Текст книги "Дом волчиц"

Автор книги: Элоди Харпер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

Виктория смеется.

– Надеюсь, ты попросила его притвориться Юпитером. В виде груды золота.

– Над чем это вы там хихикаете? – В дверном проеме появляется заспанная Бероника.

– Над очередным клиентом, – говорит Виктория. – Ты еще не забыла, кто такие клиенты? Или у тебя на уме один Галлий?

– Ты прекрасно знаешь, что этой ночью я обслужила по крайней мере троих, – обижается Бероника. – Среди которых был тот несносный придурок из прачечной. Как там его зовут?

– Фабий, – подсказывает Виктория. Амара не устает удивляться, как ей удается помнить всех клиентов по имени. – Он не так уж плох.

– Она опять напилась, – бормочет Бероника, выглянув в коридор и оглянувшись на кубикулу Крессы. – И где она только находит деньги? Если так будет продолжаться, она пропьет все свои сбережения.

– Кажется, примерно в это время года родился Космус? Она, должно быть, по нему скучает. – Виктория снова начинает расчесываться. – Фабий, как обычно, плакал после секса?

Бероника тяжело садится.

– Какой же он зануда, – говорит она.

– Вот почему их прежде всего надо настраивать на нужный лад! – произносит Виктория. – Разве можно осуждать его за слезы, если ты лежишь с кислой физиономией, всем своим видом давая понять, что предпочла бы трахаться со своим парнем. Могла бы приложить хоть немного усилий.

Бероника, даже не попытавшись защититься, обессиленно валится на кровать.

– Он дал мне пощечину, – говорит она.

– Что?! Фабий? Этот заморыш? – изумляется Виктория.

– Нет, Галлий, – с несчастным видом отвечает Бероника. – По его словам, мне это слишком нравится. То есть с другими мужчинами.

– А чего он хочет? Что бы ты ночами напролет стенала и оплакивала потерянную невинность? Вот урод.

– А тебе это нравится? – выпаливает Амара.

Обе подруги во все глаза смотрят на нее.

– Ну и вопрос! – восклицает Виктория. – Такого ожидаешь скорее от наших клиентов.

– То есть я имею в виду… – Она умолкает, сама не зная, что хочет сказать. Ночь с Сальвием отнюдь не стала откровением. Вопреки всем его усилиям, она так и не почувствовала удовольствия. Но не было ей и слишком неприятно. Она впервые ощутила, что, возможно, с другим мужчиной все могло бы быть по-другому.

– По-моему, ты чего-то недоговариваешь нам насчет секса в образе покойной жены, – говорит Виктория.

– Покойной жены?! – переспрашивает Бероника.

– Значит, ты рассказала им про Сальвия? – К дверному проему прислоняется Дидона. Виктория оттесняет Беронику, чтобы освободить для нее место, и Дидона садится на кровать. Все три девушки смотрят на оставшуюся стоять Амару.

– Пожалуйста, только не говори нам, что влюбилась в мужчину, который просит тебя одеваться как его покойная жена, – произносит Виктория.

– Нет! – отвечает Амара. – То есть он мне очень нравится. Как друг.

– Как друг?! – не веря своим ушам, повторяет Бероника.

– Ты бы вышла за него, если бы он попросил тебя стать его женой номер два? – Виктория явно наслаждается ролью обвинительницы.

– Да, но это не любовь. Просто я предпочла бы быть свободной женщиной, держащей скобяную лавку, чем рабыней Феликса. А вы разве нет?

– Он что, великолепен в постели?

Амара смущенно молчит.

– Значит, он и правда великолепен!.. – восклицает Виктория.

Девушки фыркают от смеха, и Амара поневоле смеется вместе со всеми.

– Просто он постарался доставить мне удовольствие, вот и все. От клиентов ведь обычно такого не дождешься.

– Поэтому и нужно их направлять, – говорит Виктория. – Тебе надо брать инициативу в свои руки.

– Ну не знаю, – хмурится Бероника. – Я понимаю, о чем она.

– Никто не хочет слушать о том, какой Галлий прекрасный любовник, – произносит Виктория, закатив глаза. – Избавь нас от своих панегириков[25]25
  Панегирик – восхваление в литературном произведении или выступлении. Прим. ред.


