Текст книги "В Глубине (ЛП)"
Автор книги: Эли Хейзелвуд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)
ГЛАВА 50
В середине декабря команда по плаванию улетает на шикарные сборы на Гавайи – всё включено. Прыгуны остаются, и в воздухе то и дело витают обиженные словечки вроде «граждане второго сорта» и «нелюбимые пасынки».
– Хватит ныть мне в жилетку, идите жалуйтесь в спортивный департамент, ясно? – бормочет тренер Сима.
– И, Росс?
– Да? – отзывается тот.
– Ты, вообще-то, и вправду рыжий.
К тому времени, как Лукас возвращается, я уже в Сент-Луисе. «Надеюсь, ты нормально доберешься до Стокгольма», – печатаю я, но тут же стираю. Сама не знаю почему. Но на следующий день я вижу три точки рядом с его именем и понимаю: кажется, я не одинока в этом своем «незнании».
– Ты что, плачешь? – спрашивает Барб, когда забирает меня из аэропорта.
Она наблюдает, как я катаюсь по полу, а Пипсквик облизывает мне лицо. Воссоединение с ними лечит моё больное плечо, врожденное неумение есть спагетти без ложки и прыщи из пятого класса.
– Заткнись, – отвечаю я Барб.
– Это просто...
– Что?
Я качаю головой, зарываясь носом в шерсть. Ей срочно пора в ванну.
– Она такая красавица.
– Не поспоришь. Однако хочу заметить, что я не удостоилась ни объятий, ни даже дохленького взмаха руки.
Я поднимаю на неё глаза, и в груди сжимается еще сильнее. Как же хорошо быть дома.
– Не знаю, Барб. Ты просто не такая милашка.
– То, что каждая женщина мечтает услышать от взрослой дочери.
Она вручает мне поводок и указывает на выход.
– Пошли. Надо заскочить в магазин, пока туда не добралась плотоядная амеба во всем своем космическом ужасе.
– Кто?
– Толпа за рождественскими продуктами, Скар.
Рождество проходит тихо и лениво: вкусная еда, фильмы и дневной сон. Только мы втроем, всё как я люблю. Барб, о чудо, не на дежурстве. Пипсквик тихо похрапывает и громко портит воздух. Я сытая, довольная и, наверное, немного безрассудная, потому что фотографирую праздничный стол и отправляю Лукасу с подписью:
«Фика?»
Ответ приходит мгновенно:
«Это полноценный обед».
СКАРЛЕТТ: Откуда тебе вообще это знать?
ЛУКАС: В поле зрения нет кофе.
Я пристраиваю рядом кружку с логотипом конференции.
СКАРЛЕТТ: Так лучше?
ЛУКАС: Всё равно обед. С пустой кружкой рядом.
СКАРЛЕТТ: Ты что, полиция фики?
ЛУКАС: В отличие от тебя, я говорю по-шведски.
СКАРЛЕТТ: Устала я от этого высокомерия.
Две минуты спустя на почту падает уведомление. Кто-то подарил мне годовую премиум-подписку на Duolingo. Лукас записал меня как «Скарлетт Тролль Вандермеер». Скорее всего, он прекрасно знает, что моё второе имя – Энн.
СКАРЛЕТТ: Какая пассивная агрессия!!!
ЛУКАС: Ничего пассивного в ней нет.
Мне хочется спросить, как он. Не отморозил ли он себе задницу. Сколько солнечного света он получает. Но храбрость иссякает, и «незнание» возвращается, так что я скачиваю приложение и начинаю свой путь в шведском.
Однако в последующие дни Лукас сам начинает присылать фотографии. Ян на беговых лыжах. Его племянники пекут что-то с эффектной блондинкой. Заиндевевшая ветка дерева. Самое красивое озеро из всех, что я видела.
Я отвечаю кадрами своей жизни: Арка в Сент-Луисе; прыжковый бассейн;Пипсквик, валяющаяся кверху пузом; лукавая ухмылка соседки Синтии, которая плеснула нам в чай виски.
