Текст книги "Дом волчиц"

Автор книги: Элоди Харпер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)

Чуть дальше по улице виднеется гончарная лавка, наружную стену которой украшает огромная броская мураль[6]6
  Мураль – произведение настенной живописи большого размера. Прим. ред.


[Закрыть] с изображением окруженной светильниками Венеры. Нежные черты богини выхвачены из темноты теплыми отблесками пламени, ее глаза мерцают. За спиной Венеры розовая раковина и бледно-голубое море. Трудолюбивые маленькие гончары у ее ног обжигают в крошечном горне лампы и статуэтки, давая представление о продающихся в лавке товарах.

За узким прилавком никого нет. Сквозь проем в дальней стене виднеются рабы, озаренные красным жаром печей. Кто-то из них вот-вот вернется. Каждая свободная поверхность вокруг Амары заставлена лампами. Она озирается, стараясь не разбить ненароком что-то из изделий. Некоторые из прекрасных светильников стократ восхитительнее тех, за которыми пришла сюда она. Подняв с ближайшей полки маленькую покрытую глазурью лампу, Амара нежно поглаживает ее пальцем. На лампе изображена Афина Паллада с головой совы на нагрудном доспехе.

– Это одна из моих.

Амара поднимает глаза и встречается взглядом с одним из рабов. Смутившись, она торопливо ставит лампу на место.

– Извини.

– Нет, я только хотел сказать, что она изготовлена по моему рисунку, – смеется раб. – Мне ничего здесь не принадлежит.

Амара внезапно понимает, что этот стройный темноволосый мужчина с открытым, приветливым лицом необычайно хорош собой. «Полная противоположность Феликсу», – думает она и тут же удивляется, с чего ей вообще пришло в голову их сравнивать. Раб подходит к полке и, достав лампу, показывает Амаре ее дно.

– Вот мое клеймо. – Он дотрагивается до оттиснутой на светильнике греческой буквы М. По греческому акценту его почти можно принять за земляка Амары.

– Ты поклоняешься Афине Палладе? – спрашивает Амара, переходя на греческий.

– Ты из Афин? – радостно отзывается он.

– Нет, из Афидны, – улыбается она в ответ.

– Город прекрасной Елены Троянской.

– Ты там бывал? – Амара смотрит на молодого человека, спрашивая себя, кем он мог оказаться, встреться они в прошлой жизни. Обращался ли он к ее отцу, заболев? Всегда ли был рабом?

– В детстве, много лет назад, я недолго там прожил. Но сам я из Афин. Из Аттики.

Аттика. Как много сплелось для Амары в этом слове: гордость за родные края, боль утраты. Стоя рядом с этим незнакомцем, она внезапно ощущает себя ближе к дому.

– Что случилось? – внезапно для себя выпаливает она. – Почему ты здесь?

Он с изумлением смотрит на Амару: рабы нечасто расспрашивают друг друга о прошлом. Никому не хочется, чтобы их горе внезапно выволокли на свет.

– У моей семьи кончились деньги, – недрогнувшим голосом говорит он. – А я был последним, что они могли продать.

За его непринужденной манерой держаться сквозит печаль. Амара не находит слов, чтобы сказать, что понимает его и пережила те же несчастья.

– Ты эту лампу хотела купить? – смутившись ее молчанием, спрашивает он.

Амара краснеет. Плащ скрывает ее кричащую тогу, и он понятия не имеет, кто она такая. А теперь ей придется попросить у этого прекрасного незнакомца родом из Афин уйму ламп в форме пенисов.

– Мой хозяин живет напротив трактира «Слон», – медленно говорит она и, уловив на его лице проблеск понимания, продолжает: – В этой стране меня зовут Амара. Когда-то я поклонялась Афине Палладе, но с тех пор, как меня привезли сюда, почитаю Венеру. У меня нет выбора. Этой богине служит мой хозяин.

– Амара. – Незнакомец прерывает ее, положив руку на ее ладонь. – Я понимаю. Ни у кого из нас здесь нет выбора.

Они смотрят друг другу в глаза. Наконец он отстраняется, словно только сейчас осознав, что решился к ней прикоснуться.

