, я могу на тебя в этом положиться?

Амара кивает.

– Я готова для тебя на все, – отвечает она.

– Надеюсь, тебя это не слишком обременит, – говорит Плиний. – Руфус – довольно милый мальчик. – Он вглядывается в ее лицо. – Пожалуй, этим утром тебе стоило бы прибегнуть к услугам служанки. Я буду ждать тебя в саду.

Амара выходит на внутренний балкон, ведущий в маленькую комнатку в передней части дома, где Сара – служанка, принадлежащая хозяевам особняка, – каждый день укладывала ей волосы. Сара бросает быстрый взгляд на покрасневшие глаза Амары и без единого вопроса, намочив лоскуток ткани в холодной воде, усаживает ее за туалетный столик.

– Приложи это к векам, – говорит она. – Должно помочь.

Амаре остается только догадываться, что думает Сара о проститутке, которую поручил ее заботам Плиний. Она всегда была безупречно вежлива. Амара послушно сидит, прижав к закрытым глазам ткань, пока Сара расчесывает ей волосы. Закончив, служанка отводит ладони Амары от ее лица.

– Так-то лучше, – произносит она. – Теперь вытрись.

Взяв сурьму и тонкую кисть, Сара быстрыми, точными движениями тонко подводит Амаре глаза и подкрашивает ей веки темно-серыми тенями. Затем она берет со стола стеклянный пузырек с эссенцией садового жасмина, протягивает его Амаре, и та, вынув пробку, наносит духи на шею. Сара забирает пузырек и в качестве последней части их ритуала вручает ей маленькое серебряное зеркальце. Амара смотрит на свое отражение. В подаренных Плинием приличных одеждах, несомненно, подобранных Сарой, она совсем не похожа на девушку из лупанария.

– Спасибо за все, – говорит Амара.

Сара вежливо, молчаливо кивает, ничем не выдавая своих чувств по отношению к гостье адмирала.

Когда Амара выходит в сад, Плиний читает свиток. Она тихо садится, стараясь не думать о том, что вскоре ей придется покинуть это место. Она воображает, каким окажется Руфус, и пытается собраться с силами, чтобы его очаровать. Необходимо огромное напряжение воли, чтобы воспользоваться возможностью, которую предоставил ей Плиний. Секунд ставит перед ней хлеб и фрукты. Он не подавал еду с самого первого дня, да и тогда, скорее всего, лишь использовал предлог, чтобы присмотреться к ней, поэтому она удивляется его появлению с подносом.

Секунд смотрит на Амару, будто чувствуя, что чего-то не хватает.

– Принести тебе лиру, госпожа?

– Спасибо, – говорит она, радуясь, что ей будет чем заняться.

Плиний по-прежнему поглощен чтением, и она, позавтракав, начинает перебирать струны и с облегчением забывается в пении. Так проходит час. Сад согревается под солнцем, и цветы раскрывают чашечки его свету.

Пока Плиний читает, она без устали играет на лире, будто любящая дочь.

– Руфус здесь, – сообщает хозяину бесшумно появившийся Секунд.

Амара намеренно продолжает играть, лишь украдкой поглядывая на остановившегося у фонтана молодого человека. Тот смотрит на нее, явно удивляясь, что встретил в саду кого-то, кроме адмирала.

Плиний подзывает его к себе.

– Руфус! Как поживает Юлий? Жаль, что мы с ним разминулись в Мизене.

– Он передает тебе горячий привет, – говорит Руфус. – Как и мои родители. Они проводят лето в Байи, иначе навестили бы тебя, пока ты в Помпеях.

– Передавай им мое почтение, – отвечает Плиний. – Байи восхитительны в это время года. – Он поглядывает на Амару. – Твой дядя говорил, что ты чрезвычайно увлекся театром. Познакомься с моей маленькой гостьей Амарой. Она одаренная музыкантша.

Прежде Плиний ни разу не проявлял интереса к ее музыке. Амара перестает играть и сдержанно кивает Руфусу. Юноша, чьих ушей, возможно, уже достигли шутки о новой гречанке Плиния, неуверенно медлит.

– Приятно познакомиться, – говорит он.

Какое-то время мужчины беседуют, но Амаре становится очевидно, что у них мало общего, помимо привязанности к дяде Руфуса Юлию. Секунд снова выходит в сад и шепчет что-то на ухо хозяину. Плиний с извинениями удаляется, объяснив, что ему необходимо быстро переговорить с клиентом.

Руфус и Амара остаются наедине и погружаются в растерянное молчание, не зная, как вести себя в столь деликатных обстоятельствах.

– Это была красивая мелодия, – наконец говорит Руфус. – Ты не могла бы спеть еще?

Амара играет ему одну из самых чарующих мелодий, которым научил ее Сальвий. Раньше она никогда не исполняла ее на публике – они с Дидоной посчитали ее слишком печальной, – но Руфус приходит в восторг.

– Какой у тебя чудесный голос! – по-детски восхищенно восклицает он.

Она почти не сомневается, что Руфус старше ее, но по поведению его можно принять за ребенка. Его нельзя назвать красивым – для этого у него слишком крупный нос и широкое лицо, – но он высок, и на его открытую, приветливую улыбку невозможно не ответить. Ему совсем не свойственна развязная заносчивость Квинта и Марка.

– Спасибо.

– Как ты, э-э-э… познакомилась с адмиралом?

До его ушей явно дошли слухи.