С кем-то другим я бы стеснялась банальности своей жизни. Но наши отношения с Лукасом настолько основаны на честности, что это просачивается во всё. Мысли о собственной никчемности почти не приходят мне в голову.
Если бы ему не нравился секс со мной, он бы внес правки в список. Если бы ему не нравились мои фото, он бы оставлял их без ответа.
Так мы и продолжаем. Кошачий хвост, торчащий из сугроба. Кабинет Барб. Коньки. Иногда мы молчим. Иногда задаем вопросы. («Это волк?» – «Мы ездили в Евлеборг выслеживать его. Оскар в этом профи».) Единственные части наших тел, пересекающие Атлантику, – это моя ямочка на щеке и его рука, сжимающая удочку для подледного лова.
Я пишу черновики эссе для медицинского и хожу хвостом за Макейлой, коллегой Барб.
– Тебе стоит пройти здесь стажировку в следующем году, – предлагает она. – Может, в весеннем семестре? В резюме будет смотреться потрясающе.
Неизбежное случается в «Костко» за два дня до Нового года. Мы спорим о печенье, когда кто-то окликает нас. Мне требуется минута, чтобы вспомнить лицо матери Джоша, и еще одна, чтобы осознать, что он стоит рядом. Барб и Джульетта болтают, а Джош подходит ко мне.
– Привет, Ванди.
– Привет.
Я ожидаю, что сердце пустится вскачь, но моя симпатическая нервная система, видимо, ушла на «фику». Моя улыбка становится искренней. Мы болтаем пару минут. Его учеба. Моя.
– Я скучал по этому, – говорит он внезапно.
Я хлопаю глазами, понимая, насколько он кажется незначительным теперь, когда я привыкла к Лукасу.
– Да.
– Я не был уверен, не злишься ли ты.
«Мог бы и спросить», – думаю я.
– Нам стоит как-нибудь встретиться. Аврора не будет против, и... ты мне небезразлична.
Внутри меня что-то щелкает.
– Оригинальный способ это показать, – говорю я.
Он смотрит в замешательстве.
– О чем ты?
– Ты не вел себя как человек, которому я небезразлична.
– Ванди. – У него хватает наглости выглядеть обиженным. – Если ты думаешь, что наш разрыв дался мне легко...
– Ты не можешь контролировать, в кого влюбишься. Но ты можешь решить не бросать свою девушку в день её финалов.
Он вздыхает.
– Прости за это. Я был так занят... Мне и в голову не пришло. Я даже не вспоминал об этом, пока Джордан не сказала, что ты травмировалась.
– То есть ты знал, что я получила травму, но так и не объявился?
Кажется, я попала в точку. Его лицо бледнеет.
– Послушай, мы не общались полтора года. Я тебя больше не знаю. Да и всё равно у нас бы ничего не вышло.
Теперь я могу сказать это с абсолютной уверенностью.
– Но вот тебе задание для саморефлексии: если тебе даже в голову не пришло, что ты мог поступить менее эгоистично, возможно, ты не такой уж «хороший парень», каким себя считаешь.
Позже, в машине, Барб спрашивает, встречаюсь ли я с кем-нибудь.
– Есть один парень. – Я барабаню пальцами по стеклу. – Всё излишне запутанно.
– Похоже на завязку ромкома.
– Мы просто развлекаемся.
Она вскидывает брови.
– Ой, замолчи.
Брови ползут еще выше.
– Ты невозможна, – смеюсь я.
– Я просто надеюсь, что вы развлекаетесь безопасно, по взаимному согласию и контрацептивно.
– Ты врач. Ты же знаешь, что такого слова нет.
– Я знаю только то, что буду лучшей «сводной бабушкой» в истории.
– Это уж точно.
Она и вправду была отличной мамой. Напоминала мне, что взрослым можно доверять. Я вспоминаю, как в восемь лет отец отругал меня за то, что я назвала Барб «мамочкой». Тот его тон, от которого по коже шли мурашки... Она – лучшее, что случалось в моей жизни. Я поняла, что она оставила фамилию мужа не из-за него, а из-за меня.
