Текст книги "Дом волчиц"

Автор книги: Элоди Харпер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Глава 31

Вижу, что тебя влекут в город лупанары и злачные трактиры.

Гораций. Сатиры, 1.14

Феликс встревожен ее ранним возвращением. Должно быть, услышав, как Филос прощается с ней у дверей, он дожидается ее в коридоре на верху лестницы.

– Только не говори мне, что опять не покорилась его желаниям.

– Я сделала все, чего он хотел, – отвечает Амара. – Просто не захотела остаться на всю ночь. Повторяю, он меня пугает. Кроме того, – она встречает его холодный взгляд, – это подогревает его страсть. Мы же хотим растянуть это как можно дольше, верно?

– Маленькая сучка, – произносит Феликс. Она начинает расстегивать плащ, ожидая, что он ее отпустит, но он жестом останавливает ее. – Не снимай. Я собираюсь уходить. Можешь пойти со мной.

– Зачем? – с нескрываемым изумлением спрашивает Амара.

– Бывает полезно провести демонстрацию товара, – говорит Феликс и обвивает рукой ее талию. На мгновение ее ошеломляет эта внезапная ласка, но он больно щиплет ее за бок, словно пекарь, проверяющий качество теста. – Только не открывай свой болтливый рот.

Захудалый, битком набитый трактир расположен в незнакомой части города. Амара – единственная женщина в этой жуткой, провонявшей дымом дыре. Она сидит у стены, зажатая между Феликсом и его собеседниками, большинство из которых явились на встречу пьяными. Феликс для виду заказывает вино, но Амара замечает, что он сохраняет трезвость. Его ладонь покоится на ее бедре, и она понимает, что таким образом он подает другим мужчинам сигнал, чтобы ее не трогали.

Она не единственная, кого удивляет, что Феликс привел с собой девушку.

– Похоже, эта девка тебе особенно угодила, – говорит один из мужчин, взмахнув в ее сторону своим стаканом. Часть вина проливается на стол. Амара узнает его белый шрам через все лицо и вспоминает, что уже видела его в палестре, но он ее уже не помнит. – А может, ей наскучил твой член и она явилась попробовать наши?

Все принимаются обсуждать Амару, будто неодушевленную вещь, обращаясь только к Феликсу. Сама она не произносит ни слова, опустив взгляд на его ладонь на своем бедре.

– У меня в лупанарии таких подстилок сколько угодно, – говорит Феликс. – Позже сможете попробовать любую.

Они теряют интерес к Амаре и переходят к делу. Должно быть, уже светает; от изнеможения она готова прислониться головой к стене и уснуть.

– Кажется, башмачник не желает платить, – говорит мужчина, худой и вертлявый, словно горностай. – Мы с таким трудом поддерживаем безопасность улиц, и где его благодарность?

Мужчина с белым шрамом смеется, но Феликс недовольно мрачнеет.

– Возможно, ему требуется небольшое напоминание. Постарайтесь не переусердствовать. – Амара понимает, что речь идет не о ссудах. – Лучше, если этим займется кто-то, кого он еще не видел.

– Я знаю, кого послать, – с кивком говорит Горностай.

Разговор переходит от делового к шутливому и обратно: кто будет платить, кого требуется убедить, как прошли последние игры на арене, кто лучшая портовая шлюха. Амару не удивляет, что Феликс замешан в вымогательстве, но ее беспокоит, что он идет на такой риск. Казалось бы, он и без того зарабатывает достаточно. Что если кто-то захочет ему отомстить? Можно ли доверять всем в этом трактире? Она надеется, что никто не проследит его связь с лупанарием.

Время ползет томительно медленно, и Амара чувствует себя призраком. Ладонь Феликса – единственное, что физически связывает ее с действительностью. Памятуя его слова о демонстрации товара, она не смеет забыться дремотой. Время от времени она ловит взгляд кого-нибудь из мужчин и многозначительно указывает глазами на Феликса, напоминая им, кто она такая и что они могут получить.