– Менандр! – окликают его сзади. – Что ты там возишься? Я только хотел… Ах, вижу-вижу, покупательница. Что ж, прошу меня простить. – Появившийся в дверях гончар Рустик со смутным узнаванием щурится на Амару.

Она отвечает на его взгляд, вспоминая, как видела его голую, подпрыгивающую вверх-вниз жирную задницу из-за приоткрытой занавески. Это один из постоянных клиентов Виктории.

– Ну-ну. – Припомнив, что встречал Амару в лупанарии, гончар хмыкает и поворачивается к Менандру. – Неудивительно, что ты не слишком торопился. – Он, более не трудясь изображать почтение, облокачивается на прилавок. – Что тебе угодно, юная волчица?

Щеки Амары горят от стыда.

– Мне нужны четыре терракотовые лампы в форме… – она сконфуженно умолкает, – в форме Приапа.

Рустик усмехается, наслаждаясь ее унижением. Амару охватывает гнев.

– Итого четыре члена, – громко, с вызовом добавляет она.

Позади нее раздается фырканье. Обернувшись, она сталкивается взглядом с Менандром. Он что, насмехается над ней? При виде ее лица у него мгновенно пропадает охота смеяться.

– Прошу прощения, я не хотел…

Не удостоив раба ответом, она стремительно проносится мимо него к прилавку.

– Мой хозяин не любит, когда его заставляют ждать, – холодно говорит она Рустику, как если бы ее послал сам император, а не жалкий провинциальный сутенер.

– Разумеется, – отвечает Рустик и повелительно щелкает пальцами. Менандр кидается к одной из угловых полок, где стоят фаллические лампы.

Пока он заворачивает светильники в куски ветоши, чтобы девушке было удобней их нести, она, бледная от ярости, не произносит ни слова. Он отчаянно пытается поймать ее взгляд, но Амара не желает смотреть на него, даже когда он протягивает ей сверток. Рустик едва сдерживает смех.

– Не беда, – театральным шепотом обращается он к своему рабу. – Ты всегда можешь подкопить деньжат и пообщаться с этой благородной дамой поближе.

Амара вручает гончару деньги Крессы и, не поблагодарив, вылетает вон из лавки. Она быстро шагает прочь, прижимая лампы к груди. От ненависти к себе ей трудно дышать. Как она могла поддаться обаянию Менандра! Разве может она, волчица, заинтересовать его чем-то, помимо своего тела? Она ничем не лучше Бероники. Жизнь в лупанарии тяжела и без того, чтобы выставлять себя на посмешище.

Глава 5

Бери свою рабыню, когда хочешь: это твое право.

Помпейское граффити

Когда она возвращается, на дверях, выпятив цыплячью грудь и широко расставив ноги, стоит издалека узнаваемый Парис. Необыкновенно худосочный, в роли стража он смотрится неубедительно, а потому его редко ставят на входе. Он выглядит на много лет моложе своего возраста и изо всех сил старается отрастить бороду, надеясь, что уж тогда-то Феликс наконец освободит его от обязанностей проститута. Единственный человек на свете, который любит Париса, это его мать Фабия, а он так жесток к ней, что у Амары ноет сердце.

– Тебя вызывает Феликс, – объявляет он при виде нее.

– Он не сказал зачем?

Парис пожимает плечами, пытаясь подражать небрежному равнодушию Трасо, но в результате больше напоминает наглого подростка.

Амара торопливо входит в лупанарий.

– Меня требует Феликс, – говорит она, отдавая Виктории сверток с лампами прежде, чем та успевает ее поприветствовать. – Я еще даже не принимала ванну. Феликс это ненавидит. Он придет в ярость!

– Можешь позаимствовать мою розовую воду. – Кивнув в сторону своей кубикулы, Виктория начинает разворачивать лампы. – Бери, не стесняйся. И постарайся не волноваться. В это время суток он почти никогда не требует полного обслуживания.

Найдя в кубикуле Виктории нужный флакон, Амара наносит на шею несколько капель розовых духов. Зная, что Виктория получает различные эликсиры в подарок от одного из клиентов, она не хочет брать слишком много. При мысли, что придется снова подняться по лестнице и встретиться с Феликсом, ее охватывает тошнота. Впервые попав в Помпеи, она не могла понять, зачем хозяин вообще спит со своими женщинами. Казалось, он никогда не испытывал страсти, не говоря уже о нежности. Через несколько недель ей все стало ясно. Все они трепетали перед ним, одинаково боясь его вызовов и невнимания. Как и прочие поступки Феликса, секс был для него демонстрацией власти.