– Можно просто «бабушкой», понимаешь? – говорю я ей.
– М-м?
– Если у меня будет ребенок, он не будет звать тебя «сводной бабушкой».
– Я знаю, милая.
Она сжимает мои пальцы.
– Но он обязан будет звать меня «доктор Вандермеер», разумеется.
Я фыркаю и отнимаю руку. Той ночью я смотрю фильм и отправляю Лукасу фото экрана. Ответ приходит, когда ползут титры.
ЛУКАС: Я знал, что до этого дойдет.
Я смеюсь.
СКАРЛЕТТ: «До этого» – это до того, что я смотрю «Солнцестояние»?
ЛУКАС: Мне следовало принять жесткие меры.
СКАРЛЕТТ: Обязательный уточняющий вопрос: вы реально празднуете Мидсоммар?
ЛУКАС: Да.
СКАРЛЕТТ: И вы... ну...?
ЛУКАС: Танцуем вокруг шеста, бегаем в мешках, едим сельдь? Да.
СКАРЛЕТТ: Интересно.
ЛУКАС: Просто спроси про секс-ритуалы, Скарлетт.
СКАРЛЕТТ: Не хочу проявлять культурную нечувствительность, но мне необходимо знать, существуют ли они.
ЛУКАС: Насколько сильно ты расстроишься, если я скажу «нет»?
СКАРЛЕТТ: Безмерно.
ЛУКАС: Проблема в том, что мы обычно празднуем это всей огромной семьей. Родители. Бабушки.
СКАРЛЕТТ: Это даже для меня слишком.
ЛУКАС: Так и думал. Тебе стоит приехать в гости следующим летом. Сама увидишь.
СКАРЛЕТТ: Ты заманиваешь меня обещаниями порочных ритуалов, а сам планируешь человеческое жертвоприношение.
ЛУКАС: Это реальное приглашение. В идеале тебе стоит приехать, когда Ян будет здесь.
СКАРЛЕТТ: Почему?
ЛУКАС: Он всем уши прожужжал о том, какая ты классная. Показывает видео твоих прыжков каждому Блумквисту в радиусе тридцати километров.
СКАРЛЕТТ: Тебе надо его остановить.
ЛУКАС: Зачем? Мне нравится на тебя смотреть.
Сердце бьется бешено.
СКАРЛЕТТ: Он, наверное, думает, что мы встречаемся. Надо бы прояснить ситуацию.
ЛУКАС: А может, нам стоит просто начать встречаться?
Я перестаю дышать. Он правда это...
ЛУКАС: Я проверил. В этом году Мидсоммар совпадает с отборочными в США, и как бы сильно я ни хотел видеть тебя в Швеции, я еще больше хочу, чтобы ты поехала со мной в Мельбурн.
Я заставляю сердце замедлиться.
СКАРЛЕТТ: Ты оптимист, да?
ЛУКАС: Я просто видел, как ты прыгаешь, Скарлетт.
ЛУКАС: Приезжай после отборочных. Отдохнешь здесь. Тебе понравится тишина. И походы.
Я засыпаю с телефоном в руке, и мне снится полночное солнце.
ГЛАВА 51
В январе Лукаса принимают на медфак Стэнфорда.
Моя реакция была... неоднозначной, но только потому, что он сообщает мне об этом прямо во время секса.
С тех пор как мы договорились о нашем формате, мы натворили немало безрассудств, но это побило все рекорды. Я виню в этом нашу безумную занятость, поездки и соревнования. Весь наш январь свелся к тому, что мы изредка сталкивались в одном из коридоров спортивного центра – том самом, вечно забитом людьми, прямо у кабинета физиотерапии.
Я не говорю «привет».
Он не улыбается.
Но его пальцы задевают тыльную сторону моей ладони, и следующие двадцать минут мне кажется, что воздух вокруг разрежен сильнее, чем на тибетском плато.
