Текст книги "В Глубине (ЛП)"
Автор книги: Эли Хейзелвуд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)
– Не волнуйся, мы… ох, бля… мы над этим поработаем. Ты молодец. Тебе так хорошо со мной, – подбадривает он меня, когда мне не хватает опыта, чтобы полностью расслабиться. Он говорит так, будто именно этого и хотел.
Моих стараний.
И я стараюсь. Легкий толчок навстречу, будто я могу вместить его в себя одной силой воли – и это, должно быть, застает его врасплох. Снова шведские слова, его рука на моем затылке подрагивает, он на грани.
– Блять, Скарлетт…
На секунду я уверена, что он будет смотреть мне в глаза до конца. Но за миг до того, как оргазм накрывает его, он зажмуривается, запрокидывает голову, и этот его потерянный вид заставляет меня застонать, не выпуская его из рта. Он сжимает мое лицо с двух сторон, и я верю, что в какой-то вселенной я могла бы кончить только от этого – от того, как сильно ему нравится, от осознания, что я сделала это для него. Легкость от того, что я в своем теле, а не в своей голове.
Я стараюсь сглатывать, работаю мышцами, но его слишком много, поза неудобная, и Лукасу приходится большим пальцем втирать остатки семени мне в рот. Он делает это медленно, терпеливо и тщательно; у него стеклянный взгляд и покрасневшие веснушки, и каждый раз, когда я посасываю подушечку его пальца, он издает тихие стоны и что-то на чужом языке, что звучит просто идеально.
Я взвинчена. Я парю. Я горю. Он поднимает меня так, будто я вешу меньше перышка, и усаживает на край лабораторного стола. Я почти – почти – осознаю, что происходит вокруг: резкие химические запахи лаборатории, стальные бицепсы Лукаса вокруг меня, его тяжелое дыхание.
Я когда-то читала, что лучшие спринтеры не делают ни одного вдоха за весь заплыв. Что-то там про неэффективность поворотов головы и про то, что кислород всё равно не успевает дойти до мышц. Они двадцать секунд работают в анаэробном режиме, а значит, объем их легких – это просто произведение искусства.
И Лукас, самый быстрый человек, когда-либо проплывавший пятьдесят метров, сейчас тяжело дышит мне в шею, будто во всей вселенной не осталось воздуха, чтобы его наполнить. Ему требуется время, чтобы прийти в себя, прежде чем он снова обхватывает мой затылок и целует – почти непристойно глубоко.
Он всё еще возбужден и прижат к моему животу. Мои руки зажаты между нашими телами, будто он хочет вплавить меня в себя. – Ты умница, Скарлетт.
Голос у него дрожащий, но уверенный. Он медленно возвращает контроль над собой. Его пальцы скользят по моим бокам, спускаются к бедрам и… штанины шорт задраны так высоко, что ему ничего не стоит провести рукой под тканью и коснуться резинки моих хлопковых трусиков.
Я ахаю. Он улыбается.
– А знаешь, что получают хорошие девочки?
Его большой палец – тот самый, что мгновение назад был у меня во рту – слегка касается клитора через промокшую ткань. Я так опухла, я так чувствительна, что мой всхлип эхом разносится по лаборатории.
– Ты совсем мокрая, Скарлетт. Да?
Я прячу стон у него на шее, но он отстраняет меня, заставляя встретиться взглядом. Знаю, что мое лицо в красных пятнах. Я чувствовала, как слезы катились из уголков глаз, когда он кончал. Я смущена до смерти. И я дрожу от желания.
И он это знает.
– Ты была так хороша. Ты заслужила кончить. Я бы с удовольствием довел тебя. Я бы заплатил немало денег за то, чтобы сделать тебе куни. Хотя ты, наверное, кончишь и просто от этого.
Еще одно медленное поглаживание, на этот раз по мокрому шву белья. Я подаюсь вперед, скулю, впиваюсь зубами в твердые мышцы его спины, но он не против. Его ладонь придерживает мой затылок, прижимая меня к его коже. – Проблема в том, что я не уверен, достаточно ли сильно ты этого хочешь.
Я зажмуриваюсь и едва – едва – сдерживаюсь, чтобы не начать умолять. Не уверена, что я уже заслужила право на это.
– Идем.
