Текст книги "Сделка"

Автор книги: Элиа Казан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 38 страниц)

– О, ты знаешь, – клюнула она, – совета от него не дождешься. Он сидел, глядел на меня и улыбался. И это было замечательно с его стороны – все сразу стало на свои места. Затем он, конечно, спросил, а что я сама думаю? И я поняла, что, когда он такой неопределенно-ласковый, он хочет, чтобы я сама задумалась. Поэтому я долго молчала, а он лишь выдавил из себя под конец, мол, мы сами не знаем выхода из положения, но можем испытывать немалое сомнение по поводу того вида восстановления наших с тобой отношений, как те, что были прошлой ночью. И еще, что, мол, сближение наше довольно естественно. Эванс, ты меня понимаешь?

– И затем он посоветовал тебе уехать?

– Нет. Я решила так сама. Ольга давно звала погостить, но, проснувшись сегодня утром, я обнаружила, что злюсь не знаю на что, нет, не на тебя, а на себя, и хотя доктор Лейбман практически ничего не сказал, я-то знаю его достаточно хорошо, чтобы по секрету сообщить, что он был зол на меня и даже немного, вполне возможно, негодовал!

– Как это невоспитанно с его стороны.

– Эванс, наш шанс, если он есть, в твоем визите к доктору Лейбману. В ином случае, по-моему, и шанса не будет.

Я промолчал.

– Эванс?

– Я слушаю.

– Это не его идея, заметь. Пациентов у него хватает и без тебя. К тому же давать консультации и мужу, и жене не в его обычае. Это моя идея. Эванс?

– Я слушаю.

– Я не настаиваю. Хочу, чтобы ты сам все обдумал и сам захотел. Но добавлю, то, что произошло вчера ночью, в принципе ничего не меняет. Пришло время серьезно подумать над нашими отношениями. Мне кажется, что мы можем чудесно жить вместе, но доктор Лейбман почему-то сказал, что я никогда, никогда не должна и мысли такой допускать, что я не могу прожить без тебя. Потому что это не так. И чем быть униженной подобным образом опять, сказал доктор Лейбман, мы…

– А он не так уж и мало наговорил!

– Эванс, не вижу повода для острот, тем более твоя враждебность к…

– Ладно, ладно. Флоренс, я думаю смотаться на недельку-другую в Нью-Йорк. На родителей взглянуть, да и с Колье нужно встретиться…

Я с удивлением услышал собственные слова – еще секунду назад я не планировал никакой поездки.

– По-моему, неплохо придумано, – сказала Флоренс. – Таким образом ты убиваешь двух зайцев – не будешь видеть ни ее, ни меня.

– Вот-вот, – сказал я.

Отцы, имеющие сыновей, не ставьте им в пример меня!!!

– У тебя также есть шанс…

– …подумать! – закончил я ее фразу.

– Правильно. Эванс, мне не дают покоя разные мысли. По пути сюда я чуть не попала в аварию. О чем-то задумалась и выехала на встречную полосу. Только этого не хватало! Вспоминаются слова доктора Лейбмана: «Никогда не говорите себе, что не можете прожить без него».

Доктор Лейбман занимал достойное место в моей жизни.

Наверно, и шальная мысль о Нью-Йорке возникла в пику ему. Потому что решиться на такое предприятие, будучи одному в доме, оказалось трудненько. Эллен с Роджером укатили на бергмановский Праздник изящных искусств. Я лопал пирог в одиночку. Потом пил в комнате. Заглатывая порции алкоголя, я все еще колебался, но набрал номер и заказал билет на одиннадцать. Потом пил еще и никак не мог прийти к окончательному решению. В комнате висела фотография Флоренс в серебряной рамке. Глаза на снимке выглядели изумительно – большие, сияющие, честные, добрые, полные чувства, которое она никогда не выплескивала в мир… только на меня. Я посмотрел на ее нос с большой горбинкой, такой неподкупный, такой римский (никогда не смогу простить ей брата ее деда по отцу, бывшего членом Верховного Суда). Затем изучил ее лоб – высокий, чистый, без морщин, волосы аккуратно зачесаны назад. Ни тени фривольности – святая простота. Мне пришло в голову, что она потому полностью доверилась доктору Лейбману, что не могла полностью довериться мне.

