Текст книги "Дом волчиц"
Автор книги: Элоди Харпер
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)
– Северус потребует вернуть все приданое, если ему придется забрать свою дочь домой. Он мне сам это сказал. – Умбрик кивает на хмурую женщину постарше, сидевшую на одном ложе с Кальпурнией. Та с яростной решимостью кромсает ножом фрукты на своей тарелке. – Моя жена души не чает в Кальпурнии. Уж теперь-то она мне все уши прожужжит. Всю ночь будет нудеть, чтобы я поговорил с Корнелием. Сто раз повторял ей, что это его только еще больше раззадоривает. Но разве женщины умеют слушать?
– Поэтому я и пришел без жены, – отзывается Фуск, обнимая Амару.
– Значит, ты остаешься? – с нескрываемой завистью спрашивает Умбрик.
– Пожалуй, что да, а ты нет? – отвечает Фуск, еще крепче сжимая Амару в объятиях. – Пожалуй, что да.
Она дарит ему счастливую улыбку, поглядывая на сидящих за его спиной Дидону, Квинта и Марка. Все трое весело смеются, являя собой воплощение любовной идиллии. Ощутив укол зависти, она напоминает себе, что Фуск может оказаться влиятельным другом, в то время как ни один из этих мальчишек не стремился стать ее постоянным покровителем.
– Вам не кажется, что пора переходить к пантомиме? – заплетающимся языком вопрошает Корнелий, перекрикивая гомон.
– Рано, рано, – кричит ему Фуск. – По-моему, у двух этих воробок[22]22
Воробка (редк.) – самка воробья. Прим. ред.
[Закрыть] есть для тебя последний подарок. – Он сжимает ладонь Амары. – Прости, дорогая, – шепчет он. – Я не удержался.
– Чего я не могу простить, так это твоего скорого ухода, – говорит Амара, поднимаясь с ложа и с притворной неохотой отпуская его руку. Когда она приближается к стоящей у фонтана Дидоне, кровь стучит у нее в висках. Весь вечер девушки почти не пили вина, чего нельзя сказать обо всех остальных, и это к лучшему. На трезвую голову вытерпеть стихи Корнелия было бы невозможно.
– Мы взяли на себя смелость положить на музыку гимн, сочиненный нашим любезным хозяином, – произносит Амара.
Не дожидаясь реакции присутствующих, она громко ударяет по струнам и принимается играть ранее исполнявшуюся мелодию, но на сей раз гораздо быстрее. Они с Дидоной быстро поют в унисон, едва не глотая слова:
О прелестная Флора,
Богиня цветов и плотских утех!
Твои ножки прелестны, носик изящен,
Лоно подобно колосьям зерна, созревшим для лущения!
Благослови весну своим прелестным кольцом!
О прелестная Флора!
Когда они доходят до последнего припева, все уже смеются до слез, но Корнелию либо плевать, либо он настолько пьян, что ничего не замечает. Гости рукоплещут, и он с улыбкой отмахивается, как бы отказываясь принять всеобщее восхищение.
– Это всего лишь безделка, – говорит он. – Впрочем, девочки очень мило спели.
– Мимисток, мимисток, мимисток! – Часть присутствующих принимаются топать ногами, нетерпеливо ожидая начала последнего выступления.
Один из гостей неуклюже встает, хватает Дидону и чуть ли не волоком тащит ее к своему ложу. Амара торопливо возвращается к Фуску.
– Очевидно, он нарочно сочинил пародию, – произносит Умбрик. – Лущение? Утехи? Это пародия.
Фуск сажает ее к себе на колени.
– Как бы там ни было, ты выглядела очаровательно, – говорит он и целует ее в губы.
Эгнаций вводит восемь мимисток. Две из них несут длинные флейты, на которых они играли во время репетиции. Амара, обмякнув в объятиях Фуска, с любопытством ждет их номера.
– Моей жене это не понравится, – бормочет Умбрик. – Она мне про них все уши прожужжит.