Он стаскивает меня со стола. Поправляет шорты. Расправляет майку, на секунду задержавшись, чтобы провести пальцем по моему твердому соску, который выпирает сквозь хлопок. Когда мое дыхание сбивается, он целует меня в щеку. – Такая сладкая, – шепчет он, а затем добавляет: – Пошли.
– Куда… – мне приходится откашляться. – Куда мы идем?
Он улыбается и достает флешку из кармана. – Ты забыла? У нас вообще-то проект.
Ноги у меня как у новорожденного олененка – я иду по главному кампусу, и меня шатает сильнее, чем после недели гриппа. Свежий воздух не особо помогает разогнать туман в голове или унять пульсацию между ног.
Я задираю подбородок, стараясь выглядеть так, будто не перевариваю до сих пор все детали того, что только что произошло. Будто это не было чем-то вроде религиозного, определяющего всё существование опыта.
«Сцены» – вот как люди называют то, что мы делали. Островки времени, в которых происходит обмен властью. У них есть начало и конец. Их можно прервать стоп-словом. Их можно структурировать и формализовать так, как того хотят участники – в моем случае не слишком сильно, по крайней мере, пока. Слова вроде «дом» и «саб» кажутся какими-то громоздкими. Неуклюжими. В своем списке я написала, что на данном этапе хочу скорее исследовать, чем ограничивать, и Лукас, похоже… не возражал. Пока что мы просто два человека со своими кинками, которые присматриваются друг к другу и во всем разбираются.
Интересно, не из-за чего-то подобного ли родилось выражение «доиграться и выяснить»?
Я глубоко дышу, щурясь на яркое предзакатное солнце, пока кто-то не водружает мне на переносицу солнцезащитные очки. Лукас выглядит внушительно на фоне внезапно потемневшего неба, но его собственные глаза не скрыты за стеклами.
– Ты…
– Нам туда, – командует он, коснувшись моего затылка и сворачивая направо.
Губы кажутся нежными и припухшими. Ранее, в лифте, он снова и снова обводил их большим пальцем, а в морщинках в уголках его глаз читалась довольная улыбка. Он взял меня за руку и не отпускал – пока мы шли по лаборатории, по коридору, из здания, – до тех пор, пока я сама не высвободилась.
Удивительно, как за пятиминутную прогулку по кампусу десятки глаз успевают скользнуть в его сторону. Впрочем, Стэнфорд – альма-матер для множества олимпийцев, многие из которых возвращаются с медалями, так что Лукас здесь не уникален. «По сути, публичная фигура», – сказала Пен, и, возможно, она была права.
– Тебя это не напрягает? – спрашиваю я. Возбуждение понемногу спадает, но в коленях всё еще нет твердости.
– Что именно?
– Ну, знаешь… люди. Внимание.
Он смотрит на меня непонимающим взглядом. – Какое внимание и какие люди?
Смех сам собой рвется наружу. Я так и представляю, как рассказываю об этом Пен: «Он даже не замечает! Я же говорила – абсолютная невозмутимость!»
– Всё еще в порядке? – уточняет он. Я киваю.
Я чувствую себя использованной – в самом лучшем смысле. Но не так, как используют вещь, чтобы потом выбросить. Я чувствую себя ценной. Кем-то, кто способен дарить удовольствие, результатом энтузиазма и четко выполненных инструкций. И в этом, на самом деле, вся суть. Когда я выполняю команды, с моих плеч спадает любой груз. Наверняка есть много причин, почему людям нравится то же, что и мне, но для меня дело в этом. Тишина. Остановка вечной гонки. Осознание того, что на краткий миг кто-то другой взял меня на себя. Никаких решений, никакой ответственности.
Но когда это заканчивается, реальность просачивается обратно. Занятия. Тренировки. Проекты.
– Я работала над пулингом для нейросети, – говорю я Лукасу.
– Ты говорила про «max pooling», верно?
– Так сказал Зак.
– А. А ты что думаешь?
Я запинаюсь и прикусываю нижнюю губу. – Зак – аспирант. А я всего лишь студентка.
– Угу. И ты всё еще можешь быть с ним не согласна.
– Среднее значение подошло бы лучше.
Я кошусь на него. – А ты что думаешь?
– Я думаю, что ты разбираешься в этом лучше, чем я или Зак.
Мне не то чтобы необходимо, чтобы Лукас говорил мне, что я в чем-то хороша, особенно когда я и так это знаю, но всё равно приятно. Тихая теплота. Колени больше не дрожат, но внутри пустота. Наэлектризованная. – Обожаю это доверие.
