Текст книги "Сделка"

Автор книги: Элиа Казан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 38 страниц)

Он обещал корреспондентам, что хоть это-то они увидят так, как он видит сам. Изрыгая проклятия, воя от обуревающей его боли, он промчался меж рядов в будку киномеханика, и оттуда донесся его крик, обвиняющий малого в пропуске одной части.

– Дэйл, выгони этого человека! – потребовала Эмили, теребя золотой крест на порозовевших грудях. – Мне нравится картина, и я не намерена сидеть здесь и…

Хофф прибежал обратно.

– Я затаскаю его по судам! – объявил он. – Если в этой стране еще остался закон, я поставлю этого маленького грязного торгаша на колени!

Некоторым послышалось «еврейского». Я не слышал.

– О чем толкует эта жертва Гитлера? – прошептал кто-то Ольге.

– По-моему, о своем продюсере, – ответила она и повернулась ко мне. – И он тебе симпатичен, Эдди?

На экране появился главный герой – мексиканец, но довольно похожий на Христа. Хофф намеревался представить его в критический момент, когда тот выгоняет менял из храма (из мексиканской церквушки). Но было совершенно очевидно, что отправная речь героя была полностью переписана продюсером. По слухам, продюсер прокомментировал оригинал Хоффа следующим образом: «Мистер Хофф пытается высказать точку зрения, что люди являются плохими только потому, что они – богаты. Не думаю, что подобная мысль получит всеобщее одобрение в Америке». Продюсер тоже не строил из себя дурака. «Более того, я заметил при обсуждении с мистером Хоффом проблемы гонорара, – от его внимания не ускользает ни один цент, и он требовал даже посадить на место секретаря свою жену, которая до сих пор толком не может написать свое имя на сносном английском. На публику мистер Хофф презирает деньги, но по сути своей он – неуступчивый торговец. С мощным влечением к Его Величеству – Доллару!»

Что бы там ни было, продюсер полностью переписал отрывок и поставил сцену заново. «Чтобы Иисус выглядел христианином, – заявил он, – а не законченным „комми“!»

Когда началась переписанная наново сцена, Хофф вскочил в луч кинопроектора и, молотя воздух руками, заревел:

– Мерзавцы!!! Остановить фильм! Это – не мое!

На этот раз встала Эмили и, затрепетав студенистым телом, произнесла:

– Беннет! Дэйл! Кто-то должен уйти! Или я, или он! Выбирай!

Прошла волна возгласов в поддержку требований Эмили. Но Хофф продолжал реветь через стенку киномеханику: «Немедленно прекратить!» (Ох, уж этот акцент!) По комнате пронеслось: «Немьедленно!», прорываясь сквозь истерический хохот и сердитые возгласы.

– Чего хохочете? – грозно вопросил Хофф всю компанию. – Чего хохочете? Вы – свиньи? (В прямоте ему не откажешь!)

Хохотавшие стали рыдать от смеха. Кто-то завопил: «Я убью тебя, нацистский ублюдок!» Мужчины держали Майка Уайнера, моего агента, потому что знали, что, доберись он до него, смерти Хоффа не миновать.

Но Хоффа все это не волновало ни в малейшей степени. Он был смешон, абсурден, нелеп и мерзок. И хотя я знал, что он до сих пор сочетает в себе все черты, за которые Майк хотел убить его, я не мог не почувствовать его боль.

– Это – осквернение! – объявил он всем присутствующим. – Где ваше человеколюбие? Вы уничтожили кусок моей жизни! Вы – убийцы!

Светские маски оказались сброшенными. Вся комната откровенно глумилась над ним. И он сделал единственное возможное в этой ситуации – схватил нож для разрезания книг с журнального столика и располосовал экран на куски.

Затем, взмахивая руками и принимая оскорбления как выражения благодарности, он пробежал меж хохочущих рядов к выходу. Кто-то подставил ему подножку. Он поднялся, улыбнулся и отвесил всем глубокий поклон. Нельзя было не почувствовать к нему после этого хоть каплю симпатии. А вскоре топот его ног раздался с улицы. Жена молча засеменила следом, голова опущена, весь ее облик как бы говорил: «Ну что еще можно ожидать от этих американцев!»

Среди гомерического хохота и просто хамского ржания раздавались и другие, тихие и трезвые оценки.