В те недели нашим самым близким контактом становится пластиковый пакет, который я нахожу у своего шкафчика. Он полон тех самых зеленых сладостей, о которых я упоминала перед праздниками.
«Для настоящей фики», – гласит записка.
Я уплетаю их, думая о нем с каждым кусочком.
В конце месяца команды Аризоны приезжают к нам на четырехдневный турнир. Афтепати проходит в доме Кайла – который, к моему шоку, оказывается и домом Лукаса тоже.
– Я слышала слухи, – говорит Виктория, когда мы идем по подъездной дорожке.
– Но не смела верить. Думала, это лихорадочный бред. Но нет – Скарлетт Вандермеер реально выходит в свет. Считай меня шокированной и крайне довольной.
– Ванди любит тусовки, – говорит ей Пен.
– Она просто...
– Любит свою кровать больше, – заканчиваю я за неё.
– Я просто заскочу на минутку, – шепчет мне на ухо Пен через мгновение.
– А потом сбегу к Горячему Учителю.
Весь январь они были неразлучны. Я даже познакомилась с ним: Пен представила меня как «одну из самых близких подруг», и я была так счастлива за неё. Мы обедали вместе, и они не могли оторвать друг от друга ни глаз, ни рук. А я в это время не могла перестать думать о Лукасе.
Что, если бы мы и вправду начали встречаться?
Нарушило бы это «девичий кодекс»?
Стала бы ты вообще возражать?
Большая часть толпы – а толпа огромная – ошивается в саду. Виктория исчезает, увлеченная флиртом с черногорским пловцом, который подозрительно похож на Давида Микеланджело. Пен здесь лучшая подруга для каждого, её мгновенно поглощает одна компания за другой. Я брожу вокруг, вежливо отвечаю на вопросы прыгуна из Аризоны, но ищу...
Лукас замечает меня через окно и тут же сворачивает разговор с Йоханом и парой ребят. Я встречаю его на кухне. Мне так сильно хочется коснуться его, что кровь бурлит, как шампанское.
Он смотрит на меня как хищная птица. Сосредоточенно. По-хозяйски.
Парень из Аризоны тактично удаляется.
– Поверить не могу, что ты разрешил это устроить, – говорю я.
– Кто будет разгребать этот бардак?
– Не я. – Он допивает пиво и ставит банку на стойку.
– Были составлены подробные контракты.
– Ты самый скучный сосед по дому, да?
– Я тот сосед, который устанавливает правила. – Он нависает надо мной.
– Пошли наверх.
Это наш первый раз, когда мы настолько близки к тому, чтобы «шифроваться», хотя Лукас не из тех, кто привык прятаться. Пять минут спустя я в его комнате, а он – во мне.
– Как же я по этому скучал, – говорит он.
Я сверху, но у меня нет иллюзий насчет того, кто здесь главный. Мне приходится сделать несколько глубоких вдохов – для нас с Лукасом это новая поза. Он прижимает мою руку к моему животу и накрывает своей сверху, надавливая. Сквозь плоть я чувствую его очертания, то, как глубоко он пронзает меня.
– Вот так.
Он целует меня в плечо, и я чувствую, как его член дергается внутри, будто ему нужно войти еще глубже.
– Еще немного, – говорит он, толкаясь вверх и притягивая меня вниз.
– Совсем чуть-чуть. Будь хорошей... черт, да, вот об этом я и говорил.
Когда он входит полностью, я широко развожу бедра, чтобы дать место его бедрам. Кажется, меня сейчас разорвет пополам. Он издает довольный гортанный звук. Одна его рука сжимается на моей талии, другая обхватывает ягодицу, и он начинает двигать меня – вверх, вверх и снова вниз. Его взгляд мечется между моими глазами и моими подпрыгивающими грудями. Затем он отпускает меня и говорит:
– Стой.
Я замираю. Он внутри по самую рукоятку, и мне трудно дышать.
