Текст книги "Дом волчиц"

Автор книги: Элоди Харпер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

Глава 21

Ибо жить – значит бодрствовать.

Плиний Старший. Естественная история

Лоток с цветами и гирляндами расположен на тенистой стороне улицы, но день выдался таким жарким, что многие из них уже начинают увядать. Амара и Дидона перешептываются, выбирая самые свежие из стоящих в ведрах с водой цветов. За ними пристально наблюдает торговец.

– Стоит ли нам потратиться на лилии?

– Пожалуй, нужно хорошенько постараться, если мы хотим, чтобы Аврелий пригласил нас снова.

Они побывали в доме торговца вином всего дважды. Аврелий дружит с Фуском, но не с Корнелием, и у него более изысканный вкус. Уж он-то ни за что не устроил бы в своем саду тайный лупанарий.

Они покупают лилии и медленно идут назад. Улицы менее запружены, чем обычно: никому не хочется выходить под жаркое солнце без острой необходимости, и, судя по прошлой ночи в лупанарии, половина Помпеев страдает от похмелья. Амара потирает предплечье, на котором ночью оставил синяк один особенно агрессивный клиент. Вечером будет непросто скрыть кровоподтек.

– Тебе уже лучше? – Дидона озабоченно поглядывает на ее предплечье. – Знаю, ночью тебе тяжело пришлось.

– Мне почти жаль, что мы с ним вообще увиделись, – говорит Амара, и они обе понимают, что речь не о клиенте, но ей слишком больно произносить имя Менандра. – После нашей встречи мне стало только хуже.

– Я сказала то же самое Никандру.

– Значит, у вас тоже вчера было назначено свидание? – спрашивает Амара, удивляясь, что подруга ни разу об этом не упомянула.

Дидона кивает, и девушки прерывают беседу, пропуская проезжающую повозку. Приходится прижаться к стене, чтобы их не накрыло облако пыли.

– Что мы можем друг другу дать? – спрашивает Дидона, когда они снова начинают идти. – Разве что мимолетное утешение. Если люди не могут быть вместе, какой смысл изводить себя и притворяться, что это не так? Прости, – добавляет она при виде страдающего лица Амары. – Мне действительно неясно, что тебе дает любовь к Менандру. Я бы еще поняла, если бы на его месте был Сальвий. Как знать, может, однажды он тебя купит. По крайней мере, это возможно. Но такой же раб, как ты… Как бы ему ни хотелось, ему нечего дать женщине.

– Я знаю, – говорит Амара, стараясь не вспоминать объятия Менандра и искры смеха в его глазах. – Знаю, что нечего.

– Как думаешь, Сальвий когда-нибудь тебя купит?

– Нет. То есть я, конечно, об этом задумывалась, – признает она. – Но надо слышать, как он рассказывает о Сабине, ее застенчивости и великой добродетели. Он не из тех, кто станет держать конкубину, а в качестве жены я и подавно ему не подхожу. А как насчет Приска? – неуверенно спрашивает она.

– Никаких шансов! – смеется Дидона. – Что он будет со мной делать? Держать в доме Сальвия, как тайную любовницу? У него и без того есть такая возможность.

Они подходят к лупанарию и стучат в покои Феликса. Дверь открывает нахмуренный Парис.

– Хозяин занят.

– Не важно, – отвечает Амара, нетерпеливо толкая дверь. – Мы пришли порепетировать перед вечерним выступлением. Феликс знает.

– Не обязательно быть стервой и выбивать дверь! – злобно говорит Парис и отходит в сторону, пропуская их внутрь.

– Неужели ему не бывает одиноко? – шепотом спрашивает Дидона, когда они оказываются наверху лестницы. – По-моему, у него совсем нет друзей.

– С такими замашками это неудивительно, – не потрудившись понизить голос, отвечает Амара.

Феликс хранит ее лиру в небольшой гостиной рядом со спальней. Едва войдя, они понимают, что он не один. У него Виктория. Ее экстатические стоны ни с чем не спутаешь, хотя для хозяина она, похоже, вкладывает в них особенную страсть.