– Это наше упущение, – сказал почтенного вида пожилой джентльмен, бывшая кинозвезда, – мы сами позволяем подобным типам делать для нас фильмы.

Вывод вызвал волну одобрений.

Свет в комнате уже включили. Киномеханик говорил что-то Ольге о кнопках и простыне.

Те, кто смеялся больше всех, наше славное, добродушное большинство, направились вниз, в большой бар. Ярые ненавистники Хоффа остались. В комнате внезапно стало очень тихо и очень тревожно.

Я ощутил себя одиноким. Один – все остальные сзади. Ольга ушла с киномехаником. Я поискал глазами Флоренс. Исчезла. Я поискал ее вновь приобретенного ухажера. Тоже исчез. Все, кто остался, толпились в углу и о чем-то деловито переговаривались. Я не слышал, о чем шла речь, но догадывался.

Я почувствовал себя шпионом в чужой стране. Усталый шпион. Как тогда, весной сорок пятого, после 52 дней изматывающего похода на Вилла-Верде в Северном Лузоне. В той кампании дивизия «Красная стрела» потеряла тысячу восемьдесят человек, а я очухался после всех перипетий в полковом лазарете у самой линии фронта и тупо смотрел, как врачи выковыривали из моей мальчишечьей ноги шрапнель, куски железа падали в металлический чан – звяк, звяк! – а по радио объявили большое событие, День Победы. В Европе все было кончено. Но из нас никто не прослезился. Мы думали только об одном: «Когда же мы смоемся отсюда?»

Подступила мигрень. Спиртного было выпито немало, и оно начало давать о себе знать. Я сидел у экрана, уткнув голову в руки. Я хотел, чтобы обо мне забыли.

Но Дэйл Беннет не позабыл про меня.

– Ну, Эдди, а что ты теперь скажешь? – начал допытываться он.

– О чем?

– Ты вроде защищал Хоффа. А что ты теперь думаешь?

Дэйл хотел моего покаяния.

А у меня болела голова, просто трещала.

– Ну, Эдди? – настаивал он. – Что ты теперь думаешь?

– По-моему, Хофф не хуже любого из нас. Все мы здесь одним миром мазаны.

Дэйл воспринял слова спокойно.

– Что ты имеешь в виду под «здесь», Эдди?

– То, что сказал.

– Здесь в Америке, или здесь в Калифорнии, или здесь в киноиндустрии, или здесь в этом доме – где здесь, Эдди?

Я встал и направился к выходу.

– Я пошел домой, – сказал я.

Они бросились на меня как стадо диких буйволов. В ушах звучала какофония бессвязных выкриков, мешанина ругани и обвинений: он получил по заслугам, моральный прокаженный… немудрено, что наш город опускается в грязь распутства, если подобные типы снимают наши фильмы… европейский декаданс здесь не проходит, поэтому в нашей стране никого не затащишь в кинотеатр… наше кино построено на домашних ценностях… такие ублюдки, как Хофф, возносят неискренность в ранг… все эти берлинские штучки-дрючки и все, чем занимаются наши сошедшие с ума от этих фильмов дети, – да, да, именно отсюда они черпают… что случилось с обыкновенной американской семьей… мы сами виноваты, отдав им все наши призы… топор убийцы – вот что осталось… мы ведь еще пока христианская нация или нет?..

Кровь в моей голове пульсировала, будто предупреждала о скором кровоизлиянии. Они все перепутали – я не хотел защищать Хоффа. Я просто не хотел испытывать стыд за себя. А они страстно желали моего покаяния.

Не нужно было взрывать свое стонущее сердце, а я сел в середине толпы и мягко, очень мягко начал говорить. Я не кричал, но старался говорить правду. Почему бы и не сказать, подумал я, все дороги сюда мне уже заказаны.

– Не думаю, что кто-нибудь из присутствующих должен бросить в Хоффа первый камень, – сказал я. – Я жил бурно. Правильно. Но буря моей жизни захватила с собой и некоторых бурных девчонок, которые ныне находятся здесь. Или не так? Ты помнишь, Бетти? – Я обратился к жене одного телевизионного режиссера, про которую все всё знали, и мои слова не явились для них откровением. Даже сейчас (по пятому десятку) ее телефон стоял на календарях многих холостяков. – Ты не забыла, Бетти?