– Сильнейший наркотик, – мы обмениваемся понимающими взглядами. – Я напишу скрипт для подготовки обучающей выборки для модели.
– Ты умеешь?
Он вскидывает бровь. – Сомневаешься в моих навыках кодинга?
– Нет-нет. Просто я бы предпочла сделать это сама.
– Почему?
– Ну, во-первых, я не знаю, на каких языках ты пишешь.
– И?
– Боюсь, ты скажешь что-нибудь вроде… MATLAB.
Он фыркает. – MATLAB.
– Твое возмущение меня успокаивает.
Я замечаю, как дергается уголок его губ, когда он направляет меня к повороту налево. Мы медленно движемся к окраине кампуса – может, там есть еще одна библиотека, о которой я не знаю? – Ладно, пиши свой скрипт.
– Какая щедрость. Как успехи с немецким, тролль?
Я сердито смотрю на его самодовольное лицо. – Так, во-первых: «тролль»? Это был удар ниже пояса.
– Но заслуженный. MATLAB…
– Ага. Дальше ты, наверное, спросишь меня про прыжки из передней стойки.
– Хм. А это какие?
Я замираю посреди тротуара.
– Что? – спрашивает он.
– Ты сейчас… ты серьезно не знаешь, что такое прыжок из передней стойки?
Он пожимает плечами. – Я их путаю.
– Но… Пен!
Он смотрит на меня так, будто я должна пояснить.
– Твоя бывшая – гений прыжков в воду!
Никакой реакции.
– Ты же можешь отличить группы прыжков?
– Ну, я заметил разницу между короткой пружинистой доской и высокой жесткой…
– Ты имеешь в виду вышку?
– Это так называется?
Я закрываю рот обеими руками, чтобы не дать стае гарпий вырваться из горла и наброситься на него. А потом понимаю, что он издевается надо мной. – Я тебя ненавижу.
Он улыбается и тянется ко мне, убирая прядь волос за ухо. Затем тянет меня за собой, чтобы мы продолжили путь. – Я и правда путаю группы прыжков. Не смог бы узнать этот твой прыжок, даже если бы увидел.
Неприемлемо. – Может, если бы ты знал, она бы тебя не…
Я обрываю себя на полуслове, лихорадочно соображая, как закончить фразу, не сыпля соль на рану.
Но Лукас уже ухмыляется. – Не бросила?
– Я не хотела… прости.
– Не извиняйся. Я мог бы выучить все прыжки из судейской книги по коэффициенту сложности, и это бы ничего не изменило.
– Ты уверен? Это попахивает «тревожным звоночком» – парню плевать на основы спорта его девушки. Может, она чувствовала себя заброшенной?
Он усмехается. – Взаимная поддержка была единственной вещью, с которой у нас не было проблем, Скарлетт.
Он продолжает уже серьезнее: – Мы с Пен сошлись, когда обоим нужно было что-то… кто-то за пределами наших дисциплин. То, что мы мало знали о спорте друг друга, было частью притяжения.
Наверное, в этом есть смысл. – Джош однажды сказал, что прыжки с кучей брызг красивее, потому что напоминают ему фонтаны, и судьи должны ставить за них больше баллов.
– Джош?
– Мой бывший.
Мы снова сворачиваем. Рука Лукаса задевает мою, его локоть касается моего плеча. – Тот самый, с которым ты экспериментировала?
– Единственный и неповторимый. – Я коротко смеюсь. – В прямом смысле «единственный».
– Он здесь?
– В Стэнфорде? Нет, он в университете Вашингтона, в Сент-Луисе.
– Ты оттуда родом?
– Моя мачеха оттуда.
Он кивает. – Вы расстались из-за расстояния?
За последние десять секунд Лукас задал больше вопросов, чем за всё время нашего знакомства. Может, проверяет, не сумасшедшая ли я. – Наоборот. Это он меня бросил.
Лукас хмурится. – Ты чего так смотришь?
Он не меняется в лице. – Ничего.
– Это было не из-за… не из-за секса, – заверяю я его.
Лукас кажется сбитым с толку. – Я и не думал об этом.
Я не до конца верю. – Если уж на то пошло, это скорее из-за того, какая я.
– Какая ты?