Дидона останавливает Амару на пороге, схватив ее за плечо.

– Ты уверена, что нам следует здесь находиться? – шепотом спрашивает она.

– Мы слушаем ее крики каждую ночь.

– Да, но сейчас все иначе, ведь она не знает, что мы здесь!

Их перешептывание прерывается звуком, который они никогда прежде не слышали.

– Это что, Феликс? – ошеломленно спрашивает Амара.

Они забывают о сомнениях и превращаются в слух, изумленно глядя друг на друга. Стоны наслаждения, несомненно, исходят от Феликса.

– Поверить не могу! – говорит Дидона. – В постели со мной его лицо обычно не выражает такого блаженства. – Она надменно задирает нос, пародируя Феликса, и с брезгливым презрением смотрит сверху вниз на воображаемую женщину.

Амара фыркает от смеха и тут же зажимает рот ладонью. Девушки пытаются сдержать смешки, но вскоре уже давятся от беззвучного хохота.

– Я люблю тебя, я готова умереть за тебя… Я люблю тебя, люблю…

– Она ужасно переигрывает! Неужели он на это купится? – говорит Амара.

Судя по звукам, доносящимся из соседней комнаты, до сих пор они изрядно переоценивали проницательность Феликса.

Амара и Дидона замирают в ожидании, и наконец крики и стоны обрываются, но Виктория продолжает признаваться хозяину в безграничном обожании.

– Я так тебя люблю, ты для меня важнее всего на свете… Я люблю тебя, люблю…

В ее униженном, умоляющем голосе почти чувствуются слезы. Феликс тихо отвечает что-то успокаивающее.

– Вот так притворщица, – шепчет Амара. – Похоже, он принял все за чистую монету!

– Не стоит нам это слушать, – с заметной неловкостью говорит Дидона, на цыпочках выходит в коридор и шумно распахивает дверь, делая вид, что они только что вошли. – Сначала оденемся или хочешь сразу начать играть? – громко спрашивает она.

Голоса за стеной мгновенно замолкают. Амара и Дидона, усиленно топая, достают из сундука свою одежду и начинают исполнять первую песню. Раздетый до пояса Феликс открывает дверь, не выказывая при виде них никакого удивления.

– Можешь идти, – говорит он, оглянувшись через плечо.

Из спальни выскальзывает кое-как одетая Виктория с мокрым от пота и, возможно, слез лицом. Амара пытается встретиться с ней взглядом и подмигнуть, но она, пряча глаза, выходит в коридор и неслышно закрывает за собой дверь.

Амара скромно возлежит на мягком ложе Аврелия и мысленно благодарит богов за то, что они с Дидоной решили собрать свои просвечивающие одежды складками, чтобы выглядеть попристойнее. Сегодня она сидит не с Фуском. На сей раз Аврелий, очевидно, из забавы отвел ей место рядом с одним из своих самых старых друзей – адмиралом флота Плинием.

Это человек с суровым взглядом, седеющими темными волосами и твердым подбородком. Аврелий пытается вытянуть из него какие-нибудь забавные случаи из военной жизни, но Плиний, похоже, относится к редкому типу людей, которые склонны скорее к молчаливому созерцанию, чем к рассказам о себе.

– Я с удовольствием, – отвечает он на предложение Аврелия устроить ему развлекательную экскурсию по своим виноградникам. – Но боюсь, что ты найдешь меня весьма скучным спутником. Я надеюсь отправиться вглубь страны, к Везувию, чтобы увидеть некоторые редкие растения. Хотя, разумеется, вино также является одним из предметов моих исследований.

– Вино надо пить, а не исследовать! – смеется Аврелий. – Но, если пожелаешь, можем проехаться и вглубь страны.

За весь вечер Плиний не сказал Амаре ни слова, если не считать скупого комплимента их с Дидоной исполнению Сапфо, поэтому ее удивляет, когда он обращается к ней напрямую:

– Ты не разделяешь точку зрения нашего хозяина?