Затем я повернулся к другой; в ту далекую пору она представляла из себя изящный лепесток женщины, сейчас же походила на полицейского. Я собрался и ей напомнить кое о чем, но сказал другое:

– Хорошо. Прекратим называть имена. Я имею в виду, что вся наша жизнь состоит из вовремя забытого. Забудем. Я крутился и щупал многих девчонок, вы ведь помните? Мы все играли одну и ту же роль, и поэтому я могу сказать, кто играл, где, когда и как часто, а также что представляет из себя спальный гарнитур Нильсена. Извини, Бетти, я кое-что назвал. Но сегодня не надо цеплять на себя маски праведников! Или все-таки стоит? Наверно, нам надо притвориться, что мы делаем эту штуку только с мужьями и женами, потому что достаточно посмотреть на себя со стороны и оценить то, кем мы являемся на самом деле. Кто из вас способен на это? Единственное, что я хочу сказать, по-моему, нам надо быть добрее к подобным Хоффу карикатурам на людей. Потому что, в конечном итоге, все мы ни в чем не лучше его.

Они вознегодовали. Но никто не осмелился на устную отповедь. Даже Эмили. Потому что когда я впервые очутился в Калифорнии – Флоренс оставалась на востоке, надо было продать квартиру и мебель, – то у меня представился случай отпробовать эту ягодку. И я не открыл нового, а шел по маршруту, который делали все вновь прибывшие. Между остановками мы все попадали в лапки девчонки по имени Эмили. Тогда она еще только начинала взбираться на кино-Эверест и делала это самым распространенным способом. Она сделала все по-умному и опередила соперниц, тем от них и отличаясь. Поэтому сейчас она тоже молчала.

Фильм Хоффа спас всех. Киномеханик навесил простыню, и приключения Христа в сомбреро продолжились. Аборигены охотились за ним среди кактусов, а Эль Джефе оказался негодяем по фамилии Пилатес. (Вы, конечно, догадались по бревну-подсказке, что вместо Пилата?) И неожиданно фильм всех заинтересовал.

Самым странным образом отреагировал Дэйл. Он сидел не двигаясь и изучал лицо своего самого близкого друга – меня. Я понял, пора уходить. Встал и кивнул ему. Он не шевельнулся.

И скандал в благородном семействе благополучно канул бы в Лету, если бы в дверях я не столкнулся с мужем той самой Бетти, чье имя я, как круглый идиот, упомянул перед всей толпой. Справа от рогатого телережиссера стоял его агент, итальянец, бывший то ли боксер, то ли борец. Статус агента был невысок в наших кругах, его держали за мишень для острот, самая расхожая из коих утверждала, что он возглавляет охрану посетителей на выставках одиозных достопримечательностей. В общем, эта пара сцапала меня, режиссер рванул на себя лацкан моего пиджака. Совсем как в телешоу – случай из жизни, навеянный мотивами второсортных фильмов. Потом «рогач» заревел, тряся меня, что ему не понравились мои слова, то есть то, что я имел в виду (имел в виду?), о Бетти, его жене. Я извинился. Но, наверно, улыбнулся по привычке или скорчил мину. Это его взбесило. Он отказался принять мое извинение. К тому же его агент, возвышающийся сзади, придавал ему сил. Режиссер заявил, что мой оговор – это чистое вранье. Что моя жизнь – это большое пятно на репутации… Я так и не понял, чьей. И больше не обращал на него должного внимания. А он начал повышать голос, чтобы все присутствующие оценили разбирательство. Мол, как долго мне позволяли и, мол, сколько прошло времени… Он почему-то все говорил и говорил, а я думал, зачем так длинно распространяться, врезал бы мне пару раз за свою старушку, и честь жены была бы восстановлена. Я уже внутренне согласился перетерпеть один-два удара, в конце концов, он прав. Но он продолжал хлопать меня, трясти, моя голова превратилась в большой, ноющий зуб. Поэтому я не выдержал, сжал левый кулак и двинул ему в нос. Он присел назад, прямо в объятия агента. Тот мягко отстранил его и пошел на меня. Вот этот парень действительно постоял за честь Бетти. Да так весомо, что она позже вознаградила его способом, который знала в совершенстве.