В кубикулу входит Виктория и принимается щипать ей щеки, чтобы придать им румянца, и приглаживать ей волосы.

– Что, если он вызвал меня не за этим? – спрашивает Амара. – Вдруг он на меня злится?

– Все будет хорошо, – отвечает Виктория. – Обещаю. Просто не заставляй его ждать.

Парис впускает ее с улицы, достав ключ из плаща.

– Ступай прямиком к нему в кабинет, – произносит он, распахнув дверь, и тут же удаляется, как если бы, остановившись с ней поговорить, он бы взвалил непосильный груз на свои и без того уставшие плечи.

Оставшись на лестничной площадке в одиночестве, Амара удивляется, что ее не послали в спальню. Тщетно гадая, что на уме у Феликса, она поднимается по лестнице и крадучись достигает конца коридора. У порога она замирает, тихонько стучит и опасливо открывает дверь. К своему изумлению, она обнаруживает, что Феликс не один, и уже собирается шагнуть назад, когда он поднимает руку и жестом приказывает ей остаться. Его клиент оборачивается и болезненно морщится, увидев, что за ним наблюдает проститутка.

– Если я не вовремя… – начинает он.

– Пожалуйста, продолжай, – отвечает Феликс, ничем не объясняя присутствие одной из своих женщин.

Амара неслышно входит в комнату.

– Итак, ты объяснял, почему хочешь взять вторую ссуду, не расплатившись по первой.

– Взамен я могу предложить вот это, – говорит мужчина, доставая пару сережек. – Они принадлежат моей теще. Чистое серебро, изготовлены в Геркулануме.

Феликс принимает из его рук серьги и, быстро оглядев их, бросает на стол.

– Это покроет предыдущий долг. А что насчет новой ссуды?

– Их стоимость намного превосходит мой долг! – возражает мужчина. – Они должны покрыть не меньше половины следующей ссуды!

– Они покрывают предыдущий долг, но не проценты.

– Феликс, пожалуйста, – понизив голос, говорит мужчина. – Прошу тебя, будь благоразумен. Я достану тебе еще денег, как только придет товар. Просто дай мне немного времени. Ты же знаешь, я тебя не подведу.

Феликс вздыхает, будто разочарованный отец.

– Целер, мы с тобой столько лет ведем дела, а ты продолжаешь держать меня за дурака. – Он показывает на серьги. – Полагаю, Сальвия захочет получить их обратно?

Целер молчит.

– Надо думать, родители твоей жены будут страшно потрясены, если мои люди без приглашения заявятся в их лавку тканей и соберут твой долг шелками?

– Феликс, пожалуйста, нельзя же так, ты же знаешь, что я…

– Я готов дать тебе десять денариев, – говорит Феликс. – До тех пор, пока не поступит товар. Затем, если ты не просрочишь другие платежи, можно будет обсудить и вторую ссуду.

– Но эта сумма не покроет стоимость сережек!

– Вот это… – произносит Феликс, помахивая перед ним серьгами, – я приму в счет первого долга. Я предлагаю тебе десять денариев исключительно из щедрости. Бери их или уходи ни с чем.

Целер под скучающим взглядом Феликса подписывает новый договор, нацарапав на воске свое имя. Феликс складывает таблички и достает из ящика стола деньги. Целер чуть слышно благодарит его. Когда он проходит мимо Амары, девушка видит, что его лицо пылает от унижения.

Феликс и Амара остаются наедине. Несколько минут хозяин, будто забыв о ее присутствии, читает и убирает договор с Целером. Ей хватает ума держать рот на замке.

– Вчера я спрашивал, что случилось в термах, – сказал он, наконец подняв глаза. – Я не обращался к тебе за советом. Почему ты решила, что я в нем нуждаюсь?

Хозяин говорил с ней тем же тоном, что и с Целером. Его лицо непроницаемо.

– Должно быть, я неправильно истолковала твое желание, – ответила она.