– Ну… мой характер. Перфекционистка. Повернутая на том, чтобы всё шло по-моему. Постоянно всё контролирую. Иногда холодная. В общем, я знаю, что произвожу впечатление бесчувственной стервы, но…
Он смеется. Лукас смеется в открытую. Гулкий, глубокий звук, громче всего, что я от него слышала. Я не знаю, что делать, кроме как продолжать идти и смотреть на него в полном недоумении.
– Что? – спрашиваю я.
Он качает головой. – Ты не холодная, Скарлетт. Ты… мягкая.
– Я не мягкая.
– Со мной – да.
Его глаза встречаются с моими. Темный, непоколебимый взгляд, который сдирает с меня слой за слоем. – Может, это я делаю тебя такой.
К щекам приливает жар, и я заставляю себя отвернуться, уставившись на наши кроссовки. Его ноги такие длинные, что ему явно приходится подстраиваться под мой шаг, иначе я бы давно выдохлась. – Джош встретил кого-то, кто понравился ему больше.
Правда уже не жалит так, как раньше, когда от одного упоминания его имени я чувствовала себя одинокой и ненужной. – Но он не был… таким, как мы. Мы в этом смысле не подходили друг другу.
Он останавливается перед белым домом в испанском колониальном стиле прямо за пределами кампуса. Я делаю то же самое, стараясь не робеть под его серьезным взглядом. – Ты всё еще любишь его? – тихо спрашивает он.
Вопрос застает меня врасплох. Как и легкость, с которой я отвечаю. – Нет. Я по нему не тоскую. Прошла уже миллион лет, и…
– Миллион.
Я закатываю глаза. Улыбаюсь. – Полтора года.
Это более содержательный ответ, чем тот, что дал он, когда я спросила про его чувства к Пен. «А ты, Лукас?»
– И больше никого не было?
Я качаю головой. – Не потому, что я зациклена на Джоше. Просто учеба на медика, график тренировок… К тому же, с моим везением я лайкну в Тиндере кого-нибудь, кто штурмовал Капитолий и ненавидит плановые прививки. Так что… да. Только Джош.
И «теперь ты» – сладко пульсирует между нами. Хочется поежиться от этого ощущения, от жара в животе, который он оставил, от этого раздражающего, но приятного напоминания: Лукас такой же, как я.
Я жму плечами. Покусываю губу, прежде чем набраться смелости и спросить: – А ты?
– Что я?
Он смотрит на меня выжидающе. Нордический бог, дарующий аудиенцию подданной. Это заводит меня не по-детски – вот такая я странная.
– У тебя был кто-то, кроме Пен?
Он колеблется, затем наклоняет голову, указывая на вход в дом: – Всё сложно. Обсудим это внутри.
ГЛАВА 27
Вопрос о том, нужно ли мне снимать обувь перед входом, кажется вполне обычным, и я не понимаю, почему Лукас отшатывается так, будто я предложила размазать барсучье дерьмо по стенам его гостевой ванной.
– А есть альтернатива? – спрашивает он с таким видом, будто существует лишь один правильный ответ. Затем качает головой и бормочет что-то себе под нос. Кажется, это было слово «американцы».
Я не могу сдержать смех, следуя за ним по пугающе безупречному коридору.
К сожалению, мой перфекционизм никогда не распространялся на чистоту. У нас с Марьям раз в квартал проходят домашние собрания с неизменной повесткой дня: сначала мы виним друг друга в том, что квартира похожа на свинарник, затем следует поверхностная уборка на фоне стресса, которая временно усмиряет чувство стыда, и в финале мы клянемся самым дорогим – я своей собакой, она своей фигуркой Ктулху, – что обязательно купим подставки под стаканы и больше никогда не позволим энтропии победить нас.
Кнопке и Ктулху конец.
– У тебя дома гораздо чище, чем у меня, – говорю я, ненавидя благоговение в собственном голосе. Лукас бросает на меня взгляд через плечо, полный легкого осуждения.
– Это шкаф, – он указывает на деревянную дверь. – Можешь одолжить там чистящие средства.
Я фыркаю. – Ноги моей больше не будет у тебя в гостях.
– Меня устраивает.
Он ведет меня на кухню, которая выглядит как картинка из буклета риелтора, надеющегося, что клиент купит дом за наличные прямо сейчас.
– Лукас, когда ты вообще находишь время, чтобы…
– Друг, я не знал, что Пен здесь… ой.