Я вспомнил все хорошее, что она для меня сделала, ее поддержку, когда я только разворачивался, ее веру и терпение, которые она столь расточительно тратила на меня, ужасные вещи, сделанные мной по отношению к ней. Вспомнил, как она вела себя, наблюдая вблизи за моей жизнью. И так двадцать лет. Она заслуживает честного отношения, думал я, заслуживает права точно знать, что она имеет сейчас и что ей следует ожидать в будущем. Другими словами, она заслуживает мужа.

Затем мелькнула мысль, весьма удивившая меня, мысль, что доктор Лейбман абсолютно прав, говоря ей, что можно жить и без меня. Всякое может случиться – может, и придется. Я подошел к стене, поцеловал снимок как икону. Флоренс, улыбнувшись с фотографии, казалось, спросила: «А это еще зачем?» Я заплетающимся голосом ответил: «А затем». Не отводя от нее глаз, я поклялся, что буду ей другом и скажу ей то, что должен говорить другу, – правду. А если ситуация станет безнадежной, если я заберусь слишком далеко, то у нее, по крайней мере, есть шанс спасти себя. Я кинул одежду в сумку, вызвал такси и едва поспел на самолет.

Меня порядком развезло в авиалайнере. Стюардесса не предложила второй рюмки, окинув меня взглядом. Такого со мной еще не бывало.

Весь полет состоял из подскоков и проваливаний. Во время самого опасного виража, когда фюзеляж пролетел над пиком Монтаук, едва его не чиркнув, я подумал, что мы вот-вот разлетимся на куски, но мысль ни капли не ужаснула меня.

На следующее утро я очнулся в «Алгонкине» и сразу отправился в журнал. Сказал тамошним ребятам, что статья выходит неплохо, но нужно повидать Колье еще раз. Они ответили согласием, что значило – билет до Нью-Йорка будет оплачен не из моего кармана. Деньги становились важны для меня. Уладив дело, я отправился бродить по городу и искать Гвен. Улетев, я забыл захватить чтива на дорогу, и поэтому в Нью-Йорке купил книжку о сексуальных традициях неразвитых народностей, с тем чтобы хоть одним глазком взглянуть, а не разъясняет ли она некоторые непонятные для меня вещи. В ней я обнаружил, что среди папуасов человек, достигший 45-летнего возраста, мог вести себя в сексе как ему бог на душу положит, без какой бы то ни было цензуры. Они, наверно, считают, что тому недолго осталось пребывать в бренном мире, простим ему все грехи и извращения. Будем терпимы к человеку, прожившему столь долгую жизнь. Укрепленный знанием, я продолжил поиски. Теперь уже в районе Гринвич-Виллидж, месте ее постоянного обитания. И около полуночи, заглянув в кафе под названием «Фигаро», я увидел ее среди молодежи. Но сидела она особняком.

Она тоже увидела меня. Спустя минуту колебаний, она извинилась и вышла. Я прошел от освещенных окон подальше, чтобы скрыться от ее глаз.

Но «Я соскучилась по тебе!» были ее первые слова. Впрочем, я это понял, лишь увидев ее.

Она остановилась временно в Челси и ищет постоянную квартиру, начала она объяснения. Потом запнулась. Мы молчали. Все было ясно и без разговоров.

Мы еще постояли на темной улице, напротив кафе, не глядя друг на друга. Подошло такси. Я усадил ее, сел сам и сказал водителю: «В Челси». Гвен была безучастна. По дороге мы не обмолвились ни словом, не обнялись, сидели на заднем сиденье, как два проклятых существа.

Ее комната оказалась крошечной. Мы бросились друг к другу в объятия без раздумий, без мыслей – одно желанье. Ни на что остальное не было ни времени, ни энергии. И так всю долгую ночь.

Когда она заснула, я ощутил ее тело от головы до пят одним прикосновением, одной нервинкой. Я тоже засыпал, но урывками, без конца просыпаясь и ощупывая ее рядом.