Фильм продолжал идти. Некоторые отвернулись от экрана и смотрели на драку – если это можно было назвать дракой, ведь летал я один. Они разглядывали нас, по крайней мере в самый пик сцены, будто выбрали другую программу, более интересную. Они не остановили ни фильм, ни избиение. Даже не пытались. Потому что, о-хо-хо, происходило это не с ними и напрямую их не касалось. Эти люди, думал я, натренированы быть в стороне. И убийство для них – зрелище.

Немного спустя, когда я попытался защитить себя, некоторые вроде и хотели вмешаться, но их остановил безумный взгляд главы трибунала справедливости, обозревавшего экзекуцию, – взгляд Дэйла.

Агент, наградивший меня тумаками, понятия не имел, кого и за что он дубасит. И честь Бетти была для него пустой звук. Он ничего не имел против меня. Он просто выполнял то, что, казалось, было общим желанием. Он делал то, что они, в силу различных цивилизованных норм, сделать сами не могли: те самые десять процентов грязной работы.

Заметив, что агент сбил дыхание, я обрел малую толику уверенности. На один удар. Он получил его в под-брюшину. Вреда удар не нанес, но дело свое сделал, противник удивился и отступил назад. Передышки хватило, чтобы Майк Уайнер, спускавшийся с лестницы, пришел на спасение. А я покинул дом и так никогда и не узнал, что же произошло между Майком и итальянцем. Но дело наверняка окончилось, как положено: два агента подрались за своих клиентов.

В моей голове звучал колокол. Совершенно не помнил, куда я поставил машину. Перед глазами стояла одна картина: холодный взгляд Дэйла, запрещающий гостям проявить человечность. Они сидели, нехотя принимая неотвратимость моего убиения.

Сырой, прохладный воздух вдохнул в меня жизнь. Черт с ними, подумал я, они все равно не убили бы меня, никто из них, с их желаниями и с их равнодушием. Осознанным или неосознанным. Потому что единственный человек, обладающий достаточной мощью, чтобы убить меня, и способный сделать это, – я сам. И не в «Триумфе» или «Сессне». Без звука, невидимо, до логического конца. Смерть будет похожа на 14 лет молчания с Дэйлом. Предательство самого себя. Самоубийство. Отрицание себя. И прошлая ночь с Флоренс – тоже отрицание самого себя. Самоубийство.

Я внезапно увидел постельный эпизод с Флоренс с другой стороны – когда, повернувшись на живот и отрицая очевидность продолжающейся во мне жизни, я раздавил в себе желание, я проделал только то, чем занимался многие годы, – я отринул жизнь. Отринул свое «я». Убивал себя гораздо последовательнее и страшнее, чем в аварии. Они вырвали меня из лап смерти после автокатастрофы. Но я сам давил в себе жизнь многие годы и через несколько месяцев без всякой помощи очутился бы в гробу и так. У меня не было выхода.

Я вспомнил, где стояла машина. Но ее там не было. Наверно, Флоренс взяла ее. Мне и в голову не пришло, что существуют другие способы вызова такси, кроме использования телефона, что внутри дома Дэйла. Поэтому я решил пойти пешком: сколько там, миля? Но меня здорово качало. Полицейские потом рассказывали, что наткнулись на меня, шагавшего по проезжей части и грозившего кому-то кулаком. Они попытались выяснить, кто я, но я не знал. Они обшарили карманы. Кошельков и портмоне не ношу. Они спросили меня, куда я направляюсь. Я ответил, что должен найти катастрофу, которая спасет меня. Спросив, где мой дом, получили ответ, что у меня нет дома, и речитативом: «Я кончен! Я кончен! Я кончен!» Ребята оказались терпеливыми, чуть не извиняясь, сказали, что будет лучше, если они возьмут меня с собой и помогут протрезветь, а потом еще и отдадут врачу на обследование.

По пути в участок я спал. Позже я спал в какой-то комнате с какими-то людьми. Затем, помню, кто-то закричал: «Андерсон! Есть здесь Эдвард Андерсон?» Я выдал себя, ответив: «Нет. Его здесь нет». Флоренс сказала: «Это он».