Флейтистки выводят пронзительную трель, и вся труппа пускается в пляс, выделывая коленца и кульбиты. Насколько можно понять, действо обыгрывает какую-то шалость Флоры, подшутившей над своими нимфами; впрочем, уследить за редкими репликами непросто. «Виктория выступила бы лучше любой из них», – думает Амара, глядя, как главная исполнительница по-лягушачьи запрыгивает в фонтан и обдает брызгами остальных мимисток. Те наивно взвизгивают от испуга. В ее памяти всплывает неприятное воспоминание о том, как Виктория танцевала с Драукой, и она безотчетно прижимается к Фуску.
– Потерпи немного, малышка, – шепчет он ей на ухо, неправильно истолковав ее порыв.
В конце выступления все восемь мимисток бросаются на шею мужчинам. Эгнаций стоит в углу, внимательно оглядывая помещение, и, если требуется, посылает к столам кого-то из сбившихся в кучку рабов. Ужин близок к завершению, но если некоторые гости уже прощаются и забирают жен, то другие не изъявляют никакого намерения уходить. Многие настолько пьяны, что рабы вынуждены выносить их на руках. Умбрик, кряхтя, встает.
– Пора вести свою старушку домой. Увидимся на следующей неделе, Фуск, – говорит он и, шатаясь, направляется к жене. Судя по лицу женщины, она не собирается ждать до дома, чтобы высказать ему свое мнение о вечере.
Возле ложа появляется Эгнаций.
– Присоединитесь к остальным? – спрашивает он Фуска.
– Ты же знаешь, я не люблю, когда за мной наблюдают. – Фуск нетвердо поднимается на ноги.
– Конечно. – Эгнаций помогает подняться Амаре, смотрящей, как Квинт препирается из-за Дидоны с гостем, умыкнувшим ее в конце их последней песни. – Не беспокойся, я о ней позабочусь, – добавляет Эгнаций, проследив за ее встревоженным взглядом.
– Спасибо за все, – говорит она, глядя ему в глаза.
Эгнаций, не менее трезвый, чем она сама, подмигивает.
– Мальчик проводит вас в место поспокойней, – произносит он, подзывая одного из рабов.
Амара, не оглядываясь, следует за незнакомым провожатым и покидает переполненную пиршественную залу вместе с Фуском. Они проходят через дышащий ночной прохладой розарий и вновь оказываются в темном доме.
Глава 18
Амара просыпается в одиночестве с непривычным ощущением солнечного света на лице. Сначала она не может понять, где находится, но вскоре ее накрывают воспоминания о прошлой ночи. Она садится в постели, прижимая простыню к груди.
Должно быть, Феликс ушел в палестру и не стал ее будить.
Амара выдыхает. За стенами лупанария шумит улица, дребезжат повозки, гомонят голоса. Похоже, она проспала до полудня.
Ночные воспоминания всплывают в ее памяти, словно череда настенных росписей. Под утро, после того как Фуск удовлетворил желание, Галлий отвел ее назад в лупанарий, освещая факелом путь. Они вернулись вдвоем – Дидона была еще занята. Она не ожидала, что Галлий поведет ее наверх, но подумала, что Феликс хочет забрать деньги, которыми могли наградить ее гости пира. Стояла глубокая ночь, и хозяин, разумеется, был уже в постели, но, к ее удивлению, не ложился спать, дожидаясь ее.
Амара чувствует, как у нее горят щеки. Она с удовольствием похвалялась перед ним ночным успехом: Эгнаций обещал пригласить их снова, а Фуск отблагодарил ее деньгами. Видя, что Феликс разделяет ее корыстную радость, она почти забыла о Драуке. Амара не сомневается, что хозяина распалило не что иное, как рассыпанные по кровати монеты, да и во время секса она подчинялась его обычным требованиям, но поздний час вызвал в ней обманчивое ощущение близости.
Даже зная, что никто ее не видит, Амара закрывает лицо ладонями от стыда. В какой момент она поняла, что он хочет, чтобы она осталась до утра? Хотелось ли ей остаться? Возможно, она сама слишком долго медлила уходить? Вспоминая свои чувства, она словно открывает дверь в самый темный закоулок своей души. Феликс крепко обнимал ее и, насколько она помнит, не размыкал объятий даже после того, как она заснула.
– Ненавижу его, – говорит она пустой комнате. – Я его ненавижу.