– Вздор. – Он отвергает ее ложь взмахом руки. – А потом ты порекомендовала мне пойти на сделку с Вибо, которого ненавидит каждая шлюха в Помпеях. Почему?

– Только с помощью Вибо можно попасть в частные термы, – говорит Амара, в свою очередь пытаясь сохранить бесстрастное лицо. – Мы там сможем больше заработать. Мужчины там куда богаче.

– По-твоему, у толстосумов концы вкуснее? – ухмыляется Феликс.

Она понимает, что ни в коем случае нельзя реагировать на его насмешки.

– Что за самоотверженная шлюха! Что-то не верится, что ты стараешься меня обогатить. – Он бросает взгляд на лежащие на столе серебряные серьги. – Ты же не надеешься, что тебе перепадет прибавка? Ты не так умна, как кажешься, если воображаешь, будто я собираюсь делиться прибылью. – Феликс заговорщицки манит ее к себе. – Рассказывай, в чем дело?

– Я не знаю, – настороженно отвечает Амара.

– Выкладывай, – требует Феликс. – Я не рассержусь. Я спрашиваю из любопытства. Говори же.

Амара ломает руки, по-прежнему не зная, что сказать. Раньше они никогда не вели подобных разговоров. Бывает, что во время их встреч Феликс вообще не произносит ни слова, разве что напоследок, когда считает нужным сообщить ей, что в постели она никуда не годится и он понятия не имеет, с какой стати мужчины вообще платят за ее услуги. Как бы она ни ненавидела хозяина, ему все равно удается ранить ее своим презрением. Ей больно, когда он прикасается к ней как к пустому месту. А сейчас он смотрит ей в глаза так, словно ему интересно услышать, что она ответит, как будто ее мнение имеет какое-то значение.

Чутье подсказывает Амаре, что это уловка, но она всей душой желает ему поверить. Возможно, ей удастся до него достучаться.

– Почему ты купил меня? – спрашивает она. – Меня продавали как конкубину[7]7
  Конкубина – в Древнем Риме незамужняя женщина низшего сословия, находившаяся в сожительстве с мужчиной. Прим. ред.


[Закрыть]. Я образована, я играю на лире. Я знаю, что из-за этого обошлась тебе дороже. Если мои способности были тебе не нужны, то почему? Зачем ты инвестировал в меня, а теперь вынуждаешь остаток дней вкалывать в кубикулах? – Вспомнив самоуверенную осанку Галлия, собирающего с клиентов плату у порога, она выпрямляется во весь рост. – Я заработаю тебе гораздо больше денег, если ты позволишь.

Воцаряется невыносимо долгая тишина. Амара с трепетом ожидает ответа. Страх, который она пыталась подавить, растет в ней, словно гриб после дождя.

– Почему я тебя купил? – Феликс по-свойски ставит локти на стол и кладет подбородок на ладони, словно разговаривая с ровней. – Уж явно не за твои чудесные сиськи. Давай начистоту, мы оба видали и получше. И красота твоя меня тоже не сразила. – Он смеривает ее взглядом и выдерживает паузу, чтобы она хорошенько переварила его слова. – Ты была ненамного привлекательней других голых девиц, выстроившихся рядком. До Дидоны тебе далеко. – Феликс заглядывает ей в глаза. – Но, увидев тебя, я уже не мог отвести глаз. Тебя продавали как обыкновенную шлюху, а ты держалась будто богиня Диана. Казалось, ты в любой миг можешь отдать команду своим охотничьим псам разорвать каждого, кто посмел увидеть тебя обнаженной.

Феликс встает из-за стола. Амара наблюдает за его приближением и заставляет себя оставаться неподвижной, вопреки сильнейшему побуждению отступить. Остановившись в шаге от нее, он легко касается ее шеи.

– Будь твоя воля, ты бы разорвала их всех на куски, правда? – Феликс усиливает хватку, сжимая ей глотку. – Может, ты и меня разорвать хочешь?

Амара начинает задыхаться, перед глазами плывут темные пятна. Она в панике вцепляется в его ладони, пытаясь оторвать их от своего горла. Он отпускает ее, и она падает на стол, хватая ртом воздух.

– Знаешь, что бывает с людьми, которые меня предают, Амара?