Когда Феликс наконец встает и рывком поднимает ее на ноги, Амара едва не плачет от облегчения. Двое мужчин, кое-как держащихся на ногах, возвращаются в бордель вместе с ними, решив воспользоваться предложенной Феликсом скидкой. Ей жаль девушек, которым придется их ублажать. Она с облегчением смотрит, как бандиты удаляются по темному коридору лупанария, зная, что они идут не к ней. Усталость притупила в ней чувство вины. Она вслед за Феликсом поднимается в его относительно безопасные покои.

На верху лестницы он берет Амару за запястье и, смерив оценивающим взглядом, отпускает.

– Пришли мне Париса, – говорит он и уходит.

Она спешит в чулан и легонько подталкивает ногой спящего Париса.

– Вставай. Тебя вызывает Феликс.

Парис по-кошачьи подпрыгивает, сбросив с себя покрывало.

– Сейчас? – невнятно переспрашивает он. – Хозяин вызывает меня прямо сейчас?

– Прости, но так он сказал, – отвечает она, направляясь в свой угол.

Парис издает придушенный всхлип, полный отчаяния, и выскальзывает за дверь. Амара провожает его взглядом, не испытывая ничего, кроме облегчения, что не оказалась на его месте, и засыпает, едва коснувшись головой бугристого мешка фасоли.

Она просыпается от ощущения, что кто-то склонился над ней, и, открыв глаза, видит Париса, нагнувшегося к самому ее лицу.

– Пора в лупанарий, сука, – шепчет он.

– Отойди от меня! – Амара отталкивает его, и он с глухим стуком приземляется на спину. – Что на тебя нашло?

Парис отряхивается, сердясь, что оказался в глупом положении.

– Это ты виновата в том, что случилось ночью, – злобно оскаливается он. – Почему ты не могла ублажить Феликса? Ты все равно не спала. И тебе это ничего не стоит. Ничего. – Его голос становится пронзительным. – Ты ведь здесь только для этого, а больше от тебя нет никакой пользы!

Парис умолкает, пытаясь овладеть собой. Его глаза полны слез, впалая грудь тяжело вздымается. Амара думает обо всех муках, выпавших на долю этого мальчишки. Бедняга вырос в лупанарии, со страхом наблюдая, как обращаются с его матерью, а затем и сам сделался предметом похоти. Другие мужчины – даже Галлий, чьего уважения он так отчаянно добивается, – обливают его презрением.

– Мне жаль, что он причинил тебе боль, – ровным голосом отвечает Амара, не желая еще больше унижать его своим сочувствием. – Но ты сам знаешь, что это не моя вина. Феликсу никто не указ.

– Признайся, он ведь даже не трахает тебя, когда вызывает в кабинет? – Приняв ее молчание за согласие, Парис от досады пинает стену. – Все эти годы я мечтал, чтобы он доверил мне дела, а он взял и предпочел тебя. Как будто это я женщина. – Парис выплевывает слово «женщина» брезгливо, словно ругательство, оскверняющее его рот.

Амара не возражает, что Парис был бы не слишком полезен Феликсу со счетами, ведь он даже не умеет читать.

– Это не продлится вечно, – говорит она. – Он не будет так обращаться с тобой вечно. Я уверена, что он тебе доверяет.

Парис, закусив губу, смотрит на нее. Она чувствует, что он хочет открыться ей, что одиночество распирает его изнутри, но ему мешает гордость. Он пренебрежительно дергает плечом.

– Сегодня никто не платит за то, чтобы ты оставалась здесь, так что убирайся-ка назад в лупанарий, где тебе самое место, и оставь меня в покое.

Амара устало встает. Кажется, будто она проспала всего пару часов. Парис явно постарался разбудить ее как можно раньше.

– Хамские замашки не облегчат тебе жизнь, – говорит она и, пройдя мимо него, закрывает за собой дверь чулана.

На улице едва светает. Скорее всего весь лупанарий еще спит. Амара тихонько входит в приоткрытую заднюю дверь, решив поспать в коридоре, чтобы не будить Дидону. Она сползает спиной по стене и вдруг слышит приглушенные рыдания. Британника никогда не пытается вести себя тихо, поэтому сначала Амара предполагает, что плачет Дидона, но, пройдя на цыпочках до конца коридора, понимает, что всхлипы доносятся из кубикулы Виктории.