Утром, проснувшись, я увидел ее уже одетой. Она сказала, что решила расстаться со мной. Ничего не объяснила, да я и не нуждался в словах.

Гвен даже выглядела соответственно – нацеленность на разрыв, не географический и не словесный, а настоящий, тот, который надо сделать внутри. Раздавить любовь навсегда – читалось на ее лице.

Я спросил ее – полубезучастно, – почему мы не можем жить как раньше.

– Если бы я была сильная, – ответила она, – то, может, мы и смогли бы. Но я уже иссякла.

После этого я начал бороться за дни, за часы; придумывал всякую всячину, лишь бы задержать ее. За месяц я готов был продать душу.

Я сказал ей, что мне надо повидать Колье – последнее интервью, проверка некоторых фактов, – спросил, может ли она пойти со мной?

Она ответила, что нет.

Я сказал, что она должна, – надо закончить дело вместе.

Она не видит в этом смысла.

Я сказал, что мы, разумеется, по-разному относимся к этому человеку, но для меня именно это и является стимулом, и вообще, я много размышлял о ее мнении, сравнивал со своим и должен признаться, что у меня появились определенные сомнения, очень серьезные, и что, более того (я отчаянно придумывал слова), я хочу еще раз увидеть Колье, чтобы разобраться не в нем, а в самом себе, что я звонил ему и из Калифорнии, и из Нью-Йорка, но он отвечал, что занят, до тех пор, пока я не обронил фразу, что со мной будет Гвен.

– Без тебя, – сказал я ей, – он не желает встречаться со мной.

Она промолчала, но я понял, что хотя и неохотно, но согласие дано.

Вторая встреча с Колье должна была пройти по-другому. Она не станет повторением прежних стычек, в которых он вещал, что хотел, а я не мог вставить ни слова из того, что действительно думал. Я решил быть честным, благородным и открытым – и произвести впечатление на Гвен.

Едва переступив порог его дома, я предложил ему прочитать черновик статьи, предлагая тем самым открытую игру. Колье спросил, изменю ли я что-нибудь, если он будет возражать против некоторых формулировок.

Я сказал, что, конечно, нет.

– А зачем тогда ее читать? – пожал плечами Колье.

Все остальное время он общался исключительно с Гвен. Она запомнилась ему; подозреваю, что он не только вспоминал ее, но и имел кое-какие задумки. Эдакое отмщение: я уничтожаю его в печати, он – уводит от меня девчонку.

Гвен сидела между нами, как всегда холодная и спокойная, будто ничего не происходило. Она курила, пила и была погружена в себя. О чем-то размышляла. О чем? Даже замечая подчеркнутое внимание Колье только к ней, она не подавала виду.

Я упорствовал в своем обдуманном прежде намерении, но Колье столь же упрямо игнорировал меня. Я спросил его, точны ли некоторые сведения в статье, – он ответил, да, точны. Затем о некоторых моих выводах он сказал, что все они, как хлопающие на ветру флаги; флагом больше, флагом меньше – какая разница?

Я спросил его, что он имеет в виду.

Он ответил, что мои рассуждения направлены на потребу вкусов определенной части публики. Или, как он их называет, – ритуалистов. Мол, я не пытаюсь изменить чье-либо мнение, не даю факты в их взаимосвязанном противоречии, лишь «греми победы гром» да «ату его, ату». Колье сказал, что в моей статье все предугадываемо. Что я пристрастен в оценках и консервативен во взглядах. Что я потерял способность мыслить, смотреть на мир без шор и что мое о нем мнение сформировалось еще до прихода к нему. Даже те данные из папки-досье, подобранные журналом, были предназначены для строго определенной цели.

– Попробуйте обнаружить хоть одно предложение в статье, – заявил он, – которое удивит редактора.

Я встал.

– Гвен, пойдем! – сказал я.

Она не пошевелилась. Затем отозвалась:

– Я, наверно, останусь здесь.

Затем повернулась к хозяину и спросила:

– Можно?

– Добро пожаловать! – улыбнулся тот.

– Гвен! – повторил я. – Мы уходим.

– Ты слышал, что она сказала? – произнес Колье. – Она остается.