Не в силах говорить, она кивает.

– Умница. Это не помешало тебе стравливать меня с Симо.

К Амаре медленно возвращается дыхание, но она не смеет разогнуть спину и остается лежать на столе, стараясь отползти как можно дальше от него.

– Ты не богиня Диана. – Феликс обходит вокруг нее. – Или, если угодно, не Артемида, как вы, греки, ее зовете. – Он растягивает иностранные слова, передразнивая ее акцент. – Porna eis. Ты обыкновенная шлюха. Сколько бы ты ни бренчала на лире. – Он толкает Амару на пол, заставляя ее преклонить колени. – Я твой хозяин. И не смей воображать, будто ты умнее меня.

Стоящий в женских термах пар не может скрыть ее слез. Амаре хочется нырнуть под воду, чтобы та поглотила ее и ей никогда не пришлось бы подниматься на поверхность. Она стоит возле большой общей ванны, обливаясь потом от жары. Виктория нежно вытирает лицо Амары и брызгает на ее щеки прохладной водой, набранной в сложенные ковшиком ладони.

– Нельзя каждый раз принимать все так близко к сердцу, – говорит она, дотрагиваясь мягкими пальцами до кожи Амары. – Это просто секс. Это не ты, а просто твое тело. Ты сильная, я знаю.

Шумные, тесные женские термы не могут сравниться роскошью убранства с термами Вибо, но даже без огромного теплого бассейна для омовений здесь намного спокойней. Мужчинам вход сюда запрещен – даже Феликсу.

– Не каждый раз. С Феликсом все по-другому, – отвечает Амара. – Дело не только в том, что он со мной делает, хотя мучительно и это. Но от его слов еще тяжелее. Как ему удалось так хорошо изучить наши уязвимые места?

Виктория брызгает водой себе на шею и руки.

– Ты права, с Феликсом все по-другому.

Ее потесняет пара матрон, чьи рабыни несут за ними их личные лохани. Матроны устраиваются неподалеку, стараясь не смотреть в их сторону. Они видели, как Виктория и Амара обтирали друг друга, и поняли, что девушки слишком бедны, чтобы заплатить прислужницам.

– Может, вы и богаты, – тихонько, чтобы женщины не услышали, шепчет Виктория, – но задницы у вас дряблые.

Амара не смеется. Она бы не задумываясь променяла свою красоту на богатство.

– Я понимаю, о чем ты, – продолжает Виктория. – Феликс умеет ударить по больному. Он всех достает. Ты не одна такая.

– Я думала, он меня убьет.

– Что ты, Феликс никогда бы на такое не решился! – запальчиво возражает Виктория. – Подумай, сколько денег он бы потерял! – Она разглядывает бледные синяки на шее Амары. – Обычно он не оставляет следов. Наверное, ты его не на шутку разозлила.

– Да его все злит! – говорит Амара. – На него даже взглянуть нельзя, чтобы он не взбесился. Он невыносим.

– Вчера ты и правда без умолку его поучала. Он это ненавидит.

– Я дала ему хороший совет, – возразила Амара. – На что тут злиться?

– Душенька, – отвечает Виктория, – Феликсу не нужны советы от его шлюх.

– Он сказал мне, что я даже… – Амара запинается от стыда, – он сказал, что я не умею его ублажать. Что мне стоило бы поучиться у тебя, потому что ты знаешь, что делаешь.

– Так и сказал? – с заметным удовольствием переспрашивает Виктория.

– Он сказал, что ты единственная, кто по-настоящему знает, что делает, – повторяет Амара.

Феликс также говорил, что Виктория и вполовину не так красива, как Амара, но в десять раз лучше знает свое дело, однако эти его слова она оставляет при себе.

– Думаю, с тобой он действительно получает удовольствие. Он этого не говорил, но у меня сложилось такое впечатление.

– Еще бы, – отвечает Виктория. – Я выкладываюсь в полную силу. Я не имею в виду, что ты не стараешься, – быстро добавляет она.

Амара и представить не могла, что похвалы Феликса настолько обрадуют Викторию. Амару угнетает мысль о том, какой властью он обладает. Еще две матроны в сопровождении девочки-подростка подходят к ванне и останавливаются возле них, громко обсуждая выборы, в которых принимает участие один из их мужей. Девочке – должно быть, дочери – скучно и заметно неловко. Она застенчиво поглядывает на двух прекрасных волчиц, очевидно, не подозревая, кто они такие.