По приезде домой Флоренс разбудила меня. Сказала, чтобы я немедленно позвонил брату Майклу в Уэст-честер. Он трезвонил всю ночь: какое-то срочное дело. Вскоре он опять позвонил. Пошли новости: отец лежит в госпитале с пневмонией, старики цепляют болезни в самый неподходящий момент, вот только забывают, что в их возрасте это опасно, но его уже напичкали лекарствами, так что волноваться не стоит, но есть одна сложность: артериосклероз отца начал прогрессировать и это в свою очередь повысило его возбудимость – пошли галлюцинации, последние два дня отец постоянно спрашивает обо мне, думая, что я в коридоре госпиталя, несколько раз он обращался ко мне, будто я рядом, однажды он попросил Майкла выйти, чтобы поговорить со мной наедине, по всему видно, что ему надо срочно что-то сообщить, могу ли я, спросил Майкл, уважающий меня за мое положение и работу, приехать на восток, если не надо отрываться от слишком срочных дел, было бы очень хорошо, если бы я приехал, если не смогу, то не волнуйся, ничего серьезного у отца не обнаружили, в общем, как сможешь и т. д.

Итак, подумал я, моя катастрофа на востоке! Не такая, какую я бы хотел, но все же!

Я зарезервировал место на ближайший самолет, он отлетал в полдень. Солнце уже поднималось, смог исчезал. Я спустился к бассейну – прощальный визит (но я этого еще не знал), снял рубашку, улегся на трамплин и заснул.

Глава девятая

Спал недолго, Эллен разбудила меня. И первая мысль: «Что-то с Флоренс!» «Что? Очень плохо?» – спросил я Эллен, еще сонный.

Она трясла меня, пока я не проснулся. Сказала, что Сильвия – моя секретарша, у нас. Я вспомнил: ежемесячно в этот день Сильвия и Флоренс подсчитывали наши доходы и расходы.

– Не знаю, стоит ли будить маму? – сказала Эллен. – Я подошла к ее комнате, приоткрыла дверь, а оттуда – какие-то странные звуки!

Я побежал к Флоренс. Она стонала во сне, и ее стоны – поразившие меня – исходили из самого нутра, словно треск деревьев, ломающихся от бури. Я никогда не слышал, чтобы она так стонала! Флоренс скрывала свои переживания за семью запорами.

Ее отец, очень жестокий человек, презирал жену, слезливую и вечно хныкающую женщину. Флоренс – единственный ребенок в семье, выросла тем, кем хотел отец. Ей не довелось родиться мальчишкой, и поэтому она научилась завоевывать расположение отца, скрывая свои чувства. Она никогда не испытывала облегчения от слез, потому что не плакала. На моей памяти, всегда, когда она чувствовала, что вот-вот не выдержит и разревется, – бросалась в комнату и запиралась.

Флоренс начала просыпаться от собственных стонов. Увидев меня, перевернулась на живот и уткнулась носом в подушку, приглушив рыдания.

Я обхватил ее руками. Она вся сжалась, усилием воли заставив себя не шевелиться. Я подумал, что она снова уснула, но ошибся.

– Эв?

– Да.

– Что я сделала не так?

– Ничего, детка. Это я сделал не так, а не ты.

– Что я сделала не так? – настаивала она.

– Ты что? Не замечаешь мою любовь?

В уголках глаз Флоренс выступили слезы, и она снова отвернулась к подушке. Спустя минуту продолжила:

– Вчера ночью я привезла домой мужчину. Если ты спросишь, как его зовут, – не помню. Когда он дотронулся до меня, я вся похолодела. Он взбесился, заорал, зачем я привезла его сюда. Другими словами, конечно. Дай мне платок, Эв. О Господи, ненавижу себя…

Я сел рядом, и она притянула меня за руку.

– Я буду ждать тебя, Эв, – прошептала она. – Я ничего не прошу. Просто говорю, что никогда не брошу тебя.

Честные люди легко ранимы. А мы, скоты, этого не замечаем. Флоренс отдала всю себя в полную власть мужа – меня. Отказалась угрожать. Мы любим тех, кто любит нас, а Флоренс живет принципами. Она осталась со мной из принципа, а когда наконец бросила – то тоже из принципа.

Она повернулась ко мне лицом.

– Ты только помоги мне, Эв! Чуть-чуть…

– Попробую, – солгал я. – Сильвия внизу, – добавил я, чтобы отвлечь ее внимание.

– Боже, теперь я должна встать?