Она не верит своим ушам: Виктория никогда не плачет. Амара нерешительно отодвигает занавеску. Вот уже несколько недель они почти не разговаривали, но ей невыносима мысль о страданиях подруги.

Она просовывает голову за занавеску.

– Ты в порядке? – спрашивает Амара, понизив голос, чтобы никого не разбудить.

Она ожидает, что Виктория перестанет плакать или прогонит ее прочь, но та продолжает, свернувшись клубком, лежать на кровати и всхлипывать в покрывало. Амара испуганно подходит, садится на кровать и дотрагивается до ее плеча.

– Что случилось?

Виктория резко выпрямляется и яростно вытирает слезы.

– Что случилось? Что случилось?! – Взлохмаченная, она смотрит на Амару покрасневшими глазами. – А то ты не знаешь!

Амара ошеломленно глядит на нее в ответ.

– Не знаю чего?

Виктория влепляет ей пощечину. Амара потрясенно прижимает ладонь к пылающей щеке.

– Не притворяйся полной идиоткой! – кричит Виктория. – Мало тебе богатых стариков и лощеных дружков, так еще и Феликса подавай? Тебе он даже не нравится, и ты уж точно его не хочешь! Неужели непременно надо тыкать нас носом в свою востребованность, чтобы все мы чувствовали себя никчемными?

– Можно подумать, у меня есть выбор! – взрывается Амара. – По-твоему, мне доставляет удовольствие проводить время с Феликсом? А если бы и так, тебе-то что за дело? Ты ненавидишь его не меньше, чем я! – Едва произнеся эти слова, она вспоминает день, когда они с Дидоной нечаянно услышали, как Виктория признается хозяину в беззаветной любви: «Я люблю тебя… Я готова умереть за тебя…» Взглянув в страдающее лицо подруги, Амара понимает то, о чем должна была догадаться давным-давно: Виктория не притворялась. – Не может быть! Ты не можешь его любить! – говорит она. – Он же бездушное чудовище! Ему плевать на всех нас.

– Нельзя ли потише? – В дверном проеме стоит осунувшаяся от усталости Бероника. – Или хотя бы продолжайте скандалить на улице. Некоторые пытаются поспать. – Она резко задергивает занавеску.

После ее внезапного вмешательства гнев Амары и Виктории рассеивается.

– Я прекрасно знаю, что он подонок, – говорит Виктория, понизив голос. – Тебе не нужно меня в этом убеждать. Но ты не понимаешь, что иногда он ведет себя совсем иначе. Ты никогда этого не видела. – Ее глаза блестят от слез, и она запинается от хлынувших наружу чувств. – Он бывает таким любящим и нежным. И он всегда раскаивается за то, что меня обижает. Он искренне умоляет меня о прощении. Я вижу его таким, каким никто из вас его не знает. – Отчаяние меняет Викторию до неузнаваемости. Амаре почти невыносимо находиться рядом с ней. – Он так же одинок, как я. Я так его люблю…

Амара вспоминает, как Феликс говорил с Викторией после того, как ее ударил Парис, сколько раз он причинял ей боль. Только вчера он запросто предложил ее тело Кедру. Ее тошнит от отвращения. Она сжимает ладонь Виктории.

– Я просто считаю, что ты заслуживаешь гораздо большего, – говорит она.

– Разве я могу рассчитывать на что-то иное?

– Ты достойна быть с человеком, который не бьет тебя и не торгует твоим телом, – произносит Амара.

– Кто мы, по-твоему, такие? Где мы, по-твоему, живем? – недоуменно спрашивает Виктория, показывая на черные от сажи стены. – Здесь тебе не сраная пьеса. Мы не богини. Насколько высоко ты метишь? На самого императора глаз положила?

Слышатся звуки мучительной рвоты. Они встревоженно переглядываются.

– Кресса!

Бероника, подоспевшая к латрине раньше них, уже, вытянув шею, заглядывает за низкую стену.