В арке появляется Хасан и замирает, уставившись на меня. – Привет, Ванди.
– Хасан, – говорю я. Он британец, высокий, широкоплечий, с глубоким голосом. И хотя я видела от него только доброту, я инстинктивно прижимаюсь ближе к Лукасу. Мой бок касается его тепла, и я чувствую, что он сделал то же самое.
– Извини. Услышал женский голос и решил, что это Пен.
Я перевожу взгляд на Лукаса, ожидая, что он объяснит соседу, почему я здесь, но он занят выбором яблока сорта «Фуджи» из вазы с фруктами, расставленными так идеально, будто это натюрморт девятнадцатого века. Бремя полуправды ложится на мои плечи.
– Мы с Лукасом работаем над проектом.
– А-а.
Он улыбается с чем-то похожим на облегчение. – Ты закончила реабилитацию?
В прошлом году мы часто пересекались в кабинете физиотерапии. – Да. А как твое правое колено?
– Порядок. Просто растяжение связки.
– Ты плаваешь брассом, верно?
– Ага.
Мы обмениваемся улыбками. Я уже начинаю чувствовать себя комфортнее… пока он не добавляет: – Тяжелая была травма. У тебя, я имею в виду.
– О… ну да. Наверное.
– Там ведь был не просто разрыв? Еще что-то?
– Ну, э-эм… сотрясение. Кое-что с легкими. Растяжения.
Я пожимаю плечами, напрягаясь. Вряд ли Хасан это замечает.
А вот Лукас… – Почему ты просила не спрашивать тебя про прыжки из передней стойки?
Его голос застает меня врасплох. Я поворачиваюсь к нему, любуясь тем, как он небрежно чистит яблоко ножом – идеальная непрерывная спираль, будто это проще простого, хотя я пробовала миллион раз и всегда всё портила. Затем до меня доходит смысл вопроса.
– Я такого не говорила.
– Почти.
– Вообще-то нет.
– Ты сказала: «Дальше ты, наверное, спросишь меня про прыжки из передней стойки».
Он заканчивает чистить яблоко, не сводя с меня глаз.
Уф. – Они просто сложные.
– А-а.
Хасан понимающе кивает. – Типа серий на максималках с двойным ускорением?
– Именно.
Понятия не имею, что это, но облегченно киваю. Взгляд Лукаса всё еще острее, чем мне бы хотелось. Я оглядываю кухню в поисках новой темы для разговора. – Кстати, я в восторге от вашего стерильного и – я могу лишь предположить – еженедельно пастеризуемого жилища.
Хасан кривится. – У нас тут что-то вроде режима.
Он бросает многозначительный взгляд на Лукаса, который невозмутимо раскладывает дольки яблока на тарелке. – Некоторые назвали бы это полноценной диктатурой, – добавляет Хасан.
Я барабаню пальцами по безупречной столешнице. – Это не очень коллегиально с твоей стороны, Лукас.
– Мы взрослые люди, – просто отвечает он, пододвигая тарелку ко мне.
Он что… он приготовил мне перекус? Это благодарность за…
– Взрослая жизнь не обязательно исключает наличие случайной крошки в раковине, – замечает Хасан.
– А твоя голова или голова Кайла не обязательно исключают знакомство с унитазом, – благодушно парирует Лукас.
Я едва не давлюсь яблоком. – Это… это была угроза?
– Не знаю.
Глаза Лукаса по-прежнему прикованы к Хасану – взгляд безмятежный и вызывающий. – Хочешь проверить?
«Диктатура», – беззвучно шепчет мне Хасан. – «Режим».
– Это что, шведская фишка? – притворно шепчу я Хасану, кусая очередную дольку. Сладкая и хрустящая. Идеально.
– Он еще и готовит экстремально здоровую еду, стирает каждые выходные в одно и то же время и, вероятно, использует транспортир, когда складывает белье. Может, и шведская.
– Это фишка «не быть инфантилом», – отрезает Лукас. Он еще не съел ни кусочка. Это что, только для меня?
– И долго вы тут живете вместе?
– Со второго курса, – объясняет Хасан. – Калеб съехал в прошлом году после выпуска. Кайл занял его место.
– И Кайл такой же фанат чистоты, как ты?
– Он так же боится Лукаса и подвержен его авторитету, как и я, – да.
– Он дома? – небрежно спрашивает Лукас, будто мы не обсуждаем его деспотичные замашки.