– Прошу прощения? – растерянно переспрашивает Амара.

– Твое вино. Ты почти ни разу его не пригубила.

Амара смотрит на свой бокал, стоящий возле настолько же полного бокала ее собеседника.

– По-моему, пьянство сродни сну, а я предпочитаю жить с открытыми глазами.

Он пристально смотрит на нее.

– Интересно, – говорит он. – Наши взгляды совпадают.

Амара понимает, что ей удалось завладеть его вниманием, и старается поддержать беседу:

– Ты изучаешь медицинские свойства растений?

Плиний пренебрежительно дергает уголком рта.

– Хочешь рассказать мне об особом воздействии, которое они оказывают на женщин?

– Я говорила не о приворотных зельях, – вспыхнув, отвечает Амара. – Мой отец был последователем Герофила.

– Герофила? Может, ты и сама поклонница его работ? Почему бы тебе не положить его сочинения на музыку?

Гости, с насмешливым любопытством прислушивавшиеся к их разговору, посмеиваются. Амара перенесла от мужчин на подобных пирах немало оскорблений, выдаваемых за комплименты. Она понимает, что принимать слова этого человека так близко к сердцу глупо и нелепо, но ее сердце тяжело стучит в груди, и ей не удается смолчать в ответ.

– «Без здоровья и мудрость незавидна, и искусство бледно, и сила вяла, и богатство бесполезно, и красноречие бессильно», – повысив голос, говорит она по-гречески. – Я не положу Герофила на музыку, мой господин, но готова прожить жизнь в согласии с его мудростью.

– Я обидел тебя. – На лице Плиния отражается удивление, а не гнев. Он смотрит на нее так, будто с ним только что заговорила собака. – Прости. Ты ведь действительно могла читать Герофила. Чему из его трудов научил тебя отец?

При этом вопросе гнев Амары сразу же угасает. Она опасается, что слишком раскрылась.

– Мне не следовало столь дерзко позволять себе… – бормочет она.

– Конечно, следовало! Не спускай мне мою заносчивость! – раздраженно перебивает Плиний. – Довольно ложной скромности. Просто ответь на мой вопрос.

– Мой отец Тимай был врачом в Афидне, – говорит она. – Ему хотелось, чтобы кто-то ему читал, но у него не было сына. Поэтому ему читала я. – Плиний молчит, и она решается продолжить: – Его особенно интересовала выдвинутая Герофилом теория циркуляции крови. – Амара умолкает. – Можно? – Она берет Плиния за запястье и чувствует, как его пульс ускоряется от легкого прикосновения ее пальцев. – Это ритм твоей крови, задаваемый сердцем, – произносит она. – По крайней мере, так считал Герофил.

– Осторожно! Не позволяй ей отворить тебе кровь! – шутит один из гостей.

Амара отпускает запястье Плиния, и оба они смеются. Гости возвращаются к своим разговорам, и они с Дидоной встают, чтобы исполнить еще одну песню. Когда она возвращается на его ложе, Плиний молчит, но она чувствует, что он остро ощущает ее близость.

Она не удивляется, когда он решает уйти пораньше, но, прежде чем подняться, он снова обращается к ней:

– Возможно, твой хозяин согласится расстаться с тобой на неделю? Я бы хотел забрать тебя домой, – говорит адмирал таким обыденным тоном, словно просит всего лишь одолжить ему плащ.

Амара не сразу осознает, что он имеет в виду.

– Уверена, что он не станет возражать, – отвечает она.

– Хорошо.

Амара через всю комнату чувствует на себе взгляд Дидоны и одними глазами просит ее объяснить все Феликсу. Дидона кивает.

Когда она покидает залу с Плинием, гости провожают их ухмылками, но никому не хватает дерзости поддразнить адмирала. Смелее всех оказывается Аврелий.

– Желаю тебе восхитительной ночи, дорогой друг, – говорит он, красноречиво глядя на Амару. – Рад, что тебе понравился пир.