[Закрыть].

– Да, но, когда мужчина старается, все и правда по-другому, – вставляет Бероника. – Разве вы не согласны?

– Все всегда одинаково, – говорит Дидона.

– Нельзя рассчитывать, что мужчины сами доставят тебе удовольствие, – заявляет Виктория так, словно это прописная истина. – Надо просто делать то, что нравится тебе, и вовлекать в это их.

– А если мне вообще ничего не нравится? – спрашивает Дидона.

– Ну, тогда… – отвечает Виктория, заговорщицки обнимая ее одной рукой за талию, – можешь надеяться лишь на то, что однажды, если тебе очень повезет, какой-нибудь торговец скобяным товаром попросит тебя одеться как его покойная жена.

Амара с улыбкой смотрит на повалившихся на кровать от хохота подруг. Пожалуй, даже в жизни шлюх есть кое-какие удовольствия.

– Чего ржете? – из дверного проема злобно смотрит Парис. С тех пор как Виктория предложила ему золотую пасту и спросила, не хочет ли он позолотить себе анус, он стал еще менее дружелюбен, чем обычно.

– Что, уже и смеяться запрещено? – спрашивает Виктория. – А я и не знала. Боюсь, твоих клиентов хмурым видом не отпугнуть. Сзади твоего лица не видно.

Парис бросается к ней так быстро, что никто не успевает ему помешать. Он сильно бьет Викторию по лицу и замахивается, чтобы ударить ее снова. Бероника с воплем прыгает Парису на спину и вцепляется ему в руки. Он теряет равновесие, и удар проходит мимо цели. Амара и Дидона заслоняют Викторию и, вскинув ладони, кричат, чтобы он перестал. Парис пытается сбросить с себя Беронику, но та повисает у него на шее, сдавив ему трахею. Кресса вбегает в комнату и с криком пытается оторвать Беронику от Париса, чтобы она его не задушила.

– Что за херня здесь происходит?

При звуке голоса Феликса крики обрываются и Бероника камнем падает на пол. Парис потирает шею, ловя ртом воздух.

– Я спросил, что за херня у вас творится?

– Он ударил ее в лицо! – говорит Амара, показывая на Викторию. – Он ударил ее в лицо!

В «Волчьем логове» есть незыблемое правило: ни Феликсу, ни какому другому мужчине не дозволено оставлять на их лицах следы побоев.

Феликсу не приходится спрашивать, правда ли это. Виктория держится за глаз, ее щека пылает.

– Дай посмотреть. – Он быстро шагает к кровати. Амара и Дидона поспешно отскакивают в сторону. Феликс отводит ладонь Виктории от ее лица, оценивает повреждения и нажимает пальцем ей на скулу. Она морщится. – Ничего не сломано, – говорит он, вставая. – Заживет.

Он подходит к Парису и толкает его в грудь.

– Какого хера ты творишь? Что, сейчас ты уже не такой большой мужик? Ну-ка вали отсюда на хер.

Парис, не дожидаясь дальнейших понуканий, на нетвердых ногах выходит из кубикулы.

– А ты следи за языком, – говорит Феликс, снова поворачиваясь к Виктории, испуганно вжавшейся спиной в стену. – Я знаю, что произошло. Ты его подначивала. Я прав? – Она молчит, и он начинает трясти ее за плечи. – Я прав?

Глядя на флаконы духов, стоящие на подоконнике Виктории, Амара мечтает схватить один из них и разбить о голову Феликса; представляет, как закричит, чтобы он перестал. Но вместо этого лишь в ужасе приникает к стене точно так же, как и остальные волчицы.

Феликс выпускает Викторию, и она отползает в угол кровати, подальше от него. При виде боли на ее лице у Амары сжимается сердце, но глаза Виктории сухи. Амара понимает, что ни разу не видела свою подругу плачущей.

– Остальных это тоже касается. Придержите языки, – приказывает Феликс. – Мне здесь не нужна какая-нибудь бесполезная Драука с изуродованным лицом. Посмотри на себя! – презрительно бросает он Виктории. – Ни один мужчина еще много дней не захочет к тебе прикоснуться. – Он отдергивает занавеску и в ярости выходит из лупанария.