– Она пришла со мной и уйдет со мной! – бросил я ему. – Гвен!

Колье расхохотался.

– Послушай, Ясные Глаза! – сказал он. – Ты когда-нибудь слышал о правах гражданина? О тех самых, о которых ты все время так рьяно печешься? Спроси леди, чего она хочет!

Гвен встала и подошла ко мне.

– Иди, Эдди, – произнесла она. – Я останусь.

Я резко развернулся и зашагал к выходу, хватая по пути плащ, кепку. Пройдя полпути и надев их, я рассвирепел. Скинув плащ и кепку, я вернулся, вбежал в дом и набросился на Колье.

Тот не поверил своим глазам. Затем, будто неимоверная тяжесть свалилась с его плеч, облегченно и даже радостно выдохнул – как я помню этот выдох! – в нем была благодарность, благодарение Господу! И пошел обрабатывать материал – меня.

Я невысок, но в колледже занимался боксом. Если бы мы встретились на ринге и на руках имели килограммовые перчатки, я, наверное, не дал бы себя убить раунд или два. Но этот человек был рейнджером! Его приемы были неведомы мне. Все произошло так быстро, что описать это невозможно. Схватка – ой, схватка ли? – напоминала катастрофу, где события занимают десятые доли секунды. Происшедшее не имело ничего общего с искусством ринга, скорее с разделкой и отбиванием мяса. Мой рот наполнился кровью, хотя он не бил по нему. Из глаз он моментально сотворил пудинг, а нос – сломал. И если бы не вмешалась Гвен, он бы меня прикончил. Она кинулась на него яростной пантерой, кусаясь, царапаясь, обзывая его бранными словами из своего трущобного детства, целя коленками в его гениталии, буквально разорвав его кожу на лице ногтями и едва не выцарапав ему глаза, и оторвала его от меня, крича: «Не смей, подонок! Отойди от него! Клянусь, приду с пистолетом и застрелю тебя!» Обычно таким словам не верят, но, услышав ее, Колье поверил.

Гвен довела меня до машины. Я не видел ее, кровь залила глаза. Колье шел рядом, полуизвиняясь, полуобъясняясь, что все начал не он, а я. Я едва держался на ногах, кровь шла изо рта, носа и уголков глаз одновременно. Гвен прижала меня к себе, укутала своим плащом и велела лечь, – я плюхнулся на заднее сиденье и не шевелился.

Она отвезла меня в Челси, вызвала врача, который всадил укол, и потом я заснул. Проснувшись, я ощутил объятия Гвен и снова заснул, чувствуя ее самоотверженность и бескорыстие.

Проснувшись еще раз, тем же вечером, я понял, что голоден. Я пошел в ванную и оглядел лицо в зеркале. Оно было побито, но я ожидал худшего. Гвен заказала ужин из мексиканского ресторана и две бутылки чилийского вина, хорошо охлажденного. Мы поели, но ни о чем не говорили.

Закончив, мы посидели, молча слушая подвывания ветра на автостоянке с торца отеля. Нам больше некуда было идти.

Зазвонил телефон. Она взяла трубку и сказала: «Меня сейчас нет».

– Кто это? – спросил я. Она не ответила. Я понял, кто это.

Меня больше не существовало. Все закончилось.

На следующее утро я улетел обратно в Лос-Анджелес.

Ее последние слова: «По-моему, вся правда в том, что ты, Эдди, не можешь выбраться из своего круга. Ты слишком долго в нем вращался».

И я ничего не сказал.

«Будь другом, Эдди, если это и есть вся правда, то так и скажи. И не моя вина, что все так вышло».

– Да, – сказал я. – Слишком долго вращался.

Она поцеловала меня в горящие щеки, и мы расстались.

Прямо из аэропорта я направился в «Вильямс и Мак-Элрой», где объяснил, что с лицом: меня пытались ограбить в Нью-Йорке. Люди качали головами, там невозможно жить, говорили они.

Я разобрал накопившуюся почту. В деле с «Зефиром» возник ряд проблем. Я урегулировал их. Они поблагодарили меня.