– У тебя там все нормально?

– Нет, – слабо отвечает Кресса, и ее снова рвет.

Девушки беспомощно дожидаются у латрины. Наконец Кресса выходит, опираясь на стену, словно на качающейся корабельной палубе.

– Может быть, тебе надо поесть? – спрашивает Виктория.

Кресса устало кивает.

– Только не в «Воробье».

– Все равно сейчас слишком рано. – Бероника бросает раздраженный взгляд на разбудивших ее Амару и Викторию. – Они еще не открылись.

– Мы можем купить немного хлеба в булочной, – предлагает Амара.

Оставив Дидону и Британнику спать, девушки выходят из лупанария. Небо уже голубеет, а улицы начинают заполняться людьми. Удивленный их ранним появлением Галлий украдкой оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что за ним не наблюдает Феликс, и целует Беронику.

– Может, останешься? – спрашивает он, ласково запустив руку ей под плащ и дыша ей в шею.

Бероника нерешительно смотрит на подруг.

– Я вас догоню, – говорит она и возвращается в бордель вместе с ним.

Амара разочарованно провожает ее взглядом.

– Она не знает, куда мы направляемся.

– Пусть остается, – отвечает Виктория, решительно шагая вдоль по улице. – Этот болван веревки из нее вьет.

Амара вспоминает о том, что сама Виктория безнадежно преданна Феликсу, но предпочитает оставить свое мнение при себе.

– Не так быстро, – говорит покрывшаяся испариной Кресса, беря Амару за руку. При свете дня она выглядит еще хуже. – И давайте не пойдем слишком далеко.

Несколько забегаловок возле терм уже открыты. Девушки заходят в одну из них и занимают столик, чтобы не есть за прилавком. Хлеб оказывается настолько черствым и сухим, что Амара опасается поранить щеки. Кресса заказывает сладкое вино, чтобы успокоить живот. Она молча, не поднимая взгляд, вымачивает хлеб в вине, чтобы размягчить корку.

– Нельзя вечно закрывать глаза на очевидное, – тихо, чтобы никто не подслушал, говорит Виктория. – Мы все знаем, что ты беременна. Просто скажи, чем мы можем помочь.

Кресса замирает с ломтем хлеба в руке.

– Ничем, – без выражения говорит она. – Никто не может мне помочь.

– Недавно Питана из «Слона» сделала аборт, – говорит Амара. – У нее все прошло благополучно. Давай я узнаю у нее, где она достала травы?

– Нет, – по-прежнему не поднимая взгляд, говорит Кресса. – Я приняла травы, когда забеременела Космусом, но ничего не вышло. Они обошлись мне в целое состояние и только вызвали ужасную тошноту.

Виктория гладит Крессу по плечу, словно пытаясь таким образом стереть ее боль.

– Может, на этот раз Феликс позволит тебе оставить ребенка? – неестественно бодрым голосом спрашивает она. – Хотя бы попросить-то можно.

Плечи Крессы начинают дрожать, и, хотя она не издает ни звука, Амара понимает, что ее подруга плачет.

– Что толку? – шепотом отвечает она, прижимая ладони к глазам, чтобы унять слезы. – Какую жизнь я могу дать ребенку? Кто из него вырастет? Еще один Парис? Девочка, из которой еще в детстве сделают шлюху? Я не смогу на это смотреть, я лучше умру. – Она делает глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. – Кроме того, – ее голос снова становится бесцветным, – он уже сказал мне, что всех моих следующих младенцев будет выбрасывать на городскую свалку. Продажа детей приносит слишком мало денег.

– Возможно, так будет лучше всего, – произносит Виктория. – И это вовсе не значит, что младенец погибнет. Взгляни хоть на меня. Я же выжила.

– Тебе не понять, – отвечает Кресса. – Ты не представляешь, каково это. По-твоему, если я никогда не говорю о Космусе, то никогда о нем не думаю? Я скучаю и тоскую по нему каждую секунду. Все время, каждое мгновение я мечтаю лишь снова увидеть его личико. – Она прикладывает ладонь к сердцу, словно зажимая кровавую рану. – Это постоянная, ни с чем не сравнимая боль. Я не могу отдать еще одного ребенка.