– Кажется, с техническими советами лучше повременить до дома, – замечает Виктория. – Но не стоит слишком расстраиваться. Может, сегодня он и рассердился, но со временем он зауважает тебя за то, что ты не трусиха. Ему нравятся строптивицы. – Она краснеет и на мгновение выглядит такой же застенчивой, как и юная девочка рядом с ними. – Он говорил мне, что именно поэтому я его любимая шлюха. – Последние слова она произносит чуть слышно, у самого уха Амары, чтобы не услышали их соседки.

Амаре внезапно становится душно в этом натопленном, переполненном помещении. Она отходит от ванны. Виктория следует за ней.

– Я бы хотела стать его любимицей только для того, – говорит Амара, оглядываясь через плечо, – чтобы внезапно ударить его ножом в сердце.

Виктория смеется, решив, что подруга шутит.

Глава 6

Если хотите потрахаться, ищите Аттику; она стоит шестнадцать ассов.

Граффити рядом с помпейскими Морскими воротами

Солнце стоит высоко в ясном зимнем небе. Даже не согревая, его ослепительное сияние поднимает настроение. Амара наслаждается чувством собственной чистоты и отчасти даже заботой, с которой Фабия укладывает ее волосы в безупречную прическу. У старухи проворные и нежные пальцы. В другой жизни она могла бы быть умелой служанкой какой-нибудь высокородной хозяйки. Амара пытается выбросить из памяти испытанную утром боль. «Скоро унижение побледнеет, словно синяки», – убеждает она себя.

Обсудив лучшие места для охоты, девушки останавливаются на гавани. Там всегда полно клиентов, да и прогуляться на солнышке – одно удовольствие. Кресса изъявляет готовность остаться в лупанарии.

– Фабия составит мне компанию, – говорит она, отмахиваясь от благодарностей подруг. – Здорово будет немного побездельничать вместе.

Фабия, изголодавшаяся по человеческому теплу не меньше, чем по пище, от души радуется ее любезности. Амара понимает, что Крессе предстоит весь день просидеть в темноте, тоскливо выслушивая бесконечные рассказы о детстве злосчастного Париса.

– Кресса такая добрая, – замечает Амара, когда они выходят на улицу. – Она рождена быть матерью.

– Никогда так не говори! – в ужасе восклицает Бероника.

– Почему это?

– Крессе уже довелось побывать матерью, – отвечает Виктория, поскорее увлекая их прочь от лупанария. – У нее был маленький сын. Феликс продал малыша, когда тому было три года. – Амара и Дидона ахают, и Виктория мрачно кивает. – Удивительно, что он не сделал этого раньше; уж лучше бы избавился от младенца сразу после его рождения, пока она не успела к нему привязаться.

– Какой кошмар! – ужасается Дидона. – Бедная Кресса.

– Его звали Космус, – говорит Виктория. – Милый был малыш. Фабия приглядывала за ним, пока мы работали. Кресса его обожала. Я думала, она умрет, когда Трасо отнял у нее мальчика. Она так кричала, что Феликсу пришлось закрыть ее наверху. Она провела взаперти много дней. А с тех пор как спустилась, никогда больше не упоминала о Космусе.

– Наверное, ей слишком больно его обсуждать, – предположила Бероника.

Вспоминая, как Кресса спасла ее от игрока в кости и с какой добротой и терпением она обращается с Фабией, Амара поражается, сколько сострадания осталось в сердце ее подруги после потери ребенка.

– Но она всегда такая чуткая, – замечает Амара. – Ни за что бы не догадалась, что она несет такое бремя. Кто бы мог подумать.

Бероника и Виктория переглядываются.

– По-моему, она находит способы забыться, – говорит Виктория. – Ты же видела, сколько она пьет.

– Нельзя ее винить, – быстро добавляет Бероника. – Да и пьет она не так уж много.

– Вот почему под утро я всегда принимаю свои травы, – произносит Виктория. – Лучше переубивать все внутри, пока оно не прижилось.