– Придется, – сказал я. – Может, сказать ей, чтобы появилась завтра?

– Нет, не надо. Сколько времени осталось до самолета?

– Из дома надо выйти в одиннадцать.

Она села и посмотрела на часы.

– Ого, уже десятый час. Пора вставать. Я, наверно, ужасно выгляжу?

– С Сильвии не убудет.

– Есть, Эв, кое-какие вещи, с которыми надо разбираться, пока ты не… Ладно, я скоро!

Она встала с кровати и пошла в ванную.

– Передай Сильвии – я спускаюсь!

Вернувшись, я увидел на Флоренс какой-то халат прямо-таки колдовской расцветки. Но это не помогло – она выглядела испуганной и встревоженной.

– Эв! – произнесла она. – Попробуй войти в мои заботы. Я не беспокоила тебя о деньгах почти – сколько там – шесть месяцев. Так? Но сейчас вынуждена. Мы с Сильвией приготовили список. Его надо внимательно просмотреть. Извини, но тебе необходимо произвести некоторые выплаты, до того как ты…

Она подошла к окну по привычке – посмотреть погоду – и увидела там что-то, что прервало ее.

– Эллен слышала, как я ревела? – Я не знал, что ей ответить. – Она стоит у бассейна и смотрит на мое окно.

– Наверно, слышала. А что, собственно?..

– Сегодня это ей ни к чему. Именно сегодня. Жаль… Эв, ты поможешь мне? Сегодня очень нужна твоя помощь…

– Конечно, конечно.

«…И пора уезжать отсюда!» – закончил я про себя.

– Нам надо торопиться, – сказала она. – Ты помнишь, как три дня назад она уехала на выходные в Бальбоа? К Бекам?

– Что-то припоминаю, – солгал я.

Флоренс обращалась к человеку уже отсутствующему.

– Вчера утром мне пришло в голову, что, может, она захочет пойти с нами на вечеринку. Я позвонила Бекам и поговорила с Дженни. Ты знаешь, кто она?..

– Одна из… (Понятия не имел.)

– Правильно. Сокурсница Эллен. Дженни выпалила, что Эллен не было у нее и не будет. Затем она сообразила, что ляпнула что-то не то, и начала выкручиваться и лгать. Я попросила позвать мать. Бедной женщине осталось сказать правду. В общем, Эллен даже и не намеревалась ехать к ним.

– Где же она пропадала?

– Молчит. Когда Роджер привез ее домой…

– Ты хочешь сказать, что три дня она провела с Роджером?

– Выслушай до конца. Она заявилась, когда я собралась идти в полицию за тобой. В пять утра. Я немного накричала на нее, но у меня тоже есть нервы. Кроме того, я имею полное право спросить ее, почему она наврала мне, и узнать, где же она провела трое суток? Ведь так?

– Да, конечно.

– И знаешь, что ответила эта негодница? «Там, где я была, – меня уже нет!» (Кавычки закрываются.) И пошла в дом, нахально пожелав Роджеру спокойной ночи!

– А что сказал он?

– Он тоже понятия не имеет, где она пропадала. Говорит, что спал, когда ее величество позвонила и попросила – нет, не попросила, потребовала – подвезти ее на машине от «Мерси». «Мерси», как ты понимаешь, не речка в Англии. Это – дрянная дискотека в самом центре трущоб. И не спрашивай меня, как она туда попала. Когда этот бродяга посадил ее в машину…

– А почему она не взяла такси?

– Да, действительно, почему? Я тоже задалась этим вопросом. Поэтому сделала нехорошую вещь – порылась в ее сумочке. Сумочке, небрежно брошенной на стол. Вся наличность – 34 цента и несколько мексиканских песо.

– Где же она была?

– Вот это я и хочу выяснить.

– Хм!

– Со мной она не желает говорить. Я потеряла девчонку, Эв. Моя вина. И это убивает меня. Она так быстро изменилась. Иногда просто страшно, такой она выглядит отстраненной. Я вхожу к ней в комнату, а она встает и уходит. И так происходит очень часто. Ведь не случайно, Эв?

– Может быть, – солгал я.

– Каждый раз, когда она приезжает на каникулы, я думаю: «Вот он мой шанс – на этот раз я тебя не упущу, я вновь построю мост между нами». А затем каникулы проходят, и кажется, что прошла одна минута. Доброе утро, спокойной ночи, передай масло, спасибо… и она уехала. А мы так и не поговорили.