– Наверху, кажется.
Тот кивает и поворачивается ко мне. – Еще хочешь?
Должно быть, я была голодна, потому что умяла всё яблоко. – Нет, спасибо. Пойдем поработаем над проектом?
Он кивает. – У меня наверху стационарный компьютер.
– Отлично.
Я улыбаюсь Хасану на прощание, тихо усмехаюсь, когда он беззвучно артикулирует: «Тиран», и иду за Лукасом по лестнице. Его комната в восточном углу – должно быть, приятно, особенно летом, когда рассвет и тренировка наступают одновременно. Я всё еще не понимаю, почему он привел меня сюда, а не в библиотеку, но…
Сильная рука заталкивает меня в комнату.
Секунду спустя, когда я уже готова споткнуться, другая рука, такая же сильная, подхватывает меня за талию и прижимает спиной к его груди.
Дверь за нами закрывается. Лукас утыкается лицом мне в шею, делая долгий, резкий вдох. – Ты всегда так чертовски вкусно пахнешь, – шепчет он, и мое сердце пускается вскачь.
Кровать не рядом с дверью, но это не важно. Лукас вдвое больше меня, в миллион раз сильнее и… кажется, мне это очень нравится – то, с какой легкостью он поднимает меня, будто куклу или домашнего питомца. Когда он опускает меня на матрас, я чувствую себя так же, как после неудачного прыжка с кучей винтов.
Дезориентирована. Дыхание сбито. Потеряна.
Он не дает мне времени прийти в себя. Его пальцы цепляют резинку моих шорт и стягивают их вместе с бельем. Я не оказываю ни малейшего сопротивления. Через мгновение он уже там – на коленях у своей низкой кровати, смотрит на то, что обнажил.
На мою наготу.
Он не любитель прелюдий. И, возможно, он не хочет заставлять меня страдать больше, чем я уже страдаю, потому что касается меня без колебаний. Его большой палец – мягкое, но твердое давление на мою влажную плоть. Он раздвигает меня. Ведет от основания клитора вниз, один раз, второй, а на третий – крючком заходит внутрь.
Я ахаю. Он – нет.
Он смотрит на то место, где его палец едва вошел в меня. Мне кажется, он абсолютно спокоен, он контролирует ситуацию так, как я никогда не смогу… но когда он заговаривает…
– Хочешь секрет?
Голос у него такой, какого я еще не слышала. Низкая вибрация. Резкая. Чужая.
Я киваю.
– Мне снилось, как я трахаю тебя.
Я сглатываю. Его палец снова движется вверх, и на этот раз – на этот раз он позволяет ему задеть клитор.
Я выгибаюсь, закусывая губу, чтобы сдержать стон.
– Несколько раз. Слишком много, пожалуй.
Я чувствую, как всё внутри сжимается от пустоты.
– Первый раз был около двух лет назад.
Сердце колотится. Я на грани… чего-то, но он убирает руку. Я могла бы кончить так сильно. Если бы он только коснулся меня. Где угодно, чем угодно. Но он этого не делает, и я вполне могу расплакаться.
– Скарлетт.
– Да? – я не думала, что смогу говорить, но его голос слишком властный.
– Если ты захочешь, чтобы я остановился, что ты сделаешь?
– Я скажу «стоп».
Я могу это сказать. Я знаю, что могу, и он остановится. Но я еще никогда не хотела чего-то меньше, чем этого.
– Ты еще мокрее, чем в лаборатории. Это потому, что я не дал тебе кончить? Потому что я здесь главный?
Кажется, это искренний вопрос – то, что ему нужно знать наверняка. Я киваю, в отчаянии глотая воздух.
– Ты хочешь, чтобы тобой командовал тот, кому ты доверяешь, так? Хочешь правил, хочешь, чтобы тебе говорили, что для тебя хорошо.
Это звучит так покровительственно, и я… я киваю, будто от этого зависит моя жизнь, наполовину стыдясь громкого стона, вырвавшегося из горла.
– Эй. Эй, детка.
Одна из его рук поднимается, пальцы касаются моих губ, очерчивают челюсть. – Комната Кайла прямо по коридору. Тебе придется вести себя тихо. Сможешь быть тихой?