Амара и Виктория переглядываются, не зная, как утешить подругу.

– Может, беременность прервется сама собой, – вполголоса говорит Виктория.

– Может быть, – отвечает Кресса, заливая горе вином. – Может быть.

На обратном пути Кресса отделывается от них, чтобы пройтись в одиночестве. Виктория берет Амару за руку и сжимает ее пальцы, словно утопающая.

Септембер

Глава 32

Привези меня в Помпеи, где любовь сладка!

Помпейское граффити

Амара берет фигу с блюда на столе Друзиллы, чистит ее и наслаждается мягкой сладостью на языке. Приближается октябрь. Руфус лежит рядом с ней, согревая ее своим теплом. С тех пор как его родители вернулись из Байи, они стали проводить больше времени в доме Друзиллы. Руфус заверил ее, что рассказал о ней родителям и ему вполне прилично иметь возлюбленную, но, скорее всего, будет лучше, если они не столкнутся друг с другом в атриуме. У его матери забавные взгляды. По ее мнению, для таких целей достаточно домашней рабыни; она не понимает, что такое влюбленность.

Амара была близка к отчаянию, но Друзилла великодушно предложила к их услугам собственный дом. Разумеется, Руфус ей платит. Наверное, здорово сдавать комнаты, а не собственное тело. Она берет со стола еще одну фигу. Сегодня к ним впервые присоединилась Дидона, и жизнь кажется почти счастливой.

– Значит, вы оба карфагеняне? – спрашивает Друзилла, обращаясь к Дидоне и Луцию – богатому молодому человеку, которого пригласила, чтобы с ней свести. Амара подозревает, что он один из бывших любовников самой Друзиллы.

Луций, приподняв бровь, шутя обращается к Дидоне на непонятном языке. Дидона радостно смеется и отвечает на том же наречии. Он довольно улыбается на ее слова и снова поворачивается к Друзилле.

– Похоже на то.

– Как чудесно! – Друзилла хлопает в ладоши. – Какое совпадение!

Сидящий рядом с ней Квинт со вздохом закатывает глаза. Амара никак не может понять, зачем Друзилле – самой обаятельной девушке, которую она когда-либо встречала, – нужен такой заурядный любовник. Должно быть, он куда богаче, чем она думала.

– Вся моя родня родом из Карфагена, – говорит Луций с акцентом, лишь отдаленно похожим на акцент Дидоны. Амара предполагает, что он стоит намного выше ее по общественной лестнице. – Меня сослали в Италию заниматься семейным делом. У нас есть в Кампании несколько точек.

– Ты, наверное, скучаешь по родине, – со смутной тоской произносит Дидона.

Луций отвечает по-карфагенски, очевидно, сделав ей комплимент, и она с улыбкой опускает глаза.

– Тебя ведь похитили? – спрашивает ее Руфус. – Значит, тебя продали незаконно! Я совершенно уверен, что и тебя тоже, – обращается он к Амаре. – Невозможно из дочери врача превратиться в рабыню, ведь так? – Он обводит всех взглядом.

Амара съеживается от стыда. Руфус твердо намерен превратить их жизни в сюжет пьесы Плавта, согласно которому она должна оказаться подходящей ему свободнорожденной невестой. В его воображаемом мире их разделяет не снобизм, а трагедия.

Луций вежливо покашливает.

– Возможно.

– Это вполне вероятно, – лениво произносит Квинт. – В конечном счете кто угодно может попасть в рабство, если не является римским гражданином.

Друзилла меняет тему, прежде чем Руфус успевает возразить:

– Не согласитесь ли вы для нас спеть? Дидона, Амара говорила, что у тебя чудесный голос.

– Только если ты сыграешь на арфе, – отвечает Амара.

– О да, пожалуйста! – восклицает Дидона. – Я так давно хочу послушать твою игру!

