Текст книги "Дом волчиц"
Автор книги: Элоди Харпер
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)
Глава 35
В любое другое утро Феликс спустился бы в лупанарий, метая громы и молнии из-за мизерной прибыли, но неистовое горе сделало девушек неприкосновенными по крайней мере на день. На мгновение Амаре даже кажется, что хозяин тоже горюет, но она тут же подавляет в себе сочувствие. Что бы ни случилось с Феликсом в детстве, сейчас он таков, как есть. Фабия с покрасневшим от слез лицом причесывает ей волосы. Вспомнив слова Крессы о том, что старушка пыталась разыскать Космуса, Амара спрашивает себя, о чем еще они говорили и какие тайны хозяина могут быть известны Фабии.
Собравшись, девушки оставляют Ипстиллу и Телетузу в лупанарии и молча, друг за другом, идут в «Воробья». Непривычно притихшие испанки провели бессонную ночь, слушая плач по девушке, которую они едва знали.
Уже с порога становится ясно, что Зоскалес осведомлен о случившемся. Амара подозревает, что после того, как они взашей выгнали собственных клиентов, об этом узнала половина округи. Владелец таверны предлагает им вино и еду за счет заведения и сам приносит угощение к их столу.
– В память о вашей подруге, – говорит он глубоким, проникновенным голосом и по очереди пожимает каждой из них ладонь. – В память о Крессе. Пусть ее тень упокоится в ином мире.
Бероника не сдерживает рыданий. Они благодарят его, но Амара боится, что, где бы ни был сейчас дух Крессы, она не найдет покоя. Они не могут даже похоронить ее и бессильны хоть как-то облегчить ей путь в загробный мир.
– За Крессу, – говорит Виктория и залпом выпивает свое вино.
Остальные следуют ее примеру. Амара протягивает фляжку Британнике, но та отворачивает голову. После того как иноземка узнала о смерти своей единственной подруги, она не издала ни звука. Ее молчание тревожит Амару еще больше, чем исступленное горе, которого она ожидала. Теперь она чувствует еще большую ответственность за Британнику, ведь последней просьбой Крессы было, чтоб они позаботились о ней.
– Ее страдания позади, – говорит Виктория. – Таков был ее выбор. Мы должны его уважать.
– Едва ли у нее был выбор, – отвечает Амара, вспомнив горестное лицо Крессы в последний день ее жизни. – Она не хотела потерять своего ребенка. Чья в этом вина?
– Не надо, – говорит Дидона, качая головой. – Пожалуйста, не надо. От этого только хуже.
– На ее месте могла быть любая из нас, – словно не слыша, продолжает Амара. – Любая. Всем на нас наплевать.
Бероника роняет голову на стол и снова начинает плакать. У нее трясутся плечи.
– Просто перестань, – говорит Дидона.
– Простите, – отвечает Амара.
Она виновато смотрит на Беронику, которая вытирает глаза, пытаясь успокоиться. Дидона обнимает девушку за плечи.
– Нам нужно хотя бы место для ее поминовения, – говорит Виктория. – Купим на ее сбережения подношения, закажем обряды. Если понадобится, скинемся.
Остальные кивают.
– А еще нужно присмотреть за Британникой, – добавляет Амара. – Это было последнее, о чем Кресса меня попросила. Она хотела, чтобы мы были к ней добрее.
Ее предложение встречают с меньшим воодушевлением. Почтить память покойной – задача полегче, чем заботиться о дюжей свирепой чужеземке.
– Надеюсь, с Ипстиллой и Телетузой все в порядке, – говорит Дидона. – Этим утром они что-то совсем примолкли. Должно быть, им все это странно.
– Две конченые суки, – отвечает Виктория. – Сомневаюсь, что у них вообще есть чувства. Надо было видеть их вчера перед термами. Бесстыдницы! Я думала, они начнут трахаться с мужиками прямо у стены, средь бела дня. – Она без особой благосклонности смотрит на Амару. – У тебя впереди веселая ночка.