Она роется в воспоминаниях, выискивая каждый его жестокий поступок. Сколько раз он насиловал ее, бил!.. И Драука… Но другие образы лезут в память, будто сорняки: фиги, которыми он угостил их с Дидоной, смешливые искры в его глазах, когда она пришла к нему в палестру, радость, с которой он слушал ее рассказы о вчерашнем пире. Их сцепленные пальцы… Она снова опрокидывается на кровать, заслонив рукой глаза.
– Ненавижу его, – повторяет она.
Амара призывает другое, ложное, воспоминание, и сквозь яркие пятна и черноту перед закрытыми веками проступает видение, пробужденное к жизни голосом Феликса. «Ты держалась будто богиня Диана. Казалось, ты в любой миг отдашь команду своим охотничьим псам разорвать любого, кто посмел увидеть тебя обнаженной».
Дыхание Амары, успокоенной более знакомыми чувствами, становится ровнее. Ярость, которую она искала в собственной душе, не угасла. Феликс видел ее, видел, как она одинока и ранима, но она не позволит ему себя растерзать.
– Я тебя ненавижу, – говорит она. – Я всегда буду тебя ненавидеть.
Она сбрасывает ноги с кровати и встает на холодный деревянный пол. Ее дорогие шелковые одежды по-прежнему аккуратно сложены на стуле рядом с постелью. Это надевать нельзя; придется удовольствоваться плащом. Она разглаживает простыни ладонями, надеясь стереть все следы своего присутствия, и тихонько выходит из комнаты.
Спустившись, она застает в лупанарии одну Дидону. Услышав шаги Амары, та выбегает в коридор.
– Ты в порядке? – одновременно спрашивают они друг друга и смеются.
– Значит, ты всю ночь провела с Фуском? – с усталым видом спрашивает Дидона, прислонившись к стене. – Он показался мне очень пылким.
– Потом пришлось пойти к Феликсу, – говорит Амара, отвернувшись, чтобы надеть тогу и не смотреть в глаза подруге. – Но все обошлось. Он был доволен, что мы так много заработали. – Она меняет тему: – Лучше расскажи, что случилось с тобой! Эгнаций обещал за тобой присмотреть. Надеюсь, он сдержал слово.
– Сдержал, – говорит Дидона. – Во всяком случае, сделал все что мог. Ты не представляешь, что это за странный дом! У Корнелия в задней части сада целый лупанарий! Обстановка там куда роскошнее, чем у нас, да и картины получше. За термами скрывается коридор с кубикулами. А в лучшей комнате есть окно, выходящее в другую кубикулу. – Она корчит гримаску. – Ему нравится подглядывать.
– По-моему, он так напился, что ни на что другое был неспособен, – отвечает Амара, радуясь, что ей не пришлось ублажать никого, кроме Фуска. Он оказался скучным, но не утомительным любовником. Она снова гонит от себя воспоминание о теплых объятиях Феликса.
– Дело не только в этом, – говорит Дидона. Еще несколько месяцев назад Амаре показалось бы невероятным, что однажды подруга станет так уверенно рассуждать о мужских вкусах. – Он любит только наблюдать. Вряд ли он, даже будучи трезвым, интересуется чем-то еще.
– Скольких клиентов тебе пришлось обслужить? – спрашивает Амара. – Надеюсь, они не поскупились.
– Главным образом Квинта, – отвечает Дидона. – Того пьяного Корнелий не пустил. По-моему, ему просто хотелось посмотреть, как женщины ублажают мужчин помоложе.
– Бедная его жена… – говорит Амара, представляя, сколько натерпелась Кальпурния от такого мужа. – Слышала, как он с ней разговаривал?
– У нее есть семья, богатство, уважение других женщин, – с неожиданным ожесточением отвечает Дидона. – Не стоит так уж ее жалеть.
«Как раз об этом и мечтает сама Дидона», – думает Амара. Два из ее желаний никогда не исполнятся. Сама Амара с радостью удовольствовалась бы богатством. В конечном счете ни уважение, ни семья не спасли их с матерью в Афидне.
Из окна доносятся голоса остальных трех волчиц, и через несколько мгновений они входят в лупанарий.
– Вы не поверите! – еще с порога восклицает Бероника. – Драука мертва!
– Мертва? – с искренним удивлением переспрашивает Амара.
Жизнь, особенно жизнь рабов, недорогого стоит. Дидона, не знавшая о драке, воспринимает новость с любопытством, но без потрясения.