– Не надо, – произносит Виктория, вскинув ладонь, когда Дидона пытается к ней подойти. – Не говори ничего. Просто оставь меня в покое.

Девушки расходятся по кубикулам со смутным чувством, что взаимные утешения были бы равноценны пренебрежению к страданиям Виктории. Амара в одиночестве сидит на кровати, глядя на старую отцовскую сумку. Она представляет Феликса в его покоях, лежащий в его столе перстень Марцеллы, улыбку на его лице, когда она его принесла, и закрывает глаза.

Юлиус

Глава 20

Гладиатор-фракиец Келад – предмет девичьих воздыханий!

Помпейское граффити

Солнце над головой светит так жарко, что Амара едва не падает без чувств. Ее держат на ногах только тесная толпа и Виктория, взволнованно толкающая ее локтем в ребра. Будь у нее выбор, она предпочла бы провести свой первый настоящий выходной в Помпеях иначе. Она и другие волчицы проснулись затемно, потащились на противоположный конец города, стояли под открытым небом на рассветной прохладе, наблюдали за восходом солнца и изнемогали от палящей жары только для того, чтобы занять лучшие места с видом на выход гладиаторов в амфитеатр. Сегодня первое июля – день, когда новоизбранные городские чиновники приступают к исполнению обязанностей, а главное, дают публичные игры по случаю вступления в должность.

Амара ищет взглядом Фуска. Возможно, он уже где-то здесь, на арене, и беспокоится, как бы нынешнее действо не затмило игры, которые он устраивал в прошлом году. В их последнюю встречу он долго брюзжал на эту тему. Эгнаций оказал ей немало услуг, но, пожалуй, больше всего она обязана ему за связь с дуумвиром. Амара и Дидона регулярно выступают как в доме Фуска, так и в доме Корнелия, но Фуск – менее требовательный хозяин. Там от них редко ожидается что-то большее, чем пение, главным образом потому, что жена Фуска имеет больше власти над мужем. Амара никак не может привыкнуть к близкому знакомству с влиятельными мужчинами. В доме Корнелия Фуск рассказывает ей о бытовых подробностях своей жизни – о фонтане, который он заказал для тестя, о книгах, которые читают двое его сыновей, – и, разумеется, она знает все о его предпочтениях в постели. У себя же дома он выступает в роли сдержанного нанимателя и предлагает ее гостям в качестве дополнения к фруктовой тарелке. Амара нисколько не сомневается, что, если они столкнутся на улице, он с ней не поздоровается. В этом смысле ее жизнь совсем не изменилась.

– Вот и он! – визжит Виктория. – Это Келад!

Амаре не удалось бы расслышать ни слова, если бы Виктория не кричала ей на самое ухо. Голова ее раскалывается от грома фанфар, возвещающих о приближении гладиаторов, и рева трибун. Однако их долгое изнурительное ожидание наконец окупается: толпа выносит их в первый ряд, к самому входу в амфитеатр.

– Келад! – кричит Виктория. – Келад!..

Ее крик сливается с гулом публики, но в это самое мгновение фракийский великан, будто повинуясь ее воле, поворачивается к волчицам, в два широких шага оказывается рядом с ними, одним махом поднимает Викторию в воздух и целует ее в губы. От изумления она даже не отвечает на поцелуй. Толпа вокруг них взрывается восторженными воплями. Амару сильно задевает по голове стоящая позади девушка, пытающаяся ухватить гладиатора за кожаный пояс и дотронуться до его смазанной маслом груди.

– Келад! Келад!

Гладиатор ставит Викторию на землю, говорит что-то ей на ухо и снова присоединяется к процессии, обеими руками махая толпе.

– Он бы поцеловал меня, а не ее!.. – кричит Амаре Бероника. – Если бы я стояла впереди, он бы поцеловал меня! – Ее взбудораженное лицо почти неузнаваемо от гнева и разочарования. Амара радуется, что этого не слышит Виктория. Та остолбенело стоит на том же месте, где ее поставил Келад, не обращая внимания на толчки толпы, устремившейся к арене.