Амаре и Дидоне предстоит выступить в доме Корнелия, но они отправятся туда не одни. Ипстиллу и Телетузу также пригласили выступить с танцем.
– Не могут же они быть настолько плохими, – произносит Амара.
– Ну, – говорит Виктория, – завтра сама расскажешь нам, как прошел пир. Ждем не дождемся.
Амара знает, что резкость Виктории объясняется горем, но, судя по взгляду, которым та обменивается с Бероникой, обе они глубоко уязвлены. Наблюдая за ними, она понимает, что в их с Дидоной отсутствие девушки нередко изливали друг другу свою зависть. Возможно, в подобных разговорах участвовала и Кресса. Амара выпивает вино до дна, прогоняя от себя эту мысль.
Амара еще никогда не видела, чтобы Эгнаций встречал кого-то с такой помпой, как Ипстиллу и Телетузу. Не в силах сдержать восторга от встречи с новыми девушками, он вихрем врывается в прохладную ожидальню, и троица принимается трещать по-испански. Невозможно не заметить, какую неподдельную радость доставляет ему возможность поговорить на родном языке. Амаре знакомо это чувство. Она помнит ощущение мгновенного узнавания и взаимопонимания, испытанное ею при первом разговоре с Менандром.
Они с Дидоной тихо репетируют в углу. Сегодня в их программе отрывки из «Науки любви» Овидия, которые они положили на музыку. Стихи, посвященные танцам, будут сочетаться с выступлением испанок. Эгнаций почти не обращает на них внимания, и ей вспоминается первый вечер, когда она здесь появилась. Тогда распорядитель хлопотал лишь вокруг нее и Дидоны, предоставив мимисток самим себе. Нет ничего притягательнее новизны.
Наконец Эгнаций вспоминает и о них и с несколько виноватым видом подходит, чтобы украсить их волосы венками.
– Они само совершенство! – взахлеб восхищается он, затыкая несколько листьев за ухо Дидоны. – Ваш хозяин купил как раз таких девушек, каких я заказывал.
– Их заказывал ты? – потрясенно переспрашивает Амара.
– Да, мне требовались рабыни, обучавшиеся в Кадисе, – кивает он. – О! Помню, как видел их выступление в юности. Других таких танцев нет на свете. На обучение уходят годы. – Он многозначительно поднимает бровь. – Разумеется, их обучают и другим искусствам.
Амара и Дидона в ужасе переглядываются. Кому будут интересны две воробки в присутствии двух фениксов? Эгнаций улавливает их опасения, должно быть, осознав, что допустил бестактность.
– Но ваше выступление, разумеется, бесподобно! – неубедительно восклицает он. – Мои милые, невинные нимфочки!
Он удаляется, напоследок обменявшись с испанками какой-то явно пошлой шуточкой. Все трое хихикают.
– Проклятие, – говорит Амара.
– Мы сегодня даже не играем ни одной новой мелодии, – шепчет Дидона.
Это правда. Сальвий научил их всем песням, которые знал, или, возможно, всем, которыми пожелал с ними поделиться. Теперь они вынуждены оживлять свою программу новыми стихами под знакомую музыку.
– Все будет хорошо, – без всякого убеждения говорит Амара. – Мы просто разные. Ничего страшного.
– Ты знала, что Феликс общается с Эгнацием напрямую?
Амара качает головой. За все те дни, что она провела с ним, работая над его счетами, он ни разу об этом не упомянул.
– Нет, – говорит она.
Поначалу Амаре кажется, что все обойдется. Ее успокаивает присутствие Фуска, пригласившего ее провести на его ложе хотя бы часть пира. Прошло уже много недель с тех пор, как он в последний раз платил за ее общество на протяжении всего ужина. Они болтают о его сыновьях, делах, даже о его жене. Его ласки стали ленивыми и свойскими, но ведь так и должно быть. Между давними любовниками никогда не остается прежней неистовой страсти.