– Я выступала на пиру, – говорит она. – Адмирал заинтересовался деятельностью моего покойного отца, который был врачом, и попросил провести с ним несколько дней, чтобы помочь ему в трудах по естественной истории.

– Ясно, – с ошеломленным видом произносит Руфус.

– Адмирала превыше всего интересует стремление к знаниям, – продолжает она. – Он не опускается до предрассудков и постыдных допущений. Я хочу сказать, – она смотрит Руфусу прямо в глаза, – что он не снимает на пирах шлюх в целях, которые отдельные люди ему приписывают.

Он краснеет до корней волос.

– Нет!.. Разумеется! То есть я и не думал…

Она быстро перебивает Руфуса, чтобы избавить его от стыда.

– Прости, – говорит она. – Адмирал был ко мне очень добр, и я высоко ценю его уважение. – Она с ложным смущением опускает взгляд. – Мне не следовало высказываться так резко.

Ее внезапное возвращение к добродетели сбивает Руфуса с толку еще больше, чем упоминание о шлюхах.

– Как долго ты будешь… помогать ему в исследованиях?

– Сегодня я гощу у него последний день, – говорит Амара, и на сей раз в ее печали нет ни капли притворства.

– Какая жалость! – восклицает он. – Значит, ты покидаешь Помпеи?

– Нет, я живу в городе. – Она видит, что Руфус заинтригован, и старается еще как можно сильнее разжечь его интерес. – Мне любопытно было услышать, что ты любишь театр. Какие пьесы тебе нравятся?

Его лицо оживляется.

– Нет ничего на свете правдивей пьес! Я люблю их все, но ты знаешь, по-моему, в комедиях есть нечто особенно смелое. На сцене разыгрывается вся наша жизнь, и у актеров хватает храбрости говорить вещи, непозволительные где-либо еще. – Он умолкает, слегка стесняясь своего пыла. – Но, учитывая твое поприще, ты наверняка и сама все это знаешь. Должен сказать, я тебе немного завидую. Я и сам хотел бы выступать перед публикой.

Мысль о том, что этот богатый молодой человек, у ног которого целый мир, может завидовать нищей рабыне, поющей пьяным развратникам на пирах, настолько смехотворна, что Амара поначалу теряется с ответом. Однако он серьезно смотрит на нее, даже не подозревая, насколько нелепо звучат его речи.

– Как мило с твоей стороны, – говорит она. – Мне особенно нравится подбирать слова под музыку и находить способы подать сюжет.

– Как же это здорово! – восклицает Руфус, обезоруживая ее своей заразительной улыбкой. – Часто ли тебе выпадает возможность посещать театр?

– К сожалению, нет, – отвечает Амара. – Хотя мне бы этого очень хотелось. Часы, проведенные здесь, были для меня большим счастьем, ведь у меня появилось время для чтения. Но отдаться прелести театральной пьесы – это нечто особенное.

– Позволь мне как-нибудь сводить тебя в театр, – говорит Руфус. – Если, конечно, ты точно уверена, что это не оскорбит Плиния.

Амара впервые за весь их разговор замечает в его взгляде расчетливость: Руфус по-прежнему полагает, что она была близка с Плинием.

– Когда-то я жила совершенно иной жизнью, – осторожно говорит она. – Я была дочерью врача. Адмирал – первый мужчина, который отнесся ко мне так, словно в моей судьбе ничего не изменилось. Я ни разу не видела от него ничего, кроме отеческой доброты. – Произнеся эту ложь, Амара понимает, что в ее словах есть доля правды. К ее отношениям с адмиралом нельзя подходить с обычной меркой. Вспомнив, с каким непониманием он отверг ее униженные мольбы ночью, она чувствует, что к ее глазам снова подкатывают слезы.

Руфус, неверно истолковав ее прилив эмоций, порывисто садится рядом с ней.

– Прости, – говорит он, сжимая ее ладонь. – Какой же я болван! Я не хотел тебя расстроить. – Он смотрит на нее расширившимися от сочувствия карими глазами. – Наверное, ты пережила столько горя! Как я мог задавать тебе все эти бестактные вопросы!

«Ему нужна душещипательная история, чтобы он мог меня спасти», – думает Амара. Ей доводилось играть много ролей. Новая роль по крайней мере станет отражением ее реальной жизни.

– Нет, ты очень добр. – Она опускает взгляд, изображая застенчивость. – Мне грустно только потому, что сегодня я должна лишиться покровительства адмирала и вернуться к хозяину.

– Где находится дом твоего хозяина?

Амара медлит с ответом, опасаясь, что юноша еще не готов его услышать.

– В «Волчьем логове».

– В городском лупанарии?.. – отпрянув, переспрашивает Руфус.

Амара удрученно прячет лицо в ладонях. Молодому человеку оказалось не под силу принять правду.

– Бедная девочка, – говорит Руфус. – Какая ужасная трагедия. – Он отводит ладони Амары от ее лица. – Пожалуйста, не плачь. Клянусь, ты ничуть не упала в моих глазах. Я зайду за тобой в… Я зайду за тобой и свожу тебя в театр. Мне будет крайне приятно узнать тебя получше.

Амара искренне готова расплакаться от облегчения.

– Мне бы очень этого хотелось, – говорит она.

Он придвигается к Амаре, положив ладонь на скамью рядом с ее коленом. На его лице появляется до боли знакомое ей выражение.