– Флоренс, нам не за что винить себя – у девчонки такой возраст. Кстати, что говорит доктор Лейбман?

– Насмехаешься? При чем тут Лейбман?

– Ну, может быть…

– Он говорит, что мы удочерили ее и теперь подошли к черте, после которой она сама захочет признать в нас родителей. Утешающая идея, не так ли? И еще он говорит, мол, не надо решительных действий, переживите это время.

– По-моему, он прав.

– Но неужели мне смириться? Если оставить все как есть… именно сейчас надо раз и навсегда установить хоть какие-то отношения. Я имею в виду, что если я – ее мать, то имею право знать, где она пропадала и, черт возьми, с кем она спала, если уж дело зашло так далеко. А если ты думаешь, что не можешь… то мне самой придется…

– Нет, нет. Я поговорю с ней.

– Попробуй, Эв! Мне нужна твоя помощь. Меня убьет разрыв с ней!

– Поговорю. А ты будь к себе снисходительнее.

– Стараюсь смотреть фактам в лицо. Эв, поцелуй меня!

Я поцеловал. Ее лицо выражало тревогу. Я поцеловал ее еще раз.

– Не бросай меня, Эв! – прошептала она. – Я буду ждать тебя. Я стараюсь изо всех сил.

– Знаю. Пойду к Эллен, хорошо?

– Я боюсь. Нам ведь еще надо поговорить о другом, а я ненавижу разговоры о деньгах. И тебя это раздражает, и меня, но мы дошли до крайней точки. В нашем совместном… в общем, говорю прямо – мы с Сильвией тщательно подсчитали и…

Я собрался уходить.

– Поторопись, Эванс. Я хочу лишь до конца прояснить обстановку. Времени это займет немного.

– С мамой все в порядке?

– Да. Просто приснилась чертовщина.

– Она послала тебя ко мне для серьезного разговора?

Я наклонился и поцеловал ее ресницы.

Когда Эллен была девчонкой, я приходил к ней в комнату, чтобы поцеловать ее перед сном, целовал один глаз, потом – второй, она говорила: «Спокойной ночи, папочка!» – я говорил: «Спокойной ночи, ангел!» – затем на цыпочках уходил, закрывал дверь, и официально она спала.

Когда я сделал то же самое, она бросилась ко мне в объятия и прошептала:

– Ох, папка, я знала, что ты будешь на моей стороне!

– На твоей?

– Неужели она не рассказала тебе, что случилось вчера?

– Ну, в некотором роде…

– Я больше не собираюсь терпеть это!

– Что, ангел?

– Понимаешь, па, есть на свете вещи, о которых я, может, и хочу тебе сказать, а есть такие – о которых не хочу, а есть и такие – о которых я не хочу сказать ни тебе, ни ей.

– Понятно, ангел, успокойся…

– Папка, если я попрошу тебя кое о чем, ты сделаешь?

– Разумеется. А что надо?

– Штука довольно серьезная, поэтому… будь добр, сходи в дом и принеси мне рюмку водки. Сама идти не хочу, вдруг она увидит. Если снова начнется вчерашний допрос, я могу просто…

– А что случилось вчера?

– Я, па, – не преступница, а она – не прокурор. И я имею право…

– Она беспокоилась, ангел.

– Я не хочу, чтобы меня ставили на место таким образом. Па, ну, пожалуйста, сходи за водкой… Если я не выпью, то не смогу рассказать.

Я снова поцеловал ее и направился к дому. На пол-пути я обернулся.

…Эллен неподвижно стояла в белом платье около идеальной поверхности голубого бассейна. Вид молоденькой американской девушки, имеющей все, – ни дать ни взять иллюстрация из «Лайф». И все-таки уже тогда, в 19 неполных лет, было в ее облике что-то обозначенное, будто история ее жизни уже была написана и вся оставшаяся жизнь – предрешена. Что же с ней было не так?

В первый раз я увидел Эллен ангелочком, словно сошедшим с восхитительной росписи итальянской церкви Возрождения. С золотыми кудрями и самым невинным личиком на земле. Личико осталось, вот разве появилась агрессивность – более агрессивной женщины я не встречал. Она могла увлечь любого мужчину. И уже увлекала, невинно глядя в глаза простым, как мир, взглядом.