Амару терзает неотвязное беспокойство. На пиру меньше гостей, чем обычно. Не присутствует ни одной жены, даже хозяйки дома Кальпурнии. Как бы там ни было, большая часть пира проходит успокаивающе предсказуемо. Они с Дидоной выступают, все с видимым удовольствием слушают их пение, и Эгнаций любезно проводит их по зале. Однако, в отличие от выступления мимисток, танец Ипстиллы и Телетузы не оставляют под конец ужина. Эгнаций выводит их в качестве кульминации вечера, как раз когда всеобщее веселье достигает наивысшей точки.
Когда они входят в залу, Амара лежит на ложе с незнакомым мужчиной. Он еще ни разу не заговорил с ней, но ей кажется, что его зовут Требий. Он держит дубильню и занудно рассказывает что-то про кожу своему столь же скучному собеседнику, когда над гомоном гостей разносится громкий голос Корнелия.
– Друзья! – восклицает он. – Думаю, вы по достоинству оцените следующее угощение. Это испанское блюдо с особой перчинкой.
Раздается предвкушающий смех, и Амара понимает, что все присутствующие дожидались этого момента. Их с Дидоной задачей было лишь разжечь аппетиты гостей перед главным событием вечера – выступлением новых девушек.
Ипстилла и Телетуза проносятся мимо фонтана с нимфами, треща красными кастаньетами. Даже зануда Требий перестает говорить и с живым интересом обращает взгляд на испанок. Танцовщицы обнажены, но тела их щедро позолочены пастой, которую Амара с Дидоной опрометчиво оставили без присмотра в ожидальне.
После эффектного выхода испанки берутся за дело всерьез. Амара смотрит во все глаза. Таких танцев она еще не видела. В сравнении с ними даже пляска Виктории на Виналиях кажется благопристойной. Они качают бедрами, извиваются всем телом и опускаются к самому полу, каким-то чудом ухитряясь не упасть. А их пение и того хуже. Это самая примитивная имитация сексуальных стонов и завываний, которую Амара когда-либо слышала.
Требий хватает ее за ногу. Амара, вздрогнув, поворачивается к нему, но он не смотрит на нее и, кажется, совсем позабыл о ее присутствии. Его рука сжимает ее бедро только потому, что ему хочется прикасаться к женскому телу, наблюдая за танцами.
С трудом подавив нестерпимое желание оторвать от себя его пальцы и отогнуть их назад до хруста костей, она в отчаянии оглядывается на Фуска. Он тоже заворожен танцем. Она гипнотизирует его взглядом, мысленно умоляя взглянуть в ее сторону, и наконец он оборачивается к ней. Амара встречается с ним глазами, надеясь, что он поймет ее без слов. Фуск подзывает Эгнация и показывает ему на ложе, где она изнывает в обществе Требия.
Амара никогда еще не была настолько рада появлению Эгнация.
– Прошу меня простить, – вполголоса обращается он к Требию. – Ужасное упущение, эта девушка уже заказана…
Требий смотрит на Амару, почти удивляясь, что сам же положил руку ей на бедро.
– Уходи, – раздраженно говорит он, едва не сталкивая ее с ложа. – Ты загораживаешь мне обзор.
Амара с облегчением опускается на ложе Фуска.
– Танцы заставили тебя желать моих ласк, маленькая воробка? – самодовольно спрашивает он, резко притянув ее к себе и тяжело дыша ей на ухо.
– Я не смогла бы быть ни с кем другим!
Она вздыхает. Пусть этот глупец воображает, что она истосковалась по его телу, а не покровительству. По крайней мере, он ей хорошо знаком. Хотя Фуск и не испытывает к ней глубокой привязанности, но и не причинит ей боль, не воспользуется ее телом без единой мысли о том, что она живая женщина.
Амара оглядывается на Дидону, устыдившись, что только сейчас вспомнила о подруге. Та лежит у фонтана с каким-то незнакомым ей мужчиной. Во всяком случае, он ей не докучает, будучи слишком поглощен танцем испанок.