– Иди сюда. – Он притягивает меня для объятия.
Его ладонь ложится мне на спину и поглаживает – убаюкивающее движение, которое погружает меня в какое-то невесомое, сонное состояние. Он играет с моими сосками, сжимая их достаточно сильно, чтобы я стонала от той самой дозы боли, от которой он становится еще тверже, а я – еще мокрее. Я пытаюсь качнуть бедрами, но он не дает.
– Даже не думай.
И тут до меня доходит его план. Ожидание. Я скулю, а он успокаивающе прицокивает языком.
– Всё хорошо, Скарлетт.
Это разрешение, которое мне нужно, чтобы уткнуться ему в шею и жаловаться. Я целую его, слизывая соль с кожи, несколько раз жалобно шепчу «пожалуйста», роняю пару по-настоящему жалких слезинок и сильно кусаю за трапециевидную мышцу, чего он почти не замечает. Он утешает меня, одновременно мой мучитель и спаситель, и когда я окончательно выдыхаюсь, он укладывает меня в свои объятия.
Музыка вибрирует сквозь стены, заглушая смех и болтовню. Я чувствую себя вещью, созданной для него. Им самим. Существовала ли я до того первого раза, когда он меня трахнул? Я этого не помню. Существую ли я, когда мы не вместе? Я просто игрушка. Его любимая. Незаменимая.
И именно тогда он говорит о Стэнфорде. О том, что не мог дождаться, чтобы рассказать мне. О том, как темно в Швеции в это время года, но каждое моё сообщение было как маленькая вспышка солнца. Он рассказывает, что покажет мне, когда я приеду летом, и что не хочет, чтобы мы расставались так надолго, как в последние пару месяцев.
– Это жестоко, Скарлетт, – знать, что ты существуешь, но я не могу коснуться тебя, трахнуть тебя и быть с тобой. Ты же понимаешь, да?
Спустя минуты или столетия он наконец сжаливается надо мной.
– Ты такая чувствительная – ты бы кончила, если бы я просто слегка пошевелился. Ты ведь кончишь ради меня, правда?
Я бы кончила. Я киваю.
Один толчок – и с меня достаточно. Ему требуется еще пара. Мы оба кончаем молча, вцепившись друг в друга, пока нас бьет дрожь и афтершоки, которые, кажется, никогда не закончатся. Когда пот на коже остывает и ко мне возвращается дыхание, я спрашиваю:
– Лукас?
Он утыкается лицом мне в шею, будто не доверяя своим голосовым связкам.
– Иногда я боюсь, что это – лучшее, что со мной случится. За всю оставшуюся жизнь.
Он вздыхает и бормочет что-то по-шведски, чего моё приложение еще не проходило.
Внизу вечеринка продолжается.
Я просыпаюсь одна в постели Лукаса под звуки, доносящиеся снизу – будто кто-то собирает мусор или моет посуду.
Ну, черт.
Погода серая и унылая, но уже середина утра. Если соседи Лукаса встали, выбраться незамеченной будет трудно. Невозможно, учитывая, что я не готова сигать со второго этажа в мусорный бак с пивными банками.
Я быстро привожу себя в порядок, натягиваю джинсы, поправляю футболку и спускаюсь вниз, стараясь быть максимально незаметной. Замираю в коридоре перед кухней, прислушиваясь к голосам.
–...спрашивала о тебе, – говорит Хасан.
– У неё есть мой номер, – безразлично отвечает Лукас.
Шуршание пакетов прекращается. Кто-то выключает воду.
– Ты сказал мне пару месяцев назад, что вы расстались, но вчера ты поднялся наверх с Ванди. Я не был уверен, могу ли сказать Пен, или... – Хасан звучит озадаченно.
– Можешь. Пен знает об этом.
Садовая дверь открывается. Входит Кайл, бормоча что-то о том, что он слишком в хлам, чтобы помнить, кто кидал дротики в забор, но Хасан его игнорирует.