– Не знала, что она болела, – говорит Амара.
– Она не болела, – говорит Виктория. – Ее убили.
– Нет! – Дидона взволнованно хватает Амару за руку. Все волчицы живут в постоянном страхе перед насилием со стороны клиентов.
– Какие-то пьяницы разгромили таверну Симо во время Виналий, – рассказывает Виктория собравшимся вокруг нее девушкам. – Заодно досталось и Драуке.
– Она умерла в праздник Виналий? – спрашивает Дидона.
– Нет, пару дней назад, – встревает Кресса. – Но ее сильно избили. Мы сегодня встретили в термах Марию. Она считает, что Драуку убил Симо, хотя тот все отрицает. Ему было невыносимо смотреть на ее лицо. Оно было зверски… – Она умолкает на полуслове.
– Она потеряла глаз, – говорит Виктория. – Какой-то ублюдок выколол ей глаз.
Амаре понятен гнев подруги. Виктория недолюбливала Драуку, даже ненавидела ее, но Драука была одной из них. То, что мужчина оценил ее жизнь так дешево, больно задевает их всех.
– Пожалуй, будь на ее месте кто-то из нас, Феликс бы поступил бы так же, как Симо, – говорит она.
– Почему ты вечно приплетаешь всюду Феликса? – взрывается Виктория. – Драуку убил Симо, и Феликс тут ни при чем! Когда ты наконец угомонишься?
В глазах Виктории стоят слезы. Она проводит трясущимися от волнения руками по волосам.
«Она знает, что это правда», – думает Амара.
– Почему бы нам не прогуляться? – предлагает Кресса, вставая между ними. – Амара, пойдем со мной.
Амара в смятении следует за подругой. Девушки покидают лупанарий и проходят мимо собравшейся у фонтана толпы. На сердце у Амары так тяжело, что она словно тащит за собой переполненное ведро.
– Куда мы идем? – наконец спрашивает она, когда они переходят виа Венерия. Стоит невыносимая духота, и послеполуденное солнце почти побелело от зноя. Они идут по тенистой стороне улицы, прижимаясь к стенам домов.
– Не знаю, – отвечает Кресса. – Хочешь, в трактир заглянем? Я бы не отказалась выпить.
– Рядом с театром есть закусочная, – замечает Амара. – Я знакома с ее хозяйкой.
– Ладно, – говорит Кресса и сжимает ладонь Амары. – Не принимай размолвку с Викторией близко к сердцу. Она просто расстроена.
– Она расстроена, потому что знает, что это правда. Феликсу насрать на всех нас!
Какая-то почтенная матрона отшатывается с их пути, неодобрительно цокнув языком. Внезапно Амара живо представляет, как столкнулась бы на тротуаре с собственной матерью. Что бы она подумала, увидев, что ее дочь ругается, будто уличная шлюха? «Я и есть уличная шлюха», – думает Амара. Сама мысль об этом кажется нелепой до смешного.
– Разве ты не можешь ее пожалеть? – говорит Кресса. – Сама понимаешь, почему ее это так зацепило.
– Пожалуй, – с сомнением отвечает Амара. Почему это гнев Виктории достоин большего сострадания, чем чувства остальных? Ее вдруг пронзает укол тревоги, и она опирается рукой о стену, чтобы не упасть. Что, если Виктория догадалась, с чьей подачи разнесли таверну Симо, и винит в случившемся Амару? «Ты же сама предложила разгромить его таверну». Они обе были с Феликсом, когда Амара намекнула, что Симо должен заплатить за оскорбление, нанесенное им в термах. Запомнила ли Виктория ее слова?
– Она скоро об этом забудет, – произносит Кресса, неверно истолковав напряженное выражение ее лица. – Давай просто выпьем. Тебе сразу полегчает.
В сравнении с забегаловкой Марцеллы «Воробей» кажется роскошным заведением. В ее закусочной, расположенной в тесном переулке с расчетом на посетителей театра, хватает места, лишь чтобы стоя выпить флягу вина или взять навынос один из жирных пирогов, жарящихся позади прилавка. Крессе, похоже, все равно. Она облокачивается на прилавок.
– Стаканчик самого дешевого вина.