– Пошли! – кричит Амара, хватая ее за руку. – Иначе не сядем!

Все пять волчиц держатся за руки и цепляются за тоги друг друга, чтобы не потеряться в бурном человеческом потоке. Им положено сидеть далеко в заднем ряду, на самой верхней ступени.

Девушки встают в длинную, медленно движущуюся очередь из женщин, занимающих худшие места во всей арене. Когда они добираются до верха амфитеатра, ноги Амары подкашиваются от усталости. Задний ряд быстро заполняется, и приходится немало потолкаться, прежде чем Кресса замечает свободное место, где они могут кое-как расположиться все вместе. После яростной перепалки с другой женской компанией им наконец удается сесть, хотя Дидона, будучи самой хрупкой из девушек, вынуждена примоститься на коленях у Амары.

– Ты просто обязана сообщить нам, что тебе сказал Келад, – говорит Амара Виктории, уклонявшейся от ответа на этот вопрос весь путь вверх по ступеням.

Виктория улыбается, наслаждаясь своей тайной.

– Только представьте, каково было бы обладать таким мужчиной!

– Может, он самый обыкновенный, – говорит Бероника. – Может, он никчемный любовник.

– Не будь такой желчной! – смеется Кресса. – Можно подумать, ты бы ему отказала.

– А вот и отказала бы! – горячо возражает Бероника. – Я никогда бы не изменила Галлию.

Остальные смеются.

– Даже я, возможно, отдалась бы Келаду, – признается Дидона. – А это о многом говорит.

– Какая у него мощная грудь!.. – вздыхает Виктория. – Все равно что обниматься с Аполлоном!

Амара елозит на деревянном сиденье. Как бы мало ни весила Дидона, держать ее на коленях слишком жарко. Натянутый над их головами навес защищает от солнца, однако в то же время превращает амфитеатр в теплицу. Здесь не только худшие, но и самые душные места. Шум голосов, эхом отдающийся от стен арены, превращает амфитеатр в улей.

– Во сколько ты встречаешься с Менандром? – спрашивает ее Дидона.

– После первой звериной травли.

– Должно быть, твой любовник неотразим, раз ты готова пропустить ради него гладиаторов, – говорит Виктория.

– Он мне не любовник.

– Прости, совсем забыла, что у тебя любовь с торговцем скобяным товаром.

Амара закатывает глаза под смех подруг. Они с Дидоной провели с Сальвием и Приском всего три ночи, но Виктория дразнит ее так, словно она закрутила головокружительный роман. Сейчас, перед встречей с Менандром, мысли о Сальвии вызывают в ней странные чувства. Она сблизилась со вдовцом почти случайно, благодаря совместному музицированию и его неожиданной чуткости. Но, несмотря на всю его доброту, она никогда не забывает о том, что он такой же клиент, как и все прочие.

По-настоящему ее влечет только к Менандру. Иногда она даже думает, что смогла бы его полюбить, хотя их отношения состояли лишь из кратких, урывочных встреч и переписки на стене возле «Воробья». Именно так он и дал ей знать о месте встречи: «Буду ждать тебя у вторых ворот, Тимарета. Пусть Фортуна улыбнется нам обоим!» Она в ответ предложила время, после чего часами мучительно раздумывала, не показалась ли слишком пылкой или равнодушной. Возможно, лучше было предложить встретиться до начала игр? Или потом, после одного из гладиаторских боев?

– Мы с Сальвием просто друзья, – говорит она.

– Если вы просто друзья, – замечает Виктория, – значит, ты будешь не против, если в следующий раз он решит поменяться и выберет Дидону?

Амару передергивает.

– Он бы так не поступил!

– А все-таки тебе неприятна эта мысль, правда?

– Я тоже считаю Приска своим другом, – приходит ей на выручку Дидона. – Просто они оба совсем не такие.

– Еще скажи, что из них любовники лучше, чем Галлий!

– Да пошла ты! – обрушивается на Викторию Бероника. – Если тебя поцеловал какой-то гладиатор, это еще не значит, что ты можешь весь день верховодить нами, как проклятая Венера!

Несколько более почтенных женщин, сидящих в ряду перед ними, неодобрительно ерзают на сиденьях, но ни одной не хватает смелости открыто выказать недовольство компании скандалящих шлюх.