Плиний невозмутимо благодарит его, то ли не заметив двусмысленности, то ли намеренно оставив ее без внимания. Амара, держась на расстоянии, проходит вслед за ним через атриум и присоединяется к свите его рабов, один из которых уже держит в руках ее лиру. Привратник помогает ей надеть плащ, и она выходит на залитую лунным светом улицу.

Глава 22

Я провожу свои изыскания в свободное время, то есть по ночам, на случай если кто-то из вас думает, будто я прекращаю работать с заходом солнца!

Плиний Старший. Естественная история

Дом, куда приводит ее Плиний, находится недалеко от форума, в двух шагах от лупанария, но, переступив порог, Амара словно переносится в другой мир. Когда они попадают в атриум, перед ними оказывается изящный фонтан в виде фавна. В его струях отражается свет звезд, а воздух напоен ароматом жасмина.

– Мои друзья любезно предоставили в мое распоряжение свой дом, пока они в отъезде в Риме, – говорит Плиний, забирая у одного из рабов лампу и проводя Амару через сумрачную прихожую. – Сюда.

Они поднимаются по лестнице, идут по внутреннему балкону, и он распахивает какую-то дверь. В этой комнате, должно быть, с открывающимся видом на сад, особенно чувствуется запах жасмина. Откуда-то доносится плеск еще одного фонтана.

– Вот мы и пришли. – Плиний жестом приглашает ее войти.

Амара, ожидавшая, что его будут сопровождать рабы, с легкой опаской входит в комнату, стены которой расписаны морскими сценами: крошечные суда сражаются в живописных боях, над поверженным вражеским флотом поднимаются облака дыма. Возможно, Плиний гостит здесь регулярно, и комната расписана специально для него. По полу разбросаны дорожные сумки, набитые свитками и восковыми табличками. На широкой кровати лежит груда манускриптов, и Плиний бережно убирает их с постели.

– Пожалуйста, раздевайся, – говорит он и, отвернувшись, принимается раскладывать свои таблички.

Какой смысл соблазнительно обнажаться, если он на нее даже не смотрит? Амара снимает плащ, аккуратно складывает шелковое платье, распускает волосы и, красиво откинув их на одно плечо, присаживается на край кровати.

Плиний еще какое-то время просматривает свои записи, а потом поворачивается к ней с восковой книгой и стилусом в руке. Они глядят друг на друга.

– Можно рассмотреть тебя получше? – спрашивает он.

Амара теряется. Разве ее поза недостаточно сексуальна? Что именно он хочет увидеть? Она изгибает спину и надувает губы.

– Нет-нет, – говорит он. – Нет так. Просто приляг, чтобы я мог лучше тебя рассмотреть. Покажись мне целиком.

Она ложится на спину, с каждой минутой нервничая все больше. Плиний оглядывает ее с ног до головы и начинает увлеченно писать что-то на своих табличках. «Да он же ведет записи!» – внезапно понимает она. Ее разбирает смех, и приходится скрыть его за притворным кашлем.

– Можно? – спрашивает Плиний и, отложив таблички, подходит к Амаре. Он, сосредоточенно хмурясь, проводит ладонями по всему ее телу. Прикоснувшись к синяку на ее предплечье, он досадливо ворчит что-то себе под нос. Когда он дотрагивается до нее между ног, она вздрагивает, не зная, чего ожидать, но его ладонь задерживается там не дольше, чем на ее локте и подбородке.

– Рад, что ты не удаляешь все свои волосы, – одобрительно говорит он. – Отвратительное обыкновение. – Он поглаживает ее голень. – Впрочем, здесь у тебя все гладко. Так и надо. Спасибо, – говорит он, садясь на кровать. – Теперь можешь сесть.

Амара повинуется и садится поодаль от адмирала. Пожалуй, ее рассказам об этой ночи не поверит даже Виктория.