Эллен была талисманом нашей семьи. После четырех лет совместной жизни мы с Флоренс решили, что ребенок – это то, что предотвратит от разрыва. Мы удочерили Эллен и по пути домой сразу начали баловать ее. К девяти месяцам Эллен поняла, что стоит ей разреветься, и она будет иметь все, что пожелает. К трем годам она выглядела все тем же ангелочком, но вдобавок обладала диктаторской властью. Мы не понимали, насколько преуспели в потакании ее капризам, пока не заметили, что некоторые из наших друзей относятся к ней с меньшей степенью затмившего все на свете обожания. Флоренс помчалась к доктору Лейбману. Но Эллен и на дух не выносила тех, кто полностью ей не подчинялся. Кто бы ни был доктор Лейбман, он, разумеется, был не из тех, кто подчиняется. Он сказал, что у ребенка определенные проблемы и надо назначить курс лечения, иначе он бессилен. Эллен не стала лечиться.

Я осознавал, что ответственность за дочь лежит в большой степени и на мне. Но по-настоящему не озаботился. Флоренс – тоже. Потому что талисман работал – мы остались вместе.

Когда я вошел в дом, Флоренс и Сильвия чуть не подпрыгнули от удивления. Впечатление было такое, будто они что-то замышляли.

– Ну, что? – спросила Флоренс, оправившись.

– Только начали, – ответил я.

Женщины, как по команде, взглянули на настенные часы.

– Надо торопиться, – сказала Сильвия.

В ее руках грозно белела стопка бумаг.

Я налил рюмку водки и пошел обратно. Мне удастся разрешить все проблемы, подумал я, ведь меня здесь уже нет, а самолет летит через два часа. Ухожу. И не собираюсь останавливаться!

Эллен заглотнула половину рюмки.

– Присядь, па, – пригласила она, – и не торопи меня. Мне нужна твоя помощь.

– Я скоро улетаю, – сказал я. – Сегодня.

«Покидаю тонущее судно, – подумал я. – И каждый остается наедине с самим собой».

– Не торопи меня, па, но ты должен помочь. Пришло время.

– О’кей, ангел. – Я сел.

– Я больше не хочу жить здесь.

– Не понял?

– Я собираюсь уехать отсюда. Навсегда.

– Почему?

– Я хочу, чтобы ты сам сказал ей об этом. Я не могу говорить с ней.

– Ну что ты, что ты, детка!

– Предупреждаю, если заставишь – я выскажу ряд кое-каких суждений, которых она не забудет по гроб своей жизни!

– Она ведь только спросила, где ты была?

– О Господи, папка! Ты-то сам когда говорил ей правду последний раз?

– Ну и ну!

– Но с ней я не буду нукать! Каждый раз, когда я начинаю говорить с ней, она ведет себя, будто я испрашиваю у нее разрешения, жду ее «да» или «нет». Но я не собираюсь ничего у нее спрашивать! Я хочу уехать отсюда. Желательно без шума.

– Твой отъезд убьет ее!

– Это ее слова. Хорошо, я тоже могу разрыдаться! Ты хочешь скандала?

– Эллен, послушай, именно сейчас ее надо поберечь, столько всего навалилось, и я тут почти всему виной…

– Тогда оставайся и смотри за ней!

– Тебе надо потянуть время, вернись в Радклифф…

– Туда больше ни ногой!

– А как же самолет? Ты ведь куда-то собиралась?

– Не в Радклифф, а на восток.

– Эллен, послушай отца, я не хочу, чтобы ты покидала Флоренс. Ты слышишь?

Эллен встала и пошла по краю бассейна.

– Да, слышу, – сказала она и села на противоположном конце.

– Ангел, давай искупаемся, водичка остудит наши эмоции.

– Я не могу.

– Почему? Ах, это!

– Не совсем. Позавчера мне сделали аборт. Там, где я была, – в Тиахуане. Ты думал, у меня язык повернется сказать ей про это?

– Сейчас все в порядке?

– Да. В полном. Вчера было немного дурно и хотелось спать. Поэтому я осталась там ночевать. У них стоят такие кровати, похожие… я спала целый день. Ты думаешь, и про это ей стоит рассказывать?