– Оставь, – устало говорит Кресса. – Она вас просто поддразнивает.

Звучат фанфары, и гудящий улей слегка затихает, хотя и не настолько, чтобы ясно расслышать приветственные речи с заднего ряда. Снова вспомнив о Фуске, Амара представляет, как он, должно быть, наслаждался своим моментом славы в прошлом году. Возможно, сегодня он взял с собой сыновей или они еще слишком малы? Она никогда их не встречала.

Ликующие крики толпы оповещают о появлении бестиариев[26]26
  Бестиарий – гладиатор, предназначенный для боя с хищниками. Название происходит от bestia – «зверь», «животное». Первые бестиарии были слабо вооружены, часто одним лишь копьем; выступать в такой роли обычно принуждали осужденных на смерть преступников. Прим. ред.


[Закрыть]. Трое мужчин потрясают оружием перед зрителями, купаясь в лучах славы, прежде чем столкнуться с опасностью. Отличить бойцов друг от друга с такого расстояния невозможно.

– Один из них – Келад? – растерянно спрашивает Амара.

– Еще чего! Станет он сражаться со зверями! – возмущенно отвечает Виктория. – Он боевой гладиатор!

Раздаются крики страха и восторга, и на арену выпускают животных. Девушки вскакивают, чтобы получше разглядеть происходящее.

– Что там за звери? – спрашивает Кресса, вставая на цыпочки. – Ничего не вижу.

– Тигры! – говорит Дидона. – Выпустили тигров!

Амара видит, как голодные поджарые звери кружат вокруг мужчин, стоящих спиной к спине в центре арены. Она никогда раньше не видела тигров, но узнает напряженные мускулы и медленную крадущуюся поступь готовых к прыжку кошек, преследующих добычу. Когда первое животное кидается на гладиаторов, Бероника хватает ее за руку. Тигр движется так быстро, что кажется, будто у бестиариев нет шансов спастись, но один из них ударяет его копьем, и раненый хищник, хромая, отступает. Еще один тигр бросается в атаку и сшибает другого мужчину на землю.

Зрители оглушительно ревут, и действо на арене разворачивается так стремительно, что Амара не успевает разобрать, что происходит. Бероника подпрыгивает на месте, Виктория что-то кричит, и в какой-то момент Амара понимает, что кричит вместе со всеми, хотя и не знает, кого поддерживает – мужчин или зверей. Всеобщая истерия захлестывает даже Дидону. Когда один из бестиариев спасает другого, прыгнув на спину свирепого тигра, как на лошадь, девушка победно вскидывает кулак.

Бестиарии и хищники постоянно меняются ролями, то обращаясь в бегство, то переходя в нападение. У Амары перехватывает дыхание от ловкости бойцов, грации тигров и кровавой жестокости травли. Она не может отвести взгляд от арены, пока не убивают последнего тигра. Их тела уволакивают с арены, оставляя на песке широкие красные полосы. Уносят также и одного из мужчин, залитого кровью из разорванного плеча. Оставшиеся двое бестиариев встают бок о бок и вскидывают руки, принимая обожание зрителей.

– Вряд ли раненый выживет, – громогласно произносит Виктория, перекрикивая гвалт. – Тигр почти оторвал ему руку!

– Его заменят? – спрашивает Дидона. – Или в следующей травле будет только двое бойцов?

– Если кто-то из бестиариев выбывает рано утром, их обычно заменяют, иначе травля закончилась бы слишком быстро, – говорит Кресса.

Несколько женщин встают, пользуясь перерывом, чтобы сходить в латрину.

– Думаю, мне пора, – говорит Амара.

– Не разбивай сердце торговцу скобяным товаром, – подшучивает над ней Виктория.

Дидона сжимает ее плечо.

– Удачи.

Амара спускается по внешним ступеням арены, замирая от волнения. Вдруг Менандр неверно ее понял и подумал, что она назначает встречу по окончании всех поединков со зверями? Что, если он не придет? Она быстрым шагом направляется к воротам, возле которых они договорились встретиться, и уже издали видит, что он ее ждет.

Наконец они встают лицом к лицу, и все остальное становится неважным.