– В целях своих исследований я беседовал со многими куртизанками, – говорит он, возведя ее до привилегированного статуса, которым, как им обоим известно, она не обладает. – Мне было бы интересно услышать, что ты знаешь о травах. И о приворотных зельях я, к твоему сведению, спрашивал без издевки.

– Что бы ты хотел узнать? – спрашивает она.

Он с готовностью склоняется над табличками.

– Известны ли тебе средства для предотвращения беременности?

– Я ввожу губку и, когда могу себе это позволить, вымачиваю ее в меде. Я использую ее как барьер. Отец позволял мне читать все сочинения Герофила, включая труд по акушерству. Он считал, что эти знания пригодятся мне после замужества.

Плиний кивает.

– Весьма разумно. Значит, ты не пользуешься никакими амулетами?

– Нет, хотя некоторые девушки из моего заведения полагаются на них. Еще одна подмывается вином и уксусом. Певица, выступавшая со мной сегодня вечером, тоже пользуется губкой.

Плиний записывает все, что она сказала, на восковой табличке.

– Как ты стала… куртизанкой?

– Какая часть истории тебя интересует?

– Я хочу знать все, что с тобой произошло, – нахмурившись, отвечает он. – Когда-то ты читала Герофила своему отцу в Аттике, а теперь вот оказалась в Помпеях. Я бы хотел услышать все.

Плиний просит ни больше ни меньше чем обнажить перед ним всю свою жизнь. Возможно, ей было бы проще заняться с ним сексом.

– Мой отец был врачом в Афидне, – говорит Амара. – Я была его единственным ребенком. Он умер, когда мне было пятнадцать лет. Заразился от одного из пациентов. Несколько лет мать пыталась прокормить нас обеих, а когда это стало невозможно, продала меня бывшему пациенту отца в качестве домашней рабыни.

– Погоди-ка. – Плиний вскидывает руку. – Это какая-то бессмыслица. Почему твоя мать просто не попыталась как можно быстрее выдать тебя замуж? Учитывая твой возраст, твои родители в любом случае должны были ожидать, что ты скоро выйдешь замуж. Ты была единственным ребенком, значит, должна была иметь приданое.

Своим вопросом ему неизбежно удалось затронуть самую постыдную и болезненную для Амары часть ее жизненной истории.

– Мой отец не всегда брал плату с пациентов, – отвечает она, даже сейчас чувствуя потребность оправдать его небрежение. – Его должники так с нами и не расплатились. Кроме того, у него самого были значительные долги. Мать потратила мое скромное приданое на наше пропитание.

Плиний выходит из себя от возмущения.

– Они были непростительно нерадивы! Оба! – Он замечает боль, исказившую ее лицо. – Нет, прости, продолжай. Тебя продали как домашнюю рабыню. Что было потом?

– Моя мать положила уплаченные за меня деньги к моим вещам, – говорит Амара, желая по крайней мере очистить мать от обвинений в жадности. – Но мой новый хозяин забрал их и сделал из меня не домашнюю рабыню, как обещал, а конкубину. – Плиний закатывает глаза, словно изумляясь их с матерью простодушию. – Я прожила у него около года, но потом его жена стала ревновать и продала меня как шлюху. Меня отвезли в Поццуоли и продали на рынке сутенеру, который держит городской лупанарий. И вот я здесь.

– Умственные путешествия всегда превосходят странностью телесные, – загадочно произносит Плиний. – Как тебе удалось приспособиться? Ведь в юности ты, должно быть, ожидала стать… Кем? Почтенной женой? Матерью?

– Я знала, что в этом состоит мой долг.

– Чего же ты в таком случае хотела?

– Мои желания были пустыми мечтами, – говорит она. Плиний фыркает, досадуя на ее уклончивость. Амара сдается. – Я хотела стать врачом, – произносит она. – Как мой отец. Я просто предполагала, что это случится, потому что он так часто просил меня ему читать. Я не понимала, как все обстоит на самом деле. Но однажды я упомянула об этом, и он объяснил, что это, разумеется, невозможно.