На секунду я теряюсь. Не в силах осознать масштаб… всего этого. То, как он говорит со мной. Его хватка. Смесь жесткости, контроля и нежности. Это так близко к тому, чего я всегда хотела и о чем никогда не решалась попросить, что трудно поверить, что это не фантазия.
– Скарлетт. Сможешь быть послушной?
Я киваю, прижимаясь лицом к его ладони, пока другая его рука прижимает мои запястья к животу. Его довольная улыбка заводит меня еще сильнее. – Если не сможешь – просто кусай, – говорит он, поднося ладонь к моим губам. Его длинные пальцы заключают мои щеки в клетку. Я хочу сказать ему, что всё в порядке, что я смогу быть послушной для него, что ему не о чем беспокоиться… но это оказывается ложью.
В первый раз ему требуется меньше десяти секунд, чтобы довести меня до оргазма. Всего лишь его язык на моем клиторе – плоский, неумолимый. И когда волна накрывает меня, Лукас хрипло рычит, будто это происходит с ним.
Я думала, что смогу молчать. Вместо этого я жалобно вскрикиваю в его ладонь.
– Ты такая чертовски умница, – говорит он.
Не знаю как, но спустя мгновение я кончаю снова. – Уже? Ты и правда идеальная, да?
Он продолжает ласкать меня, впитывая меня так, будто я создана из воздуха и воды. Очень быстро удовольствие из того, за чем хочется гнаться, превращается в лавину, от которой хочется бежать. Горячие слезы катятся из глаз. – Лукас, Лукас – я… – голос срывается на всхлип. Я снова выгибаюсь, запрокинув голову, в конвульсиях. Это слишком много, слишком интенсивно, слишком ново, чтобы называться просто «хорошо». Но это полностью уничтожает мысли. Мой скачущий разум и вечные тревоги замирают, будто Лукас точно знает, как подчинить их своей воле.
Я пытаюсь отстраниться, но он знает, что мне это не нужно. – Ш-ш-ш. Всё хорошо. Ты молодец.
Я упираюсь пятками в мышцы его спины. Он крепче прижимает мои запястья к животу, обходит сверхчувствительные зоны, но всё равно заставляет меня кончить снова.
– Еще? – спрашивает он, когда я наконец «приземляюсь». Будто последние десять минут не были безумным калейдоскопом из этого самого «еще», будто я не вздрагиваю от каждого его выдоха на моей коже. Мне жарко. Я тяжелая. Я состою из искр. Я смотрю, как он наблюдает за мной – выставленной перед ним напоказ.
– Я… – в горле саднит. На его ладони – следы моих зубов. – Это не мне решать.
Я говорю это, потому что мы оба об этом думаем.
– Сладкая моя. Ты была создана для этого, верно?
Его рука оставляет мое лицо и спускается вниз, раздвигая мои ноги. Прижимает мое правое колено к кровати. Когда его зубы впиваются в мое бедро, всё мое тело вздрагивает. Больно, даже очень, но в моей голове произошло короткое замыкание: боль и удовольствие невозможно отделить друг от друга. – Ты абсолютно права.
Интересно, привыкну ли я когда-нибудь к его силе? Рациональная часть меня знает, что его телосложение – лишь результат тренировок, дисциплины и сомнительных приоритетов. Другая часть, та, что просто хочет минуту отдыха, в восторге от того, с какой легкостью он переворачивает меня. Теперь я лежу лицом вниз, щекой на подушке, которая так сильно пахнет им, что я не могу не сжать её в кулаках.
Моё.
– Я очень хочу трахнуть тебя, – говорит он сзади. Я всё еще дрожу. На мне только белая майка, которая давно задралась до ребер. Лукас на коленях, мои бедра зажаты между его ногами. Должно быть, он смотрит на мою задницу, и будь это кто-то другой, я бы извелась от тревоги. Достаточно ли я красивая? Не разочаровала ли я его своим телом?
Но всё дело в том, что он решает, что будет дальше. И если бы я ему не нравилась, он бы просто не продолжал. Тревоги затихают, и я улыбаюсь в одеяло.
Я могла бы жить здесь, в тишине этого момента, вечно.
– Ты бы позволила мне, так ведь?
Его рука ложится на ложбинку между лопатками. Надавливает. Моя голова почти не может двигаться, но я пытаюсь кивнуть.
– Какая прелесть.
Он наклоняется вперед. Целует первый позвонок, медленно и терпеливо. – С другой стороны, я не хочу трахать тебя в презервативе.