На виа Венерия с ее широкими тротуарами они идут парами, спереди Виктория с Амарой, позади – Бероника и Дидона. Виктория меняет тему, не желая больше обсуждать несчастье Крессы. Она показывает на одежды проходящих мимо богачек, восхищаясь одними и высмеивая других. Путь до гавани короток, но затруднен из-за оживленного движения на дорогах. По мере приближения к морю воздух становится все свежее. Амара почти ощущает соленый привкус во рту.

Они останавливаются у придорожного киоска, чтобы купить свою единственную за день пищу. Виктория выбирает для всей компании хлеб, оливки, анчоусы и вяленую рыбу, жесткую от рассола. Спустившись чуть ниже по склону, девушки оказываются у воды. Здесь царит еще большая суета: купцы разгружают товар, моряки перекрикиваются, грузы скрипят, волны непрестанно бьют о каменные стены. Чуть в стороне от шумной пристани простирается полукруг колоннады. Статуи богов взирают с ее крыши на входящие корабли, а в самом центре гавани из воды поднимается огромная каменная колонна. На ее вершине, глядя на бескрайнюю синеву, стоит покровительница города, обнаженная Венера Помпейская.

Волчицы устраиваются на солнечном участке колоннады, свешивают ноги с края и быстро расправляются с едой, отгоняя кружащих над их головами чаек. Виктория следит взглядом за группой галерных рабов, вышедших на пристань, чтобы немного передохнуть. Рабы стоят ссутулившись и щурятся от солнца.

– Что за жалкая жизнь у этих бедняг. – Виктория потягивается, опираясь ладонями на теплый камень и подставив лицо солнечным лучам. – Во всех Помпеях сейчас не сыскать никого удачливее нас. Столько времени на развлечения, пока кто-то другой гнет спину, таская тяжелые грузы! – Она подтягивает ноги на колоннаду. – А ведь я вообще не должна была выжить. Вы знали, что в младенчестве меня бросили умирать на помойке, среди дерьма и рыбьих потрохов? Но вот я здесь. Вот они мы все!

– Вот они мы, – повторяет Амара. – Четыре нищие шлюхи, отсасывающие придуркам за хлеб и оливки. Вот это жизнь.

Виктория смеется.

– Сколько горечи! До сих пор бесишься из-за Феликса? – спрашивает она. – Сто лет уже прошло.

– Не только из-за него, – отвечает Амара, наблюдая, как в гавань входит один из крупных торговых кораблей. Ей вспоминается ее собственное морское путешествие из Греции. Холодные ночи под звездами на палубе, битком набитой рабами. Запах рвоты, рыдания, ужас перед тем, что ожидает их, если они переживут плавание. – Твое детство началось в мусорной куче, – говорит Амара, – а у меня был дом. Я была дочерью врача. У меня была жизнь.

В Помпеях она никогда не рассказывала никому, кроме Дидоны, о своем прошлом.

– Твой отец был врачом? – удивленно переспрашивает Бероника. – Что же ты делаешь в лупанарии?

Дочь врача. В этой роли она провела первую половину своей жизни, укрытая от мира теплым коконом родительской любви.

– Он умер, – говорит Амара. Она понимает, что, если не станет продолжать, подруги с уважением отнесутся к ее молчанию, но теперь, открыв дверь прошлому, уже не хочет ее закрывать. – Несколько лет моя мать, оставшаяся в одиночестве, боролась за существование с помощью нашей семьи. Потом ее кузен, наш главный заступник, тоже умер. Мы распродали все, что у нас было. – Она обращается мыслями к родному дому, перебирает в памяти все отнятые у нее любимые вещицы. В первую очередь они лишились бесценной стеклянной статуэтки Афины. Под конец им было не на чем спать и от всего их имущества осталась лишь одна тарелка. – Отдавать меня замуж было слишком поздно. Я всегда была бесприданницей, а к тому времени мы погрязли в нищете. – Амаре не хочется рассказывать конец своей истории, но остановиться уже невозможно. Все выжидающе смотрят на нее. – Поэтому она продала меня.

Дидона огорчается. Ей, свободнорожденной, гораздо труднее представить, что такое возможно, чем Беронике и Виктории, которые прожили в рабстве всю жизнь. Рассказ Амары не вызывает у них потрясения.