– Не могу поверить, что ты правда пришла, – говорит он, беря ее за руку.

– И мне не верится, что ты здесь.

Долгое время они стоят и просто смотрят друг на друга, но потом Менандр со смехом прерывает молчание:

– Пойдем выпьем?

Они выходят на площадь, где с лотков продают еду, выпивку и сувениры. Амару больше не мучит ни жара, ни шум. Ее щеки болят от улыбок, и они смеются без причины, забавляясь всем, что видят. Какое-то время они бесцельно бродят по площади, но, вспомнив, зачем пришли, покупают бокал вина на двоих и хлеб и садятся в тени платанов у палестры. Они не единственная пара рабов, воспользовавшаяся свободными часами в этот редкий праздник, хотя вопли зрителей, возвещающие о начале следующей травли, увлекают часть зевак назад к арене. Все это время Менандр не отпускал ее ладонь, и, когда они садятся, он обнимает ее за талию. Положив голову ему на плечо, Амара слышит, что его сердце бьется так же быстро и взволнованно, как и ее.

– Я бы понравился твоему отцу? – спрашивает он.

– Не знаю, – спрашивает она, удивляясь прямоте его вопроса.

Менандр смеется.

– Пожалуй, это лучше, чем «нет».

– А я твоему?

– Думаю, дочь врача его бы больше чем устроила.

– Моим родителям пришлось бы не по душе наше поведение.

– Да, полагаю, что ты права. – Менандр крепко прижимает ее к себе на случай, если она решит почтить покойных родителей, отсев подальше. Какое-то время они молчат, и Амара подозревает, что он, как и она, думает обо всем, чего они лишились. – Теперь мне нечего тебе предложить, – говорит он. – Я не унаследую лавку, и я несвободен.

– Думаю, ты согласишься, что я могу предложить тебе еще меньше, – шутя отвечает Амара, но собственные слова отдаются болью в ее сердце. Ей никогда уже не стать прежней и не вернуть свою старую жизнь.

– Ну не знаю, – с улыбкой говорит он. – На рынке за тебя дали бы раз в пять больше, чем за меня.

– К счастью, сегодня никто никого не покупает.

– Нет, – говорит он и быстро, словно боясь потерять решимость, наклоняется к ней для поцелуя.

«Вот каково по-настоящему желать мужчину, – думает Амара в его объятиях. – Вот что значит счастье».

– Все в порядке? – Менандр отстраняется и с тревогой вглядывается в ее лицо. – Надеюсь, я тебя не расстроил?

Амара понимает, что дрожит.

– Нет, ты меня не расстроил! – говорит она, успокаивающе притягивая его к себе. – Я просто чувствую… – Она прерывается, не находя слов, чтобы передать охватившие ее счастье и боль. Менандр смотрит все так же обеспокоенно, и она снова пытается объясниться: – Я настолько привыкла ничего не иметь, что… Теперь, когда у меня внезапно что-то появилось, когда я что-то почувствовала, мне… – Она умолкает на полуслове.

– Радостно и грустно?

– Да, потому что нам не принадлежит ничего, даже счастье.

– Тимарета, даже рабы имеют право на счастье. Чувства – это единственное, что принадлежит нам самим. – Он передает ей маленькую фляжку вина, и она делает глоток. – Знаю, этот день короток, но он наш, он принадлежит только нам.

– Хочешь сказать, чтобы я не тратила его впустую?

– Нет, потому что наш разговор не пустая трата времени, – произносит он, забирая у нее фляжку. – Сегодня никто не указывает нам, что делать. Ты можешь не сдерживать свои чувства. Впрочем, я надеюсь, что тебе снова захочется меня поцеловать, – добавляет он, помолчав.

Она смеется.

– Да, пожалуй.

– А еще я хочу, чтобы ты рассказала о своем пении, – говорит он, откидывая волосы с ее плеч. – Вы с Дидоной посещаете столько пиров. Я уже боялся, что ты теперь слишком важная особа, чтобы со мной встретиться.

– Ну что ты! – восклицает она. – И потом, не было бы никакого пения, если бы ты не заполучил для меня лиру.