Потом я сказал Флоренс, чтобы она не удивлялась состоянию моего лица, – попытка ограбления. Она встретила меня, напоила, накормила любимыми блюдами, поставила любимые пластинки: квартет Си-мажор Шуберта и квинтет Франка. Я заснул, совершенно умиротворенный, под звуки божественной музыки. Даже удивительно, как моя побитая физиономия разрешила все трудности.

Я проснулся глубокой ночью и решил для себя, что отныне буду держать того зверя, который заставлял меня бегать всю жизнь от девчонки к девчонке, в узде. Мне было противно ощущать себя в его власти. Если это просто секс, в чем я сомневаюсь, так много мне больше не нужно – возраст. Я поклялся убить его. Я решил стать хорошим мужем.

И первое, что сделал, – убедил Флоренс в том, что мои намерения действительны и настоящи. Самый быстрый путь убеждения, моментально рассчитанный, заключался в принятии ее предложения о докторе Лейбмане. Я два раза переговорил с ним.

Наверно, испытательный тест прошел успешно, потому что тот порекомендовал меня моей жене. По его оценке, я был полон самого искреннего желания попытаться стать примерным мужем и честным человеком.

О чем он не догадывался, и то, что я выяснил лишь спустя одиннадцать месяцев, было в действительности то самое «слишком долгое вращение». Или, как говорят турки, «слишком много было рассказано». Но я старался, как мог. Оставалось одиннадцать месяцев до аварии. Эти месяцы я лез вон из кожи.

Глава пятая

Наступило время Крепости. Мы с Флоренс строили ее вместе. Или, вернее, она уже возвела стены и пригласила меня вовнутрь, а закончили мы ее вдвоем. Мы жили в ней одиннадцать месяцев. Флоренс заставила меня согласиться с существованием Крепости, даже найти в ней привлекательные черты. По-своему Крепость наша была совершенным произведением.

Флоренс заложила первый кирпичик в ее основание тем самым вечером. Обработка руками наемника Чета Колье была профессиональным делом: она изменила мою внешность. Я не то чтобы подурнел, я стал по-иному выглядеть. Особенно это касалось глаз. Они сжались, выглядывая из припухлостей, как выглядывает зверушка из глубокой пещеры. В них читались опаска и забитость.

Флоренс среагировала на мои глаза. Она окружила меня такой заботой, что я впервые в жизни понял ценность обладания своим домом. Мне уже было 44, и, разумеется, вы можете предположить, что мне и должен был когда-нибудь понравиться мой дом. О родительском доме я думал лишь в одном аспекте – как бы из него улизнуть. После первого года совместной жизни с Флоренс я начал рассуждать о домах, в которых жил с ней, примерно в таком же духе. Каждое утро я сбегал из дома.

Но с того дня Флоренс сделала так, что я просто наслаждался жизнью, чего раньше терпеть не мог. «Не заслуживаю этого», – говорил я. «Дело не в чьих-либо заслугах, – отвечала она. – У нас был смехотворный шанс, дорогой, и мне просто приятно, что ты вернулся и что ты невредим; мы могли потерять тебя».

Несколько дней спустя, когда прежнее состояние вновь начало посещать меня, она объяснила, что из себя, по ее мнению, должна представлять Крепость:

– Дорогой, мы действительно тронулись в путь, имея в виду нечто другое. Мы думали, что работа в агентстве будет средством к чему-то еще. Вместо этого оно обернулось самоцелью, не так ли?

Я вздохнул.

– И мы разочаровались, правда? Да, так оно и есть. От этого никуда не уйти. Я помню тот день, когда тебя избрали поэтом курса, после четырех лет, в течение которых никто, кроме меня, вообще не имел понятия, что ты существуешь. Я помню, как ты стоял в зале перед всем колледжем и читал свои стихи. Я не слышала слов, потому что во все глаза смотрела на твое лицо, озаренное Богом. В тот день для тебя не было невозможного. А сейчас – как чья-то неудачная шутка, как фарс. Использовать такой талант и такую подготовку, как у тебя, на рекламу сигарет?! Понимаю, тебе больно слушать. Но именно сейчас, первый и последний раз, скажу тебе всю правду!