Как и следовало ожидать, пир заканчивается раньше обычного. Мужчины едва ли не наперегонки бросаются к лупанарию Корнелия. Там уже ожидают другие продажные женщины, несомненно, заказанные Эгнацием, чтобы никто из гостей не остался без пары. К разочарованию Амары, Фуск не уводит ее в отдельную комнату; должно быть, он изменил своим обычным предпочтениям, посчитав, что прочие мужчины, как и он сам, будут слишком увлечены танцовщицами, чтобы наблюдать друг за другом. Ипстилла и Телетуза порхают из одной роскошной кубикулы в другую, выступая перед предающимися утехам мужчинами. Амара с горечью думает, что сегодня от испанок не требуется ничего, кроме танцев.
Амара не боится Фуска, но, когда он ставит ее в мучительно неудобную позу лишь для того, чтобы лучше видеть Телетузу, она понимает, что разница между ним и Требием не так уж велика. Он использует ее тело, ставшее слишком привычным, чтобы вызывать вожделение само по себе, чтобы усилить удовольствие от танцовщиц. Она задыхается под его весом, тяжелым, словно толща воды. Думая об утонувшей Крессе, она отворачивает лицо в сторону и хватается за дорогую простыню. На границе ее зрения мелькают ноги танцующей Телетузы. «Эту девушку прислал сюда Феликс», – думает она. Она заработала для него столько денег, а он потратил их на то, чтобы снизить ее ценность. Рано или поздно он уничтожает все на своем пути.
Глава 36
Амара слышит голос Трасо еще до того, как смогла увидеть, что происходит. Галлий ведет их домой в темноте, хотя эта улица с расположенными на ней трактирами и лупанарием светлее остальных. У стены в двух шагах от лупанария стоит приставная лестница, вокруг которой собралась небольшая толпа. Несколько пьяных зевак удерживают визжащую женщину, пытающуюся раскачать лестницу, на верхней ступеньке которой стоит Трасо. Тот кричит на нее, одной рукой держась за перекладину, а другой орудуя молотком.
– Какого хрена? – удивляется Галлий, вскинув лампу, чтобы получше разглядеть, что происходит.
Амара берет Дидону за руку, и они прижимаются друг к другу. Ипстилла и Телетуза, с удовольствием предвкушая драку, встают на цыпочки и смотрят поверх голов. Обе еще опьянены своим успехом в доме Корнелия. Даже Эгнаций приплатил им за выступление, чего до сих пор ни разу не случалось.
– Ты что творишь? – вопрошает Галлий, врезаясь в толпу, и хватает вопящую женщину за плечо. – Убить его пытаешься?
Женщина, не переставая кричать, разворачивается, и Амара узнает Марию, наименее ценную женщину Симо. При виде Амары и Дидоны она умолкает и, скривившись, плюет на землю у их ног.
– За Драуку, – говорит она с полыхающими ненавистью глазами, снова поворачивается к Галлию и разъяренно вскидывает руку. – Останови его! Только посмотри! Он уничтожает собственность моего хозяина!
Трасо колотит молотком по каменному члену, торчащему высоко на стене. В Помпеях так часто встречаются подобные украшения, что Амара никогда прежде его не замечала. Воспользовавшись тем, что все подняли глаза, Мария снова принимается с силой трясти лестницу. Трасо с руганью цепляется за перекладину.
– Ты не имеешь права! – визжит она. – Прекрати!
– Сука! – кричит ей Трасо, размахивая молотком. – Смотри, как бы я не запустил этим в твою пустую башку!
Ипстилла шагает вперед и, крича что-то по-испански, тянет Марию за тогу, чтобы спасти от опасности. Девушки сцепляются под ликующие крики толпы, радующейся нежданному ночному развлечению.
– Приведите Феликса, – говорит Галлий Амаре и Дидоне. – Сейчас же.
Они бросаются в «Волчье логово». Лупанарий расположен совсем близко, но шумную ссору заглушают звуки пьяного разгула, доносящиеся из «Слона». Стоящий на дверях Парис изумленно распахивает глаза, увидев, что девушки бегут по улице без присмотра.
– Быстро позови Феликса, – говорит Амара. – У нас неприятности с одной из шлюх Симо. Он поймет, о чем я.