– Я сделал это в собственных интересах. Просто хотел послушать, как ты играешь, – произносит он, прижав ее к себе.

Его страстность будит в ней невольное отторжение. Амару слишком часто вожделели другие мужчины, и любые воспоминания о пережитом насилии вызывают боль. «Но это Менандр!» Она обхватывает ладонью его щеку, чтобы напомнить себе, кто он, напомнить, что она с ним по собственной воле.

– Хотелось бы мне, чтобы мы познакомились в нашей прошлой жизни.

– Я знаю.

– Сколько я ни пытаюсь сохранить в душе прошлую себя, ее больше не существует. На днях я вспоминала свою мать. Что она подумала бы обо мне, встреться мы сейчас? Но она бы меня не узнала. Я и сама не узнала бы себя. – Слова льются из нее бурным потоком, и Амаре остается лишь надеяться, что они не звучат как бессмыслица. Она сама не знает, зачем говорит все это Менандру, но ей отчаянно хочется быть понятой. – Иногда я думаю, что тебе еще тяжелее. Потому что моя жизнь круто изменилась, от прошлого не осталось ничего. Но ты… ты словно живешь по ту сторону зеркала.

– Ты о том, что я из сына гончара превратился в раба гончара?

– Да.

– Это тяжело. Но я знаю, что моя жизнь не тяжелее твоей. – Он берет Амару за руку и снова прикладывает ее к своей щеке, накрыв ее пальцы своими. – Впрочем, ты осталась тем же человеком. Я вижу тебя прежнюю.

– Мне так многого не хватает. – Она вздыхает, но потом улыбается, стараясь поднять им обоим настроение. – Прежде всего еды.

– Ох уж этот итальянский сыр! – морщится Менандр. – Чем они только кормят своих коз?

– А ужасный рыбный соус, которым они поливают любое блюдо!..

– Даже самой пресной фасоли можно придать остроты с помощью гнилых анчоусов.

– А хлеб словно замешан на песке.

– И в самом деле, что же они кладут в муку? – озадаченно спрашивает Менандр.

– Я скучаю по маминому рагу.

– Я тоже. – Он с хитринкой поглядывает на нее. – Уверен, что рагу моей матери было вкуснее.

– Никто не готовит рагу лучше, чем женщины из Афидны.

– Хочешь мне это доказать?

– Возможно.

Менандр целует ее, и на сей раз ее чувства не омрачаются ни единой тягостной мыслью.

* * *

В лупанарии время тянется бесконечно, но день, проведенный с Менандром, будто пролетает мгновенно, хотя прошло уже несколько часов.

– Амара! Вот ты где! Мы же договорились встретиться после второго боя гладиаторов! Мы бродим тут целую вечность!

Раньше она никогда не испытывала сожаления при виде Дидоны, но сейчас у нее тоскливо ноет сердце. Она поднимает взгляд на четырех собравшихся вокруг нее подруг и безотчетно сжимает ладонь Менандра.

– Не может быть, что уже пора возвращаться!

– И не говори! – возмущенно соглашается Виктория. – Келад еще даже не выходил!

Феликс велел им всем уйти заблаговременно, чтобы не попасть в толпу и успеть обслужить многочисленных клиентов, желающих отметить праздник в лупанарии. Вероятно, бой Келада, самого прославленного гладиатора, отложили до конца игр.

Менандр кладет ладонь на ее плечо.

– Мы скоро увидимся, – нежно говорит он.

– Но это же неправда! Сам знаешь, что это не так!

Он обнимает ее и крепко прижимает к себе.

– Однажды мы снова проведем целый день только вдвоем. Обещаю. Даже если придется ждать до самых Сатурналий.

– Амара, – напоминает Кресса. – Нам нельзя опаздывать.

Амара не прощается с Менандром, и он тоже не произносит «прощай». Она отпускает его руку, встает и идет прочь, зная, что вскоре ее ждет привычный кошмар, и задыхаясь от мучительной боли. Ей невыносимо обернуться. Проще ничего не чувствовать, ничего не хотеть. Какой прок хотеть и любить, если у тебя нет свободы выбора?

Дидона берет ее за руку.

– Я с тобой, – говорит она, сжимая пальцы Амары.