Девушки изображают ложную скромность и неохоту, делая друг другу небольшие комплименты и флиртуя с мужчинами в ожидании, пока служанки Друзиллы принесут ей арфу. Дидона и Амара опускаются на ложе рядом с ней. Все выглядит естественно и непринужденно, хотя в действительности они репетировали весь день. Вдали от мужских глаз они полностью отдавались музыке и подбирали самые эффектные позы, пока хозяйка развлекала их шутками над своими любовниками. Поначалу Амара удивлялась доброте Друзиллы, но теперь ей ясно, что постоянный поток гостей позволяет девушке сдавать комнаты и устраивать вечера, поддерживая свою репутацию одной из самых желанных помпейских куртизанок.

Друзилле нет причин бояться, что ее затмит Амара или Дидона. Искусная арфистка, она демонстрирует изящные руки и тонкие пальцы. Соревнуясь с ее чувственным мелодичным голосом, девушки начинают петь еще лучше. Мужчины, вольготно расположившись на ложах, с довольным видом пьют вино и пересмеиваются. Амара с благодарностью замечает, что Руфус почти не смотрит на других девушек, в то время как остальные бесстыдно разглядывают избранниц друг друга.

Вечер проходит в приятной атмосфере. Яства хороши, если не роскошны, а вино льется рекой. Мужчины устраивают шуточный рукопашный бой, который развлекает Руфуса, а Квинта приводит в нездоровый азарт, и, все больше пьянея, цитируют друг другу стихи и выдумывают собственные рифмы. К радости Амары, Луцию явно понравилась Дидона, хотя она и подозревает, что он, в отличие от Руфуса во время их первой встречи, вовсе не находится в поисках любви. Амара прикасается к своим новым серьгам, которые он ей подарил, и чувствует, как они слегка покачиваются. Хранящаяся в его комнате деревянная шкатулка день ото дня наполняется подарками, и все эти сокровища принадлежат ей. Она вкладывает руку в его пальцы и поглаживает его ладонь, пока он добродушно улыбается над очередной остротой Квинта.

Амаре хотелось бы поделиться удачей и с другими подругами, но ей сложно представить, как повели бы себя на подобном вечере Бероника или Виктория. Эта мысль будит в ней чувство вины. Виктория, скорее всего, держалась бы слишком доступно и легко могла устроить танцы с раздеванием, как на Виналиях. Тем самым она нарушила бы баланс, сорвав завесу, скрывающую истинные намерения, стоящие за подобными ужинами.

– Пожалуй, пора в кровать, – говорит Квинт, с наслаждением потягиваясь. Можно подумать, что хозяин дома – он, а не Друзилла. – Иначе я буду неспособен ни на что, кроме сна.

– Надеюсь, ты не посмеешь мертвецки уснуть под моей крышей, – отвечает Друзилла. – Не могу представить себе худшего оскорбления.

Все смеются, и мужчины, пожелав друг другу спокойной ночи и прихватив каждый по девушке в качестве трофея, расходятся по комнатам.

Дом Друзиллы уступает в размерах и роскоши особнякам ее клиентов, но он удобен и элегантно отделан. Все комнаты, которые видела Амара, расписаны любовными сценами на мифологические сюжеты. Она обычно проводит ночь в покоях над маленьким двориком и столовой, украшенных росписью с изображением Леды и лебедя.

Служанка провожает Руфуса и Амару в спальню. Он начинает раздевать ее, даже не дожидаясь, пока девушка разожжет все лампы. Амара не впервые замечает, что Руфус зачастую словно не видит прислуживающих ему рабов. В его особняке Виталио без доклада заходил в спальню, чтобы принести им вино или фрукты, даже когда они были в постели, пока Амара не попросила, чтобы он больше так не поступал.

«Он об этом ничего не думает!» – возразил тогда Руфус, но Амара в этом сильно сомневалась. Однажды, пока Руфус разглагольствовал об очередной пьесе, Виталио взглянул на нее как раб на такую же рабыню, и ей сразу стало ясно, что она ему не нравится. Необходимость прислуживать ей возмущала его, хотя она до сих пор не понимает почему.