Парис спешит к хозяйским покоям и с криками колотит в дверь. Наконец дверь открывается, и он исчезает внутри. Через несколько мгновений выходит вооруженный металлическим прутом Феликс. За ним на улицу выскальзывает Парис, очевидно, получивший приказ остаться и сторожить лупанарий.
– Где танцовщицы? – удивленно спрашивает Феликс, увидев, что девушки явились вдвоем.
– Остались с Галлием, – отвечает Дидона, семеня за ним.
Феликс раздраженно качает головой.
– Вам надо было взять их с собой.
Они подходят к приставной лестнице, и толпа расступается – скорее из уважения к пруту в руке Феликса, чем к нему самому. Мария и Ипстилла по-прежнему колотят друг друга, а Галлий пытается их разнять, но при виде Феликса они расходятся. Галлий оттаскивает Ипстиллу в сторону.
– Проклятые бабы, – бормочет он.
– В чем дело? – с небрежным, почти скучающим видом спрашивает Феликс, опираясь на металлический прут, будто на посох.
Мария подбоченивается. Ее грудь еще вздымается после драки.
– Ты мне скажи! – кричит она. – Твой громила крушит заведение моего хозяина! Эту комнату снимает Симо, она принадлежит ему. Ты не имеешь права!
– Вот эту комнату? – спрашивает Феликс, махнув прутом в сторону маленькой темной кубикулы, выходящей прямо на улицу. Он морщит нос, словно почувствовав затхлую вонь. – Симо снимает эту комнату?
Мария заступает ему дверной проем. Амара невольно восхищается ее смелостью.
– Тебе это отлично известно. Поэтому этот ублюдок и пытается разбить вывеску.
Феликс улыбается спустившемуся с лесенки Трасо.
– Пожалуй, мы можем оставить даме ее вывеску, – говорит он. – Впрочем, не великоват ли член для такого маленького лупанария? На что надеется твой хозяин? Что вниз по улице стечет отребье, которому не хватает деньжат на моих шлюх? – Феликс поворачивается к пьяным зевакам. – Каких баб вы предпочли бы трахать? Эту толстуху, – он показывает на Марию, – или одну из моих девочек?
В толпе раздаются смешки. Ипстилла смеется, но Телетуза выглядит недовольной. Амара подозревает, что испанку не слишком радует перспектива провести ночь с кем-то из собравшихся пьяниц. По крайней мере, в этом они единодушны.
– Можешь трепать языком сколько влезет, – говорит Мария, выпятив подбородок. – Меня так просто не проймешь. По-твоему, меня толстой никогда не называли? Так вот, моя большая толстая задница не сдвинется с этого места.
На сей раз смешков удостаивается Мария. Феликс кивает и искривляет губы в жестокой улыбке.
– Тут у вас и привратника нет? – спрашивает он, демонстративно оглядывая улицу в поисках несуществующего защитника Марии. – Невысоко же тебя ценит Симо, если торгует тобой прямо на улице. Мало ли что может случиться. Стоит отвлечься на минуту и бах! – он щелкает пальцами, – кто-то украл твои товары. Или повредил, – добавляет он, со значением глядя Марии в глаза.
Амара впервые замечает, что за бравадой Марии скрывается страх.
– Если я такая уродина, чего же ты стараешься запугать меня своими угрозами?
Феликс кланяется.
– Уверен, что после твоей сегодняшней сцены к тебе косяком пойдут все местные мужчины.
В ответ пара пьяных зевак проталкиваются к маленькой темной кубикуле Марии, и та со страхом осознает, что не сможет ни ограничить, ни сдержать своих клиентов. «Должно быть, он сильно ее ненавидит, – думает Амара, – если позволяет Симо заработать только ради того, чтобы ее напугать». Она боится, как бы Мария не разделила судьбу Драуки.
Феликс поворачивается к оставшимся мужчинам:
– Если предпочитаете воде вино, то лупанарий в той стороне.