Я, полагаю, весь съежился в ожидании удара, потому что она рассмеялась и поцеловала меня.

– Дорогой, – сказала она, – это не так уж страшно. Но сначала вопрос. Разве жизнь может быть другой? А, Эв? Скажи!

– Может, наверно.

– Никто из людей никогда не воплощает задуманное в жизнь. Или кто-то все-таки сумел?

– Никто, наверно.

– Если ты не доволен всем каждый день, то со мной все в порядке. Ну, если, конечно, ты не винишь во всем меня одну. Не делай козла отпущения…

– И не думал.

– Все это так, но ты иногда забываешь, кто я, детка. Я именно та девчонка, которая думала, что ты личность, когда ты сам думал, что ты – ноль. Помнишь, как ты, бывало, шагал по кампусу из Зэта на почту и не поднимал голову, как ты перебегал на другую сторону улицы, чтобы избежать тех многих, кто не приветствовал тебя? Я та девчонка, которая подняла твою голову и заставила тебя смотреть на людей – помнишь, кто я? Я та самая, кто сказал тебе, что не важно, как завязан галстук, и что ты – иностранец, или не знаю, кем ты себя тогда представлял, это не имело значения, и даже твои прыщики, исчезнувшие, все-все не важно. А, детка? И все из того, что твой отец думал о тебе: чем ты занимаешься и чем ты не занимаешься, тоже не имело значения, потому что если ты хочешь рассердиться на кого-нибудь – то рассердись! Но не делай из меня куклы наподобие экранных жен! Если бы не ты, меня бы здесь не было! Я и в мыслях не имела это шикарное ранчо испанского ренессанса, где мы живем; мне не нужны три машины, я могу обойтись и без бассейна. Я здесь, детка, потому что здесь ты!

– …Хочешь бросить дом? – продолжила она. – Бросай! Продадим его и переедем в другой. Тоскуешь по дням, когда существовал стимул к драке? Отлично! Стимул есть, и большой, но, увы, к гражданским правам ты равнодушен. Я спрашивала тебя не раз. Ты не хочешь. Пожалуйста, твое дело.

Она перевела дух – это заняло секунду – и продолжила:

– Поскольку мы здесь и все идет к тому, что мы останемся здесь навсегда, ведь так? – поскольку это так, то скажу прямо: я рада, что в «Вильямс и Мак-Элрое» ты известен как Незаменимый Эдди. Потому что оплата твоих услуг позволяет тебе, ни о чем не тревожась, написать какую тебе хочется статью о Чете Колье. И, Эв, когда выйдет статья и люди начнут поздравлять тебя с ней, все будет отлично, ты почувствуешь себя значительно лучше! У многих положения бывали – не сравнить с твоим, мой дорогой!

– Знаю.

– Но ты, кажется, забываешь об этом!

– Наверно, забываю.

– Поэтому предлагаю признать временное поражение. Затем прекратить обращать свои взгляды к окружающим в надежде, что они решат наши проблемы. Обратим их лучше в себя. Задвинемся назад, как улитки, и возведем стену вокруг нас, непроницаемую стену. Крепость, с такими толстыми стенами, которые предохранят нас и наш внутренний мир от заразы внешнего. А вот внутри, где мы можем взять под контроль все, давай-ка создадим условия для самой распрекрасной жизни! Чтобы все нужное всегда было под рукой. Такой я вижу нашу Крепость! И я готова остаток жизни прожить за этими стенами, детка, потому что я люблю тебя. Люблю. Подожди немного, я расскажу кое-что.

Флоренс зачитывалась романом некоего Гессе. Он назывался «Сидхартха», и события происходили в Индии. Книжка описывала поиски одним симпатичным и удачливым юношей тех вещей в жизни, которые имели неиссякаемое значение. Это были также поиски путей гармонии со Вселенной и со всем миром. Повествование начиналось с того, что в этом юноше его развращенное «я» одержало верх над целомудренным. Поэтому Флоренс и пришла в голову идея читать ее вместе. Спустя какое-то время, пройдя через внутреннее очищение, весьма болезненное, и через другие испытания, этот Сидхартха сумел подчинить себе распутную часть своего «я». Но это оказалось не так-то просто. Он попал в переплет с красивой куртизанкой, которая сумела заглушить в нем все чистые помыслы. Но он спас себя. В конце книги он стал беден и одинок, но оказался способен воспринимать все события внешнего мира, всю грязь и вражду его с максимальным спокойствием и даже с любовью.