– Ладно. Так что, если она снова спросит...
– О чем вы болтаете? – перебивает Кайл.
Хасан вздыхает.
– Да так, о любовном треугольнике Шведа с Пен и Ванди.
Кайл свистит.
– Чувак, ты жаришь Ванди?
Я напрягаюсь. Жду ответа Лукаса, но отвечает Хасан:
– Кайл, что за вопрос?
– Другие пытались. Тщетно. Я пытался. Может, мне не стоило сдаваться?
– Бро, ты сейчас серьезно сказал, что тебе не стоило слушать её, когда она сказала «нет»? – Хасан звучит так, будто ему больно.
– Я просто к тому, что считал её «запретной зоной»...
– Она и есть.
Это обычный, расслабленный тон Лукаса, лишь капля напряжения на заднем плане. Интересно, заметил ли её Кайл.
– Для тебя, – добавляет Лукас, и это звучит почти как угроза.
Кайл, впрочем, всё еще пьян.
– Я впечатлен. Она серьезно миленькая. Эти ямочки – мило. Щербинка между передними зубами – мило. Её си...
Стакан опускается на поверхность. Далеко не нежно.
– Тщательно подумай, хочешь ли ты закончить это предложение, Кайл.
Мои щеки пылают. Наступает пауза, в которую, я уверена, перед глазами Кайла проносится вся его жизнь.
– Знаешь что? Вообще не хочу. – Он прокашливается. – А что насчет Пен? Пен тоже супер-милая. Всегда мне нравилась. И раз уж вы не встречаетесь...
– Флаг тебе в руки.
– Понял. Пен – зеленый свет. Ванди – смертный приговор.
– Знаешь, Кайл, – вставляет Хасан, – тебе не обязательно подкатывать к каждой женщине, которую тебе представляют. Они проживут вполне полноценную жизнь и без твоего неуклюжего присутствия.
Я понимаю, что это мой шанс «сейчас или никогда», и вхожу на кухню как можно непринужденнее.
– Привет.
– Оу. – Кайл имеет совесть покраснеть. – Привет, Ванди?
Я улыбаюсь ему. С сомкнутыми губами, потому что внезапно начинаю стесняться своих зубов, хотя носила брекеты слишком много лет. Фраза «Стоматолог сказал, что зубы мудрости опустятся и сдвинут передние» уже вертится на кончике языка.
Да пофиг. Мои зубы в порядке. Милые даже.
– Привет, Ванди, – говорит Хасан немного неловко.
Лукас просто бросает красный пластиковый стакан в мусорный пакет, подходит ко мне, берет моё лицо в ладони и целует.
Медленно. Основательно. И удивительно публично. Я буквально слышу, как Хасан и Кайл отворачиваются.
– Мне, эм, пора, – говорю я, когда он меня отпускает.
– Я тебя провожу.
– На самом деле, мне нужно кое-куда заскочить по пути. Я лучше сама.
Это ложь, но я выбита из колеи. Слышать, как о тебе говорят – это как лежать на столе для вивисекции, пока студенты-медики делают заметки о твоих органах. Мне нужно побыть одной.
– Я всё равно...
– И еще кое-что, – добавляю я, пятясь к двери. – Мысль о том, что ты помогаешь им убираться, хотя не обязан, просто потому что не найдешь покоя, пока дом не станет стерильным? Это меня типа заводит.
Хасан и Кайл хохочут. Я машу на прощание. Когда я открываю входную дверь и оборачиваюсь, Лукас смотрит на меня со странной улыбкой.
ГЛАВА 52
Желать Кариссе взрывную диарею, возможно, было плохой идеей. Когда сборная США встречается в Хьюстоне перед чемпионатом мира, остальные прыгуны объявляют мне такой бойкот, что я почти ожидаю, что меня начнут задирать на перемене.
Что ж.
Я приехала сюда не заводить друзей, полагаю. Врагов тоже не искала, но справлюсь. «Твоя подружка реально умеет держать обиду», – пишу я Пен. Мне грустно от того, что Кайл или любой другой пловец из Стэнфорда не смог пройти квалификацию.