– Хозяйки нет? – спрашивает Амара у краснощекой, мокрой от пота рабыни-подавальщицы, изнемогающей от жара печи за спиной.
– Будет через минуту, – отвечает девушка. – Чего подать?
– Я подожду возвращения Марцеллы.
Девушка пожимает плечами и наливает Крессе вина, стараясь не плеснуть ни одной лишней капли.
– Желудиная плюска да и только, – возмущается Кресса, показывая флягу Амаре. Она делает глоток и недовольно морщится. – Таким пойлом мула свалить можно. – Она залпом допивает вино и подталкивает фляжку к девушке. – Еще. – Та наливает ей снова, и, к облегчению Амары, на сей раз Кресса не опустошает флягу одним махом. – Ты знала, что у Драуки есть маленькая дочь?
– Нет, – с упавшим сердцем говорит Амара.
– Симо оставил ее у себя. Сейчас ей лет пять, и днем она работает на подхвате в таверне.
Амара знает, что Кресса никогда не говорит о сыне, которого лишилась, но молчать о нем, не признавая тяжесть ее страданий, кажется еще худшим злом.
– Мне жаль, что…
– Не надо, – перебивает Кресса. – Не говори ничего. Я просто не могу.
Они сидят в молчании.
Амара беспокойно ерзает на сиденье. Кресса заслоняет глаза ладонью, словно бы защищаясь от солнца, но в действительности желая скрыть горе. Исходящие жаром пироги и палящее солнце превращают закусочную в пекло. Амара не находит себе места от волнения. Она дожидается встречи со своей должницей, но до сих пор понятия не имеет, как убедить ее расплатиться, и знает лишь одно: необходимо во что бы то ни стало это сделать.
Из-за угла появляется Марцелла. Амара бросается вперед и преграждает ей путь, не давая сбежать.
– А вот и ты! – восклицает она. – Ну и денек! Сумасшедшая жара, правда? – Она обводит рукой закусочную. – Геллий по-прежнему бросает все на тебя?
– Чего ты хочешь? – спрашивает Марцелла, поглядывая на свою рабыню и прекрасно понимая, зачем пришла Амара.
– Просто зашла тебя проведать. Поверить не могу, что Геллия нет на месте! Как обычно, вся работа на тебе. – Марцелла пятится, но Амара подступает все ближе. Она сочувственно понижает голос, полагаясь на сведения, почерпнутые из подслушанного в термах разговора. – Он вообще знает, что тут происходит? Готова поспорить, исчезни половина припасов, он бы и не заметил!
– Последи за закусочной, – говорит Марцелла рабыне за прилавком. – Я только поговорю с… моей подругой.
– Ты не будешь пить? – удивленно спрашивает покинутая Кресса.
– Через минутку. – Амара улыбается и, проходя мимо, сжимает плечо Крессы.
Она вслед за Марцеллой поднимается по приставной лесенке в комнаты над заведением. В крошечной душной каморке еще жарче, и Амара паникует едва ли не больше самой Марцеллы.
– Ты должна отдать долг, – резким от тревоги голосом говорит она.
– Нет, это ты должна оставить меня в покое, – шипит Марцелла в ответ. – Я не могу и дальше залезать в выручку. Либо берите меньше, либо дайте мне больше времени! Твой хозяин должен меня понять. Эти проценты непомерны.
– Значит, не надо было подписывать договор.
Амара оглядывает комнату. Здесь нет совершенно ничего ценного, по крайней мере на виду. Интересно, откуда взялись янтарные бусы. Возможно, семья сестер переживает не лучшие времена, как когда-то они с матерью. Благосостояние всегда балансирует на острие ножа.
– Тогда оставьте себе бусы, – надломленным голосом говорит Марцелла. – Я не могу расплатиться быстрее.
– Бусы не покрывают проценты.
Марцелла смотрит на нее, на миг онемев от потрясения.
– Ты шутишь!
Пол дышит жаром, и с Амары льется пот. Ее тошнит от запаха пирогов и удушающего чувства вины. Она вспоминает Драуку. Страшно подумать, что Феликс может сделать со стоящей перед ней женщиной. Она не может уйти без денег.
– Как насчет кольца? – спрашивает она, показывая на перстень с камеей, который Марцелла безотчетно крутит на пальце.