– Это не совсем верно, – отвечает Плиний. – Разумеется, ты не смогла бы практиковать медицину, подобно отцу, но даже среди женщин всегда существовали ученые и философы, жившие в целомудрии. Особенно в Аттике. Однако я понимаю, почему его беспокоило такое отклонение от существующего порядка. Впрочем, – бормочет он, очевидно, по-прежнему раздражаясь на ее родителей, – им тем более следовало скопить тебе на приданое. – Он, отложив таблички, оглядывается на свои книги. – Насколько хорошо ты читаешь вслух?

– Довольно хорошо.

– Прекрасно. Можешь немного помочь мне, пока ты здесь, – он переходит на греческий. – Если хочешь, можем даже почитать Герофила. Я намерен включить его в свою «Естественную историю».

У Плиния ужасный акцент, но по-гречески он говорит безупречно.

– С большим удовольствием, – с улыбкой отвечает она. – Мне бы очень этого хотелось.

Он тоже улыбается, явно получая удовлетворение от их совместного вечера.

– Что ж, следующие несколько часов я буду читать, – говорит он, вставая с кровати. – Пусть тебя это не беспокоит. Можешь спокойно лечь спать, пока я работаю.

– Где бы ты хотел, чтобы я… спала?

– На кровати, конечно, – с мимолетным раздражением говорит Плиний и садится за стол, откуда может видеть ее.

Амара ложится под покрывало и, прикрыв глаза, наблюдает за ним из-под опущенных ресниц. Плиний, довольный, что она уснула, возвращается к своим манускриптам и забывает о ее существовании. Она твердо намеревается не засыпать, но шорох пергамента, плеск фонтана и запах жасмина так убаюкивают, что вскоре она уже дремлет.

Полусонная, Амара чувствует, как он проводит пальцами по ее волосам.

– Ты почти не оставила мне места, – шепчет он.

С нее мгновенно слетает сон.

– Прости! – испуганно вскрикивает она, осознав, что, должно быть, раскинулась по всей кровати, и поспешно ложится на другую сторону.

Плиний устраивается в постели рядом с ней.

– Крепкий сон – это драгоценный дар, – только и говорит он.

Они лежат друг подле друга в темноте. Амара не может определить, ночь сейчас или уже утро. Судя по полной неподвижности и неглубокому дыханию Плиния, он тоже не спит. Амара понятия не имеет, чего он хочет, но решает, что лучше предположить очевидное, чем нанести ему обиду. Она придвигается к нему и нежно кладет ладонь ему на предплечье.

– Я так благодарна, что ты меня пригласил, – говорит она.

– Ты восхитительная девушка, – отвечает он.

Амара чувствует, что он на нее смотрит, но его лицо скрыто мраком. Она наклоняется и приникает к нему поцелуем. Его губы сухи, как бумага. Плиний не отвечает на поцелуй, но и не отталкивает ее. Она расслабляется, лежа на его теле и поглаживая ладонью его бедро. Он тут же останавливает ее, поймав за запястье.

– В этом… нет необходимости.

– Я всего лишь хочу доставить тебе удовольствие, – говорит она, отодвигаясь. – Прости, что позволила себе лишнего.

– Понимаю, – говорит он и, поцеловав ее ладонь сухими губами, отпускает ее запястье. – Но в этом нет необходимости. Я рад уже одному твоему присутствию. – Он кладет руку ей на талию. Хотя они почти не соприкасаются телами, он лежит так близко, что она видит в темноте блеск его глаз и чувствует его теплое дыхание. – Какая у тебя чудесная, мягкая кожа, – произносит он.

Амара лежит не шевелясь, решив, что, возможно, Плиний сам хочет выступить в роли соблазнителя, но его ладонь становится все тяжелее, а дыхание – глубже. Она понимает, что он уснул.

Она осторожно убирает его руку со своей талии, кладет ее на кровать и, слегка отстранившись, чтобы не задеть его во сне, закрывает глаза. Пожалуй, впереди ждет очень приятная неделя.