Философия автора, Гессе, состояла в отрицании «эго» в таком виде, в каком его представляют сегодня. Для нас с Флоренс, когда мы читали вместе, это было стремление к другому виду «эго» – не агрессивному, драчливому или, наоборот, к покорно принимающему удары судьбы, а к простому, безбоязненному и все принимающему как данность. И это «я», которое должно произрасти в душе, должно быть в гармонии со Вселенной и даже с природой. Оно не будет чувствовать призывы к тому, чтобы побить кого-либо, и поэтому оно будет умиротворенное, спокойное и во всех отношениях счастливое. Эта философия избегает внешнего и материального, она ставит во главу угла внутреннее и духовное. Я уверен, что тогда я не понимал это до конца, да и не понимаю сейчас. Но то, что Флоренс имела в виду по поводу нас, понял отлично.

Обнаружилось, что Флоренс, кроме бесед с доктором Лейбманом, три раза в неделю берет уроки йоги у одного «учителя», обитавшего в своем «пристанище» на берегу Санта-Барбары. Я не вкладываю в описание ни капли юмора, потому что те одиннадцать месяцев влияние йога и его мыслей на нас, а также книги «Сидхартха» было велико. И это было самое счастливое и тихое время нашей совместной жизни.

Внутри крепостных стен Флоренс начала создавать мир «реальных» вещей, тех самых, что существуют всегда и везде. Она сказала, что мы не в состоянии противостоять разврату и гниению за пределами нашего замка. Мы живем в определенное время в определенном месте, и наш хлеб с маслом зависит от определенного общества, и оно налагает на нас строго определенные обязательства.

Но! Вокруг дома мы должны возвести некий духовный барьер, и этот барьер начнется с улицы. Мы действительно засадили вечнозеленым кустарником и рододендроном изгородь для обозначения границы внешнего и внутреннего. Зелень ограды отмечала наше владение. Здесь мы должны были избавиться от наших старых «я» и создать новые, в новых измерениях, с новой структурой, из новых материалов. Внутри мы отказываемся от вещей плотских и купли-продажи. Флоренс сказала, что все великие люди страдали в борьбе именно с этим. Иисус, Будда, Толстой, Таро – все великие учителя работали над освобождением себя от стандартов окружающего их мира, от требований к выживаемости и от террора предателей своих собственных обществ. И не важно, насколько постыдными вещами они были связаны с существованием в грешном внешнем мире, они построили свое внутреннее «я» таким крепким, что ничто не могло поколебать их.

Итак, я тоже начал трудиться над возведением Крепости. Это была наша первая совместная деятельность.

Гвен я больше не видел, и свободного времени обнаружилось много. Я заканчивал дела как можно скорее и торопился домой. Там я переодевался, надевая что-нибудь свободное и мягкое. Сначала это были старые шорты и спортивная майка. Потом я пошел дальше – стал надевать курточку, короткую и невесомую. Вскоре всякая жмущая и стягивающая тело одежда стала мне ненавистна. Изменился костюм для работы. Я забросил ремни и галстуки, стал носить широкие брюки, мягкие пиджаки и не застегивал рубашку у шеи.

Затем Флоренс сказала: «Не делай того, что причиняет тебе беспокойство или вызывает внутреннее неодобрение. Внутри Крепости для таких хлопот нет оснований. Делай исключительно то, что тебе нравится. Отдавай жизнь тому, к чему у тебя лежит душа. И таким образом проводи каждый день как можно больше времени в гармонии со своим внутренним естеством». Она спросила меня, чего я всегда хотел, но никогда не находил для этого времени, и сказала, чтобы я занялся этим, не важно, что это.