Марцелла по-детски прячет руку за спину.
– Нет.
– Ты можешь положить конец платежам. Мы сегодня же спишем всю ссуду.
– Оно принадлежало моей матери. Она умерла. Я не могу его отдать.
Марцелла, одиноко стоящая в убогом жилище, которое делит с пьяницей-мужем, кажется трогательно хрупкой. Феликс с легкостью разгромит ее дом, превратив его в груду обломков.
– В дымных маленьких закусочных легко возникают пожары, – говорит Амара. – Будь поосторожней с печью. – Она выдерживает угрожающую паузу и протягивает раскрытую ладонь. – Дай мне кольцо. Если не дашь, я не смогу тебя защитить.
Никто еще не смотрел на нее с большей ненавистью, чем Марцелла. Женщина в последний раз вертит перстень на распухшем от жары пальце. Она медленно, с трудом стягивает его с себя, словно борясь с собственной плотью. Наконец она бросает кольцо на ладонь Амары.
– Никогда сюда не возвращайся.
– Поверь, – говорит Амара, – я только что оказала тебе услугу.
Она понимает, что это правда, ведь Марцелла могла лишиться куда большего, чем кольцо, и все-таки собственные слова кажутся ей чужими. Она понимает, что заговорила в точности как Феликс.
Глава 19
– Таких ужасных стихов я еще не слышал! – Приск покатывается от хохота над историей о том, как волчицы пели сочиненный Корнелием гимн Флоре.
Дидона и Амара тоже смеются, а Сальвий качает головой.
– Если бы я знал, какие слова вы положите на эту прекрасную мелодию, я никогда бы вас ей не научил, – мрачно говорит он, но его глаза улыбаются.
Сегодня ночью девушки должны расплатиться за уроки музыки, но они чувствуют себя как на празднике. В маленькой столовой Сальвия мерцают свечи, и в открытые окна веет вечерней прохладой. Этот ужин уступает в великолепии посещенным ими пирам – Сальвий потчует их рагу из фасоли и небольшими кусочками жареной голубятины, – но Амара впервые с тех пор, как покинула отцовский дом, ощущает себя почти в кругу семьи. Она подозревает, что то же самое чувствует и Дидона.
Сальвий подливает всем вина и протягивает пустой кувшин своему рабу. Маленький мальчик выскальзывает за дверь, чтобы снова его наполнить.
– Итак, когда ваше следующее выступление?
– В последнюю ночь Флоралий! – отвечает Дидона. – Только на сей раз мы будем исполнять Овидия. Эгнаций дал нам выучить кое-какие стихи.
– Придется подобрать для вас более подходящие мелодии, – говорит Сальвий. – Приск, может, ты что-нибудь подскажешь?
– Я бы посоветовал свою любимую песню, которую когда-то играл твой отец.
– Значит, вы двое знакомы с самого детства? – спрашивает Амара, макая в рагу ломоть хлеба.
– У наших отцов было общее дело, – говорит Приск. – Да и у нас тоже, еще десяток лет назад. Скажу без ложной скромности, среди наших работ – одни из лучших фресок в Помпеях. Мои художники перекрасили половину форума после великого землетрясения. Другую половину красили люди моего тестя. – Он показывает на Сальвия. – Это было после того, как его жена уговорила его бросить нас ради обработки металла. – Коротко взглянув друг на друга, мужчины отводят глаза. – Мир ее праху.
Амару не удивляет, что их учитель музыки – вдовец. Странно думать скорее о том, что Приска дома ждет жена. Несомненно, именно поэтому ужин проходит в доме Сальвия. На мгновение тень отсутствующей женщины омрачает их уютную трапезу. Девушкам становится непросто притворяться, что это обыкновенное дружеское сборище.
– А вы как попали в Помпеи? – спрашивает Сальвий.
– О, это не слишком веселая история, – отвечает Амара.
– Вы ведь не родились рабынями, правда? – осведомляется он. Амара спрашивает себя, как он угадал, но потом вспоминает слова Фабии: «Ты до сих пор ведешь себя так, будто ты что-то значишь». Незачем снова задавать тот же вопрос. – Вы слишком образованны, – продолжает Сальвий. – Простите. Разумеется, нынешний образ жизни для вас мучителен.