К ее облегчению, этим вечером они не успели перейти к ласкам до ухода служанки. В последнее время Амаре стало сложнее притворяться перед Руфусом. Его чувства к ней кажутся искренними, но ей сложно представить, что произойдет, если она попытается удовлетворить собственные желания или хотя бы намекнет, что они у нее есть. Проще ублажать его и изображать самозабвенное наслаждение. Она знает, что Сальвий в конце концов остыл к ней как раз потому, что оказался неспособен доставить ей наслаждение, хотя сам просил ее не притворяться.

Больше всего ей нравятся минуты после секса, когда Руфус объясняется ей в любви и обнимает ее так, словно никогда не отпустит. Она не слишком верит его словам, понимая, что он не может любить ее как равную, так же глубоко, как она любила свою семью и любит Дидону. И все-таки ей никогда не надоедает слушать его признания.

Руфус целует ее на прощание и тихонько выходит из комнаты. Снизу, из дворика, слышно, как он перешучивается с двумя другими мужчинами. Он редко остается у Друзиллы на всю ночь, но Амара не намерена сообщать об этом Феликсу. Одно из преимуществ связи с Руфусом – возможность переночевать в доме подруги в качестве гостьи, а не рабыни. Она улыбается, представляя, что в одной из ближайших комнат так же спокойно растянулась в постели Дидона, и впереди их ждет ночь блаженного, безмятежного сна.

В прохладном утреннем воздухе витает запах осени. Амара и Дидона, наслаждаясь спокойствием, ждут хозяйку дома в маленьком дворике. Друзилла находчиво расположила фонтан у стены, а не в центре, где он занимал бы слишком много места. Вода каскадами ниспадает на синюю мозаику, орошая брызгами статую обнаженной Венеры, стоящей с краю чаши и будто собирающейся искупаться.

– Здесь так красиво! – говорит Дидона, озираясь.

– Этот фонтан – само совершенство, – соглашается Амара.

– Рада, что вам он приглянулся. – Обернувшись, девушки видят облаченную в легкую тунику Друзиллу. На ее плече сверкает золотой браслет. Голова ее обернута шелковым платком, и Амаре сразу же хочется такой же. Это прекрасный способ спрятать непричесанные волосы на случай, если потребуется произвести на кого-то впечатление утром. – Почему бы вам не перекусить со мной перед уходом?

Подруги с удовольствием соглашаются и следуют за ней в столовую. С вечера ее убрали, и на столе для закусок ждет блюдо с фигами, грушами и хлебом.

– Ну, как тебе Луций? – спрашивает Друзилла, удобно устроившись на ложе и пригласив девушек занять место напротив. – Кажется, он тобой совершенно очарован.

– Он хочет попытаться найти мою семью, – с радостным волнением говорит Дидона, переводя взгляд с Друзиллы на Амару. – По его мнению, это возможно благодаря цензу.

– Но это же чудесно! – восклицает Амара.

– Он сказал это до или после? – спрашивает Друзилла.

– После, – отвечает Дидона. – Перед самым уходом.

– Хороший знак, – кивает Друзилла. – В таком случае он говорил серьезно. Но тебе все равно лучше ему напомнить. Луций не привык думать о других. – Пододвинув к ним блюдо, она дожидается, пока они угостятся, прежде чем начать есть самой. – И что ты намерена делать, если он их найдет?

– Не знаю, – с неуверенным видом произносит Дидона. – Мне было бы очень важно узнать хотя бы, что они живы.

– Разве они тебя не выкупят? – Друзилла надкусывает грушу.

Амара обеспокоенно смотрит на Дидону. Они уже много раз обсуждали эту возможность.

– Нет, – говорит Дидона. – Вряд ли. Я не могу вернуться после того, что со мной стало. Мне больше нет места дома. Если бы я была свободна и у меня были сбережения, они могли бы закрыть на это глаза. Сохранить лицо и притвориться. Но они не примут меня такой… как есть.

– Луций знает?

– Да. Я сказала ему, что мне нет пути назад.