ПЕНЕЛОПА: О, ты даже не представляешь.
ПЕНЕЛОПА: Хочешь, я создам фейковый аккаунт и допишу в её Википедии, что у неё грибок стопы?
СКАРЛЕТТ: Дай мне это обдумать.
Тренер, возможно, тоже в теме. Мэй Ван – легенда, и я подумываю умолять её расписаться на моей замше для протирки, но она смотрит на меня слишком пристально, а от её рукопожатия я чуть не получаю перелом кости.
Мы вылетаем заранее, чтобы побороть джетлаг и потренироваться на месте. Сборная США огромна – больше двух десятков атлетов, и большинство меня игнорирует. Но шведская делегация уже в Амстердаме, и я пишу Лукасу, как только отлипаю носом от окна автобуса, любуясь архитектурой. Его ответ приходит мгновенно, будто он только и делает, что сидит с телефоном в руке, ожидая, когда я выйду на связь.
ЛУКАС: Какой отель?
СКАРЛЕТТ: Motel One. А ты?
ЛУКАС: Там же.
СКАРЛЕТТ: С кем ты в номере?
ЛУКАС: Ни с кем.
Да ладно тебе.
СКАРЛЕТТ: Король Швеции подсуетился?
Он присылает мне фото симпатичного мужчины средних лет.
СКАРЛЕТТ: Это кто?
ЛУКАС: Премьер-министр Швеции.
СКАРЛЕТТ: Слышала, он просто марионетка в руках Короля. Короче, я с Акане.
ЛУКАС: 767
СКАРЛЕТТ: 235843
ЛУКАС:?
СКАРЛЕТТ: Мы просто шлем друг другу рандомные числа?
ЛУКАС: Это мой номер. Заходи ко мне вечером.
Акане тихая и пугающая. Маленькая, жилистая, с длинными темными волосами и полными, но неулыбчивыми губами. Ей под тридцать – возраст для вышки солидный, особенно для прыгуньи её уровня. Всё, что я знаю: она тренировалась в Беркли, у неё есть ребенок, и она любит заниматься своими делами. Нас поселили вместе, потому что Эмили, её постоянная соседка, не прошла отбор. Потому что я вырвала у неё победу в последний момент.
Если мстительному ангелу смерти суждено зарезать меня и упаковать труп в пакет – пусть так. И всё же, когда я закатываю чемодан в номер, я не могу скрыть опасения.
– Не смотри на меня так, – приказывает она сурово.
– Как... так?
– Будто боишься, что я откушу тебе голову, пока ты спишь. Ты не виновата, что прыгнула лучше Эмили.
– Технически, я не...
– Ты прыгала стабильнее.
У меня никогда не было меньшего желания кому-то возражать. Я и вправду отлично реагирую на твердую руку.
– Значит, ты изгой в этом году?
– Похоже на то. – Я прокашливаюсь. – Здесь всегда есть кто-то один?
– Спорт тесный. – Она пожимает плечами. – У людей есть общее прошлое.
Я вздыхаю: – Я как бы сама напросилась на роль изгоя. Не очень сильна в таких играх.
Акане изучает меня строгим, внимательным взглядом и говорит: – Значит, есть надежда.
– Надежда?
– Что мы поладим.
Бассейн светлый, теплый и чистый – идеальное комбо. Я тренируюсь в отведенное для США время, с удовольствием замечая, что легко «вижу» воду, а вышка не кажется странной под ногами. Такое бывает: отталкиваться от чужого покрытия на скорости тридцать километров в час – жутко.
Тренер Ван, которая просит называть её Мэй, останавливает меня на выходе.
– Вандермеер, иди сюда. – Боже, какая она грозная. – Твой передний. – Она поднимает планшет и показывает мне мой последний прыжок. Понятия не имела, что она меня записывает. Я-то думала, меня проигнорируют ради более перспективных атлетов. – Видишь, как тебя «захлестнуло»?