Большинство из них собирались лишь поглазеть на скандал и разбредаются прочь, не желая платить за развлечения, но парочка зевак увязывается за Феликсом и волчицами, и они всей толпой высыпают на узкий тротуар. Ипстилла и Телетуза встревоженно переглядываются. Не ожидает же хозяин, что после своего выступления в великолепном особняке они станут ублажать этих жалких пьяниц?
– Почему она ходить наверх? – Ипстилла ловит его за руку и показывает на Амару. – Она лучше в лупанарий. Мы сегодня делать тебе больше деньги.
Феликс отвешивает Ипстилле тяжелый подзатыльник. Та, взвизгнув от боли, ошеломленно смотрит на него. Она еще не привыкла, что у хозяина нет любимиц.
– В отличие от тебя, она не устраивала грызню на улице, как бешеная сука, – говорит он. – И не смей больше перечить моим решениям.
Они возвращаются в лупанарий, и Феликс обращается к стоящему на дверях Парису.
– Первым делом забери у них одежду, – говорит он, показывая на вернувшихся с пира девушек. – Не хочу, чтобы ее разорвали.
Он щелкает пальцами перед носом Амары, и та следует за ним, не в силах оглянуться на Дидону, оставшуюся с пьяным сбродом.
– Жалкая собачонка, – зло бросает ей вслед Ипстилла. – Ты ему наскучишь.
Феликс молча поднимается по лестнице, но останавливает Амару, прежде чем она уходит в чулан.
– Сегодня танцовщицы заработали больше тебя?
Он обращается к ней впервые с тех пор, как рассказал ей о своей матери.
– Да, – говорит Амара, стараясь не выдавать волнения.
Феликс прислоняется к стене и оглядывает ее с ног до головы. Судя по ненависти в его глазах, он никогда не простит ее за то, что она видела его слабость, и всегда будет мстить ей унижением.
– Сегодня свидание с богатеньким мальчиком? Тебе не помешает хорошенько выспаться. Выглядишь усталой. Как Кресса. – Он вдавливает палец Амаре в щеку, проверяя ее мягкость, будто она фрукт на рынке. – Милое личико. Никто не стареет быстрее, чем шлюхи.
Туалетный столик Друзиллы напоминает Амаре о роскошных утренних часах, проведенных с Сарой в доме Плиния. Она понимает, что куртизанка выказывает ей немалое расположение, допустив ее в свою спальню. Талия, любимая служанка Друзиллы, причесывает ей волосы. У девушки темная, как у хозяйки, кожа и ловкие, проворные пальцы. Друзилла уже рассказала, как сложно было найти служанку, знающую, какие прически лучше всего подходят для ее волос, и как дорого она ей обошлась. Талия слушала ее молча, не выдавая своих чувств и не показывая, каково было отправиться в Помпеи из самого Аксума, чтобы прихорашивать незнакомку.
– Меня привезли сюда в раннем детстве, – говорит Друзилла. – Свою семью я почти не помню. Мой хозяин Вераний стал для меня всем. – Она поглаживает золотой браслет на плече. Амара никогда еще не слышала, чтобы она столько рассказывала о себе.
– Это был его подарок? – спрашивает она.
Вместо ответа Друзилла снимает тяжелый браслет в форме змеи с глазами, инкрустированными сверкающими самоцветами. Надпись на его внутренней стороне гласит: «Рабыне от хозяина». Налюбовавшись, Амара отдает его назад.
– Должно быть, он сильно тебя любил, раз приказал изготовить для тебя такой красивый браслет, – говорит она.
Друзилла снова надевает его на плечо.
– Я была пятой женщиной, которая его носила, – говорит она. – Некоторых из них я знала. – Она улыбается при виде выражения лица Амары. – Мне рано довелось узнать, каковы мужчины. Четвертой была Прокрис, служанка его жены. Она меня воспитала. Когда я выросла, ей пришлось передать его мне вместе с его благосклонностью. Он разбил ей сердце.
Амара не знает, что ответить. Друзилла только что сказала ей, что Вераний стал для нее всем, но, судя по ее рассказу, он был таким же чудовищем, как Феликс.