Оказалось (мне самому было странно), что больше всего на свете я хотел выращивать помидоры. Помидор – мой любимый овощ. Я ем его в неисчислимых количествах. А вот выращивать его я никогда не находил времени. Несколько раз я все-таки копался в земле. Но затем что-то где-то происходило, мои руки переставали доходить до саженцев, на них нападали паразиты, и вскоре от увядших растений оставались на земле лишь черные круги с дырочкой, овощ сгнивал. Но теперь для меня не стало дела важнее, и я получил результаты. На дальней стороне бассейна, позади дома, там, где было больше всего солнца, я вскопал вилкой кусочек земли и посадил десять кустиков томатов одного сорта и четыре – другого. Между ними оставил большое пространство. Землю я потом перекопал, смешав с костной мукой и высушенным навозом. Купив пучок бамбуковых палочек, я соорудил подпорки для саженцев. О порче томатного дерева я читал с утра до ночи, поэтому пришлось купить указанные в книгах порошки – пестицид «Севин» и 7 %-медную пыль плюс специальный разбрызгиватель. Купил я и длинный шланг для полива растений. Я поливал томаты дважды в день – в той же книге говорилось, что еще никто не мог убить помидоры, поливая их слишком часто. Я наслаждался огородничеством. От запаха томатного листа я млею.

Затем мной было решено собрать коллекцию книг, которые я буду читать до конца жизни. Составление списка оказалось таким занятным делом! Я написал его самым тщательным образом, обдумывая каждый экземпляр. Правда, приготовив его, я понял, что уже немного поздно, что существует громадное количество книг, которые я всегда хотел прочитать, но теперь уже вряд ли их достану, но, с другой стороны, если бы я не решил их прочитать… в общем, вполне возможно, что я вообще бы не прочитал ни одной книги из того списка. Затем я обнаружил, что могу приобрести некоторые книги, купив целиком «Современную библиотеку». Поэтому я заказал ее и лично построил книжные полки. Попутно купил книги из списка, отсутствующие в «Современной библиотеке». Спешить было некуда, но мне хотелось иметь их все под рукой, чтобы я мог приступить к прочтению.

Вскоре выяснилось, что мне нужно уединенное место, где я мог бы быть предоставлен самому себе. Я решил соорудить маленькую комнату – фортик внутри Крепости. И соорудил, над ванной; окно выходило не на бассейн, а на тот клочок земли, где произрастали помидоры. В комнатке я сложил все тома «Современной библиотеки» и другие книги, предварительно сняв с них суперобложки, устроил полочки для текущей периодики и стеллажи для ранее выписываемых изданий. Втащил софу и кресло, чтобы мне было удобно в любом положении, приладил пару ярких ламп, потому что мои глаза потеряли былую зоркость.

Туда же я перенес стереопроигрыватель. Одним из недостатков Флоренс являлось ее неумение слушать музыку. Она говорила, что музыка ей нравится, но при звуках оперы или какого-нибудь квартета ее неудержимо тянет шевелить языком. Разговоры для нее были важнее Бетховена. Я же мог часами лежать и слушать, мечтать и уноситься мыслями далеко-далеко. Я купил полный комплект поздних квартетов Бетховена. Когда я учился в колледже, у меня был такой же, но на 78 оборотов; с тех пор я ни разу его не слушал, не было времени. Сейчас его появилось предостаточно, и, слушая, я вспоминал дни учебы, мой дом, маму и папу в те дни, дядю Джо. Так я проводил целые часы после работы. И в первый раз жизнь казалась мне насыщенной до предела.

Каждый день я заносил впечатления в «духовный дневник», назовем его так. И сразу же заметил, что мой почерк улучшился! Без особого напряжения все 26 букв алфавита стали получаться более четкими и красивыми! В первый раз мне стал доставлять удовольствие сам процесс написания слов. Я заносил в тетрадку свои мысли и ощущения по дням. Просто удивительно, как много происходило со мной того, чего ранее я не замечал, и как важно стало все происходящее. Задумавшись, я начинал задавать себе вопросы. К примеру, почему я стал именно тем, кем стал? И начал ощущать, что именно сейчас я буду наконец делать то, что хочу в жизни.