– Кому она тебя продала? – спрашивает Виктория.

– Одному местному мужчине по имени Кремес. Когда-то он был отцовским пациентом. Мать думала, что из уважения к памяти моего отца он будет бережней обращаться со мной. Кремес пообещал ей, что я буду опекаемой домашней рабыней и в один прекрасный день снова обрету свободу. – Даже тогда, совсем не зная мужчин, Амара заподозрила его во лжи. Еще в детстве она замечала, как коварно посматривал на нее Кремес, поздравляя ее отца с тем, что его дочь растет такой красавицей. От его взглядов ей делалось не по себе, хоть она и сама не понимала почему. – Моя мать просила Кремеса купить и ее тоже. Он отказался. – Амаре невыносимо больше думать о матери. – Нет, я зла не только на Феликса, – говорит она. – Он не единственный мужчина, которого я ненавижу.

– Эта рыба такая соленая. – Бероника встает. – Пойду прогуляюсь к питьевому фонтанчику.

Остальные настолько поглощены историей Амары, что едва замечают ее уход.

– Само собой, Кремес сделал тебя своей конкубиной, – говорит Виктория, знающая мир не в пример лучше, чем мать Амары. – Я только не понимаю, почему он тебя продал. Ты молода и прекрасна. Не могла же ты ему так быстро наскучить.

– Его жена Ниоба ревновала. Она его заставила. – Амара предпочитает не вспоминать, что Кремес с ней даже не попрощался. Ей хотелось бы навсегда выбросить из памяти мгновение, когда она поняла, что Ниоба продала ее не как домашнюю рабыню, а как шлюху.

– Не хочу проявлять неуважение к твоей матери, – говорит Дидона, – но я ее не понимаю. Лучше уж было вместе погибнуть от голода. Честь – это самый драгоценный дар женщины. – Она смотрит на море, словно наполовину ожидая увидеть вместо бесконечной синевы cевероафриканское побережье. – Каждый день я хочу оказаться дома. Я мечтаю о нем, вижу его, слышу голоса родителей. Но это невозможно. Я обесчещена. Вернись я назад, они бы умерли от позора.

– Мои родители не верили во все эти истории про богов, – отвечает Амара и впервые ощущает отчуждение, глядя в серьезное лицо Дидона. При воспоминании о работе отца перед ее мысленным взором возникают его пациенты, как спасенные, так и унесенные болезнями. Сам отец умирал в муках, зная, что оставляет семью без кормильца. Она разделяет горе, испытываемое подругой из-за потери невинности, но не ее глубокий стыд. – Все, что у нас есть, – это жизнь, а остальное ничего не значит, – говорит она. – Ни честь и ничто иное на свете. Мать продала меня, чтобы обеспечить мое выживание.

– И ты выжила. – Виктория крепко сжимает ладонь Амары и улыбается, желая развеять уныние товарок. – И все-таки я считаю, что правота на моей стороне. По твоим словам, мужчины – чудовища, но это неправда! Хуже всех в твоей истории эта сука Ниоба. Кремес – обыкновенный дурак с членом вместо мозгов. Мужчины такие предсказуемые.

Амара смотрит на подсвеченный солнцем профиль Виктории, высоко поднявшей подбородок, и думает: «Не зря ее имя означает “победа”. Эта женщина никогда не позволит себя сломить».

– Откуда ты знаешь, что тебя нашли среди мусора? – спрашивает Дидона.

– Мне рассказали другие домашние рабы, – отвечает Виктория. – Я была единственной, у кого никогда не было матери. – Она пожимает плечами при виде потрясенного лица Дидоны. – Все не так уж плохо. Многие рабы остаются сиротами. Впрочем, как-то раз я спросила, почему у меня нет родителей, и кухарка рассказала, что однажды утром подобрала меня на помойке. Она думала, что я мертва, пока я не начала кричать, и чуть не уронила меня от испуга. – Виктория поглядывает на Амару. – Твоя мать ошибалась, думая, что домашним рабыням живется лучше, чем конкубинам. Если не веришь мне, спроси Беронику про ее первую хозяйку в Александрии.

Девушки оборачиваются на Беронику и только теперь понимают, что она до сих пор не вернулась.