– Я любила его, – говорит Друзилла, словно прочитав ее мысли, – и я его презирала. Какие еще чувства можно испытывать к мужчине, который все дает и все отнимает?
– Наверное, он благоволил к тебе больше всех, – предполагает Амара. – Ведь ты сохранила браслет, а он освободил тебя.
Друзилла смеется.
– Ты бываешь такой же наивной, как Руфус! – говорит она. – Я пережила его, вот и все. Мне просто повезло. Умри он, когда это носила Прокрис, и она, без сомнения, получила бы свободу, а я бы расчесывала волосы его вдове.
Талия отходит от Амары и протягивает ей зеркало. Амара поворачивает голову, любуясь своими кудрями.
– Замечательно, спасибо, – благодарит она, бережно кладя серебряное зеркальце на стол. Друзилла кивает Талии, и та выходит из комнаты. – Спасибо, что ты разрешила мне здесь бывать, – говорит Амара после ухода служанки. – иначе я не смогла бы продолжать видеться с Руфусом.
– Он никогда не будет любить тебя больше, чем сейчас, – отвечает Друзилла. Амара прикладывает ладонь к шее. Ничто не доставляет больше огорчения, чем правда. – Не обижайся, – продолжает Друзилла, – но тебе нужно хорошенько подумать, чего ты от него хочешь. Лучшего времени для просьб тебе не представится.
– Он постоянно обещает на мне жениться, – признается Амара. – Но это невозможно! Меня бы арестовали, а брак расторгли. Римские граждане не женятся на шлюхах из лупанария. Это жизнь, а не одна из его пьес.
– Я имела в виду не брак! – усмехается Друзилла. – Пожалуй, тебе стоило бы немного снизить планку.
Амара смеется, стыдясь, что проговорилась о своих непомерных притязаниях.
– Можно задать тебе один вопрос? – немного смущенно спрашивает она. – Почему у вас с Руфусом не сложилось?
– Руфус хочет дать женщине все. Он, можно сказать, хочет стать ее творцом. – Друзилла складывает ладони ковшиком, словно укрывая в них какое-то хрупкое создание. – Ему нужна раненая птичка, которую он мог бы держать в руках, чувствуя, как трепещут ее крылья, – тихо, нараспев говорит она. Амаре почти кажется, будто она сама держит в ладонях птицу и чувствует, как под мягкими перышками испуганно бьется крошечное сердечко. – Я была для него недостаточно хрупкой. В отличие от тебя. – Амара не может отвести глаз от Друзиллы, которая продолжает сидеть, не раскрывая ладоней. Она с неописуемой болью понимает, что это правда. – Когда-то и я была такой же, – говорит Друзилла. – Вераний никогда бы меня не отпустил. Меня освободила только его смерть. Но, возможно, Руфус не таков. И тебе удастся убедить его, что нет большего наслаждения, чем разжать руки и выпустить птицу, зная, что она обязана ему каждым взмахом крыльев, каждым вздохом. – Друзилла раскрывает ладони, и обе девушки проваливаются взглядами в пустоту. Наконец она с печальным взглядом опускает руки. – По крайней мере, тебе стоит попытаться.
Амара и Руфус трапезничают наедине. Им подают ужин в комнате с Ледой и лебедем. Амара знает, что где-то в доме Друзилла принимает Квинта. Ее обнадеживает, что Руфус хочет возлечь с ней перед трапезой – во всяком случае, пока ее тело для него желаннее еды, – но ласки, которые он расточает ей после секса, больше не приносят ей прежнего покоя. Она не переставая вспоминает о птице и представляет, каково ему обладать своей хрупкой, несчастной шлюшкой.
– Я бы хотел проводить с тобой каждый вечер, – говорит Руфус, уплетая жареную рыбу с фасолью. – Будь моя воля, мы не расставались бы ни на минуту. – Он, расчувствовавшись, целует ее ладонь. – Ты ведь знаешь это, правда, дорогая?