Какие бы добрые побуждения им ни руководили, Амара предпочла бы, чтобы он об этом не упоминал. Она чувствует, как напрягается сидящая рядом Дидона. Неужели он не понимает, что иногда единственным спасением является забвение?
– Кроме того, ты чересчур скромна, – обращается Приск к Дидоне, проведя подчеркнутое различие между двумя девушками. Амара хмыкает. – Прости. – Он поворачивается к ней. – Не хотел тебя обидеть.
– Я не обиделась, – говорит Амара. – Как бы там ни было, ты прав. Раньше я была конкубиной. А она нет.
«Но это не значит, что я ненавижу свою участь меньше нее», – мысленно добавляет она.
– Простите. Зря я об этом заговорил, – вмешивается Сальвий, почувствовав перемену настроения.
– Может, споем? – неестественно бодрым, беспокойным голосом спрашивает Дидона.
Амара понимает, что подруга лишь делает хорошую мину при плохой игре. «Что ж, она учится защищаться, – думает она. – По крайней мере, это лучше, чем слезы».
– Было бы чудесно! – подхватывает Приск.
Сальвий берет лежащую на крышке сундука флейту, которую, очевидно, нарочно положил туда перед их совместным ужином.
– Начнем с нашей старой любимицы? – Он, не дожидаясь ответа, начинает играть песню о пастухе и его возлюбленной.
Все начинают петь и уже после первого куплета забывают о неловкости и грусти. Глядя на полное радости лицо Дидоны, Амара понимает, что любит ее больше всех на свете. По ее телу разливается тепло. У нее никогда еще не было такой близкой подруги. Дидона освещает ее сумрачную жизнь своим светом.
Одна песня сменяется другой, девушки учатся у Сальвия новым мелодиям и исполняют для мужчин положенный на музыку миф о Крокусе и Смилакс. Благодаря приподнятому настроению они поют еще лучше, чем на пиру у Корнелия. Амара чувствует, что у нее горят щеки. Сегодня ей не приходится ограничивать себя в вине, и ее бросает в жар. Так вот какой могла быть ее жизнь, будь она свободной помпеянкой!
Мальчик-раб клюет носом в углу, и ночное небо уже озаряется звездами, когда Приск наконец говорит:
– Мне скоро пора будет идти.
Наступает короткое молчание, и мужчины переглядываются в знак какой-то предварительной договоренности.
Приск обращается к Дидоне.
– Не окажешь ли мне честь… Не будешь ли ты так добра, чтобы ненадолго ко мне присоединиться?
«Он по крайней мере из приличия делает вид, что у нее есть выбор», – думает Амара.
– Конечно, – говорит Дидона, беря его за руку. Он уводит ее из комнаты, оставив Сальвия и Амару за столом вдвоем.
– Хочешь еще вина?
Она понимает, что Сальвий нервничает.
– Разве что за компанию с тобой.
Он наполняет им бокалы.
– У меня два года не было женщины. С тех пор, как умерла моя жена. – Он умолкает. Амара тоже молчит, понимая, что он не ждет ответа, а лишь пытается подобрать подходящие слова. – Сабина любила музыку, – произносит он. – Ты немного напоминаешь мне ее.
– Мне очень жаль. Ужасно терять любимых.
Сальвий отмахивается, как бы умаляя собственное горе.
– Уверен, тебе тоже случалось терять близких. – Она уклончиво кивает, не желая говорить о родителях и Афидне. Он допивает вино и встает. – Ну что ж.
Амара отставляет свой нетронутый бокал и поднимается на ноги. Когда они проходят мимо, мальчик-раб резко просыпается и устало встает, чтобы убрать со стола.
Сальвий берет с собой свечу, чтобы осветить путь в свою спальню. В узком коридоре темно, и она осторожно выбирает дорогу. Он распахивает дверь. После ярко освещенной столовой комната кажется сумрачной, но вскоре глаза Амары привыкают к темноте, и она видит разложенные на кровати женские одежды. Ей нет надобности спрашивать, кому они принадлежат.
Сальвий ставит свечу на столик и поднимает с постели платье жены.
– Тебя не затруднит?..