Его голос прорезает густой туман в моем мозгу. Я вспоминаю список. «Пью противозачаточные, чтобы не было месячных», – приписка на полях моего листка.
«Если ты не против, давай оба сдадим анализы и обменяемся результатами», – написал он.
Я свои прислала. Он был занят и свои не прислал.
– Придется придумать что-то другое, – говорит он.
Я стону в матрас. – Пожалуйста.
Он слизывает дорожки моих слез. Щетина на его челюсти восхитительно щекочет мне ухо, и он издает нечто похожее на сожалеющий, натянутый смех. – Ты красавица, когда умоляешь.
Еще один поцелуй в щеку. – Ты всегда красавица.
Я издаю второй, разочарованный стон, но он уже расстегивает джинсы, стаскивая слои ткани с бедер. Его вес кажется бесконечным, когда он ложится мне на спину, прижимая мои ноги своими коленями, и…
О боже.
Он рычит. Я ахаю. Первое скольжение его члена между моих бедер – прерывистое, слишком грубое. Без смазки. Но затем он толкается вверх, туда, где минутой ранее сделал меня более чем влажной.
– Иисусе, какая ты…
Его бедра находят ровный ритм, и всё работает как во сне.
И тут я понимаю: он трахает меня. Может, не совсем так, как я хотела, но при каждом толчке его головка задевает мой клитор. Я чувствую его горячую длину между своих складок, и этого достаточно, чтобы я начала умолять.
– Будто я сам выдумал тебя в своей голове, Скарлетт.
Я что-то лепечу, дикое и неуместное, и ему приходится снова заставить меня замолчать. Он коротко, грубо смеется. – Ты просто не умеешь быть тихой, да?
На этот раз его ладонь обхватывает нижнюю часть моего лица, и укусить её – не вариант.
Мне не следует стонать так громко. Я должна быть в состоянии подавить эти звуки. Но я не могу, и это нормально, потому что впервые ответственность не на мне. На этот раз решил Лукас, и меня не должны слышать. Воздуха не хватает, его пальцы обхватывают всю мою челюсть, и на несколько мгновений я напрочь забываю о бремени быть собой.
– В следующий раз, – обещает он мне на ухо, голос тяжелый, настойчивый и хриплый, – я трахну тебя как следует.
Я киваю и прогибаюсь в спине, пытаясь стать к нему ближе. Не получается. Я не контролирую это и слышу собственный скулеж – тонкий и жалобный.
– Что я сделаю в следующий раз? Ну же, Скарлетт. Скажи это.
Он не жесток. Даже добр, на самом деле. Его рука на моем рту расслабляется ровно настолько, чтобы я могла говорить. Прохладный воздух наполняет легкие. Я открываю рот, чтобы прошептать дрожащим голосом: – В следующий раз ты… ты трахнешь меня как следует.
– Это обещание, Скарлетт.
Он возобновляет толчки, и теперь я настолько мокрая, что звуки становятся грязными; хлопки его тела о моё учащаются, а звуки, которые я издаю… Его ладонь плотно прижимается к моему рту – захват, который я никогда не хочу терять. Он замирает. – И ты, блять, это примешь.
Он с глубоким, гортанным стоном впивается зубами в мягкую плоть моего плеча, и когда я чувствую, как густые струи его семени заливают меня, я начинаю биться в конвульсиях под ним. На долгие мгновения я превращаюсь в сплошное удовольствие и ощущения, не осознавая больше ничего.
Когда я снова могу дышать, думать и быть, Лукас уже лежит рядом, обнимая меня сзади и прижимая к своей груди – одновременно как драгоценный груз и как потенциальную беглянку.
– В порядке? – спрашивает он.
Его голос так дрожит, что я задаюсь вопросом: а не я ли должна это спрашивать? Я немного поворачиваюсь и провожу рукой по его мягким волосам на затылке. Он прижимается к моей ладони, как домашний зверь, всё еще пытаясь отдышаться. – Да. А ты?
Он не говорит «да». Он говорит: «Блять», что одновременно не значит ничего и значит всё сразу.
Я согласно киваю. Потому что – да. Блять. Блять, мы правда это делаем. Блять, твои соседи дома, а я, кажется, в какой-то момент потеряла сознание, и надеюсь, что они были в наушниках. Блять, я думала, это будет хорошо, но это было в разы лучше, чем должно было быть.