Сердце Амары бьется так быстро, струны ее души настолько напряжены, что она не в силах прикоснуться к еде. Плиний отучил ее унижаться до мольбы, и она не желает менять одно рабство на другое.
– Ах, если бы только у меня был дом, как у Друзиллы, – вздыхает она, – ты мог бы навещать меня, когда захочешь.
Руфус целует ее, но она чувствует, что он не отнесся к ее словам всерьез. Амара предпринимает еще одну попытку.
– Ты самый щедрый мужчина, которого я знаю, – говорит она. – Иногда, оставаясь в одиночестве, я плачу при мысли о том, что ты готов на мне жениться. Я знаю, что ты делал мне предложение искренне. Но я никогда не смогла бы согласиться. Я никогда бы не покрыла позором твою семью.
Он наконец отвлекается от еды и, распалившись, приникает к ее губам страстным поцелуем.
– Как же я тебя люблю! – шепчет он.
– Но если бы ты поселил меня в доме вроде этого, я могла бы стать твоей второй женой, – говорит она. – Твоей вольноотпущенницей. – В глазах Руфуса вспыхивает тревога, но, отважившись рискнуть, Амара решает идти до конца. – Я бы жила для тебя одного и никогда не требовала ничего у твоей семьи. Ни сейчас, ни в будущем. Я не нуждалась бы ни в чем, кроме возможности любить тебя.
– Ты действительно этого хочешь?
– Больше всего на свете, – отвечает она. Ее губы дрожат от страха, а не от любви, но Руфусу это невдомек.
– Пожалуй, это возможно. – Он отворачивается от нее с видом скорее обеспокоенным, чем воодушевленным. – Однако это потребовало бы немалых усилий. Ты просишь о многом.
– Знаю. Но между нами большая любовь, – говорит Амара. – И, хотя я никогда не навлеку на тебя позор, позволив тебе взять меня в жены, я могла бы любить тебя как любовница.
– Это было бы чудесно, – соглашается Руфус, начиная проникаться идеей обзавестись бездонным кладезем преданности. – И потом, даже когда я женюсь, если моя жена не… – Он умолкает на полуслове, возможно, сообразив, что строить предположения о привлекательности своей будущей жены не слишком романтично. – В общем, какой бы она ни оказалась, мы с тобой могли бы проводить время вместе, когда захотим.
– Да, – говорит Амара. – Я бы всегда тебя ждала.
– Может, Друзилла могла бы научить тебя играть на арфе? – с детским воодушевлением продолжает Руфус. – Вы ведь нравитесь друг другу, правда? Ты не представляешь, с каким счастьем я вижу, как ты погружаешься в музыку. По-моему, с арфой ты будешь смотреться еще прекраснее, чем когда играешь на лире.
Амара с облегчением улыбается, видя, как легко он увлекся мыслью превратить ее в свою любовницу, поющую в золотой клетке. Но его слова отзываются непрошеным эхом: в ее воображении помимо воли разыгрывается фантазия Менандра, и она представляет, как ожидает афинянина в доме его отца. Перед ее мысленным взором встает совместная жизнь в Аттике, которой никогда не будет.
Она тянется к Руфусу и, нежно поцеловав его в губы, поднимает на него взгляд. Сейчас она не Тимарета, а Амара. Тимарета навсегда останется для него незнакомкой.
– Как тебе угодно.
– Я это сделаю, – преисполнившись решимости, заявляет он. – Должен быть какой-то способ это устроить. И после однократных затрат мне не придется больше каждый раз за тебя платить. – Он умолкает, поморщившись от смущения. – Прости, дорогая, это прозвучало непростительно грубо. Я имел в виду, что, если это экономически выгодно, то мне, возможно, удастся даже получить одобрение отца.
– Ты лучший мужчина на свете, – говорит Амара, стиснув ладони.
Он улыбается, но на его лице снова отражается прежнее беспокойство. Она склоняет голову ему на плечо, слыша, как в ушах стучит кровь. Остается надеяться, что он говорит всерьез и она только что не ускорила собственное падение и исчезновение из его жизни.