Амара берет у него платье, и он отворачивается, пока она переодевается. Когда она надевает одежду покойной, ее пробирает дрожь. От жалости к себе, одиночества и скорби Сальвия у нее подступает комок к горлу.
– Вон ее духи.
Амара берет флакон и наносит на шею пару капель духов. Сальвий не отрываясь смотрит на нее.
– Ты так на нее похожа… – Он вздыхает. – Возможно, ты бы хотела, чтобы я… То есть я могу притвориться кем-то другим, если так будет легче?
Чего-чего, а такого предложения Амара точно от него не ожидала. В ее памяти вспыхивает стена возле «Воробья», на стене которой она еще сегодня утром заметила новую надпись: «Каллий приветствует свою Тимарету».
– Нет, – с нажимом говорит она. – Это не поможет.
– Прости, – говорит Сальвий. – Но, возможно, ты хотя бы можешь вспомнить, как была с кем-то, кто тебе нравился?
– Нет.
– Ты никогда не была близка с мужчиной по собственной воле?
– Нет.
Простота его вопроса и правдивость собственного ответа с неожиданной силой обрушиваются на Амару. Она отворачивает лицо.
– Прости, – повторяет Сальвий и садится на кровать.
Не зная, что сказать, Амара садится рядом.
– Это не твоя вина, – наконец произносит она. – Мне все равно в радость находиться здесь с тобой.
– Тебе не обязательно притворяться, – говорит он, беря ее за руку. – Наверное, тебе часто приходится это делать. – Она не пытается его разубедить. – Ты когда-нибудь… что-то чувствовала?
Испытывала ли она хоть какие-то чувства? Вот так вопрос. В ее голове проносятся тысячи ответов. Да, она немало испытала, став проституткой: отвращение, панику, сокрушительную пустоту. Настолько сильное отвращение к прикосновениям, что она сама не знает, как ей удается выносить ночи в лупанарии, не крича и не отбиваясь от мужчин. Но она понимает, что Сальвий спрашивает не об этом.
– Нет, – тихо говорит она. – Я никогда ничего не чувствую.
Они погружаются в молчание.
– Сабине поначалу было очень страшно, – говорит он. – Она долго привыкала к близости. – Он обнимает Амару и притягивает к себе. Она не знает, кого он видит, глядя на нее – ее саму или свою покойную жену. – Амара, – говорит он будто в ответ на ее вопрос. – Я постараюсь доставить тебе удовольствие. Только об одном прошу – не притворяйся. – Он отводит прядь волос от ее лица и поправляет себя: – Не чувствуй себя обязанной притворяться.
Утром ее будит пение Виктории. Какое-то время Амара лежит в своей кубикуле, прислушиваясь к сладкому голосу подруги, столь не соответствующему ее суровой жизни. Она почти ничего не знает о прошлом Виктории. По крайней мере, они с Дидоной были любимы, а Бероника и Кресса провели раннее детство со своими матерями, но Виктория никогда не принадлежала никому, кроме своих владельцев. И все же каждое утро она изливает душу в пении, наполняя это мрачное место радостью. Остается лишь гадать, где Виктория научилась стольким песням. Амара понимает, как сильно ей не хватало их дружбы со времени ее внезапного успеха во время Виналий.
Она встает с кровати, быстро одевается и, выйдя в коридор, ступает босыми ногами по твердому, холодному глинобитному полу. Помедлив перед входом в кубикулу Виктории, она наконец решается отдернуть занавеску.
– Можно войти?
Виктория резко обрывает пение.
– Если хочешь.
– Как прошла ночь?
– Как обычно. Пир удался на славу?
– Это был не пир, а просто ужин над скобяной лавкой.
– И все-таки ужинать в настоящем доме с бесплатным вином лучше, чем питаться впроголодь раз в день.
Амара прикидывает, сколько может рассказать, не отплатив за доброту Сальвия неблагодарностью.
– Клиент попросил меня одеться как его покойная жена. В старое затхлое платье. – Она видит, что ей удалось вызвать интерес Виктории, которая всегда была неравнодушна к нелепым историям о сексуальных приключениях. – Духи ее приготовил и все дела.
Виктория поддается любопытству и откладывает расческу.
– Ты шутишь!
– Спросил, не хочу ли я, чтобы он тоже кем-нибудь притворился.