– Возможно, это к лучшему. Так ему меньше мороки. Если не придется опасаться осложнений, он может и впрямь оказать тебе эту услугу. Впрочем, возможно, он наконец открыл в себе романтика.

– Вы с Луцием раньше…

– Да, когда-то мы были любовниками, – кивает Друзилла. – Это продолжалось несколько месяцев. Он и сейчас иногда меня посещает. Я испытываю к нему некоторую привязанность. Однако приходится тщательно скрывать это от Квинта. В нем столько гордости, что вам и не снилось. – Она, вскинув бровь, смотрит на Амару. – Хотя тебе следует быть еще осторожнее. Руфус не потерпит соперников.

– Это так, – отвечает она. – Но ему нечего опасаться. – Она, опустив взгляд, чистит свою фигу и думает о Менандре. Дидона настояла, чтобы она перестала общаться с ним и даже переписываться на стене. Амаре не хватило духу признаться ему, что у нее появился покровитель, и она малодушно послала Дидону в гончарную лавку вместо себя. Ей больно даже думать о нем. Она вскидывает взгляд со светлой очищенной фиги в своих ладонях на Друзиллу. – Ты когда-нибудь была близка с Руфусом?

– Тебе действительно важен ответ на этот вопрос?

– Нет, – отвечает Амара. – Мои чувства не… – Она умолкает, не зная, как объяснить, что с ней происходит, и пожимает плечами.

– Лишь очень недолго, – говорит Друзилла, следя за ее реакцией. – Вижу, что я тебя расстроила.

– Вовсе нет, – возражает Амара, удивляясь собственному потрясению. – То есть я не ревную. Просто он уверял меня, что нет. Он был весьма убедителен.

Друзилла смеется.

– Мужчины – прирожденные лжецы. Прими это как комплимент. Он не хотел ранить твои чувства. По крайней мере, он понимает, что они у тебя есть.

– А Квинт не понимает? – спрашивает Дидона.

– Как сказать… – сухо говорит Друзилла, отломив кусок хлеба и снова откинувшись на подушки. – Мне даже не нужно спрашивать, спал ли кто-то из вас с Квинтом. Я знаю, что вы с ним спали. Иначе он бы уже измучил меня просьбами заняться с вами сексом. – Девушки смеются. – Он именно таков, каким кажется, – продолжает она. – Со временем на удивление сильно прикипаешь к мужчинам. Даже к Квинту.

– Но не ко всем, – говорит Амара.

– Ты про вашего хозяина? – спрашивает Друзилла.

Амара кивает, не желая называть его по имени.

– Ну не знаю, – поддразнивает ее Дидона. – Вы с Феликсом часами вместе разбираете счета. Неужели он ни разу не показывал себя с доброй стороны?

– Он конченый ублюдок, – со злостью отвечает Амара. Это скверное слово омрачает их приятное утро, принеся с собой беспросветность лупанария. – Прости, – обращается она к Друзилле, вспыхнув от смущения. – Я не хотела выражаться так грубо.

– Уверена, что никого из нас не шокируют крепкие выражения, – смеется Друзилла. – Квинт тоже ублюдок, хоть я ни разу и не злилась на него настолько, чтобы так его назвать. Только в моем случае он мне платит, и, поверь, я понимаю, в чем разница, – добавляет она, посерьезнев.

«Это потому, что она свободна, а мы рабыни», – думает Амара. Друзилла так гостеприимна и дружелюбна, что об этом легко забыть, но, будучи вольноотпущенницей, она почти настолько же далека от них, как и Руфус. Хотя ей и приходится зарабатывать на хлеб тем же ремеслом, что и им.

После упоминания о Феликсе между девушками возникает скованность, и беседа лишается непринужденности.

– Пожалуй, нам пора возвращаться, – бормочет Дидона после того, как в разговоре второй раз виснет неловкая пауза.

Друзилла не уговаривает их задержаться, но любезно приглашает посетить ее дом снова, словно они ее настоящие гостьи, а не жрицы наемной любви. На пороге Дидона и Амара на мгновение замирают, глядя, как мимо протекает уличная жизнь. Потом Дидона спускается на тротуар, и Амара следует за ней.