Я киваю, глядя на замедленный повтор. Не катастрофа, но для чемпионата мира не годится.
– Ты раскрываешься чуть раньше времени, поэтому так. Смотри. – Она показывает ошибку еще дважды. С каждым разом я съеживаюсь всё сильнее, готовая выброситься в окно на съедение птицам-падальщикам.
– Думаю, я смогу это исправить, – говорю я ей.
Завтра я выступлю лучше. Но Мэй смотрит на меня так, будто я прыщ, внезапно выскочивший у неё на носу.
– Почему ты тогда стоишь здесь как фонарный столб? Иди наверх. Исправляй прыжок.
Морщась, я подрываю задницу. Снова наверх. Исправлять прыжок.
Мы повторяем процесс еще трижды. Она говорит мне, какие части прыжка выглядят «уродливее, чем голод», дает точные указания и показывает, как крошечные правки ведут к прогрессу.
– Этот «пайк»? Тут можно выжать еще полбалла.
Я киваю, ошеломленная.
– Знаешь, – говорит она. – Я тебя со счетов списала.
– Я... простите?
– Помню тебя с юниорских национальных. Даже паре скаутов советовала присмотреться. А потом случилась та травма, и я подумала – тебе конец. – Её глаза препарируют меня. Я – лосось, а она вырезает мне позвоночник. – Но ты неплоха. Более того, ты умеешь слушать. Где тренируешься?
– В Стэнфорде. С...
– Симой. – Она кивает. – Он хорош. Но есть вещи, которые даже отличный тренер перестает замечать. Второй парой глаз всегда полезно обзавестись. – Я киваю, пока она снова не начинает смотреть на меня как на бородавку. – Ты тут весь день собралась торчать? Время тренировки вышло. Проваливай.
Клянусь научиться понимать, когда меня просто выставляют.
Маскот чемпионата – жуткий морской конек с пронзительными голубыми глазами. Я иду в отчаянных поисках перекуса, стараясь не смотреть на его слишком длинное рыло. Атлеты ходят группами, в цветах своих стран, и мне странно бродить в одиночестве. Я уже собираюсь сесть на шаттл до отеля, когда натыкаюсь на огромный зал, разделенный на зоны.
– Для каждой страны своя, – говорит мне волонтер, глядя на мой бейдж. – США вон там.
Я бросаю взгляд на наш стол, где Карисса и Натали едят йогурт. Нет, спасибо.
– А где Швеция?
Она в противоположном углу. Я иду, впитывая многоголосье вокруг, пока не нахожу их. Кажется, в шведской сборной нет никаких распрей: они стоят у стола и перекидываются чем-то похожим на протеиновый батончик.
Я мгновенно замечаю Лукаса, хотя в их делегации все такие же высокие, как он. Его волосы чуть короче, чем когда я уходила из его дома неделю назад, но это всё тот же он. Всё такой же красавец. Всё такой же мо...
– Скарлетт?
Секунду спустя он уже передо мной. Он тянется, чтобы коснуться меня, но я чувствую, как слегка отстраняюсь, несмотря на трепет в груди и жар в горле. Не знаю почему. Наверное, это просто слишком – так скоро видеть его после зияющей пустоты его отсутствия.
Он понимает намек. Конечно, понимает – он же настроен на мою волну.
– Я думал, ты будешь отдыхать в отеле. – Его сине-желтая компрессионка делает что-то невероятное с его глазами.
– Наш тренер в отдых не верит. Наверное, гадает, почему я еще не бегаю круги.
Он улыбается – шире и гораздо мальчишески, чем обычно. Так рад меня видеть, что я даже немного обескуражена.
– Как твой бассейн? – спрашиваю я, чтобы отвлечь нас обоих.
– Пробовал только разминочный, но сойдет. А прыжковая вышка?
– С ней проблема.
– В чем же?
– Пыталась найти хоть что-то, на что можно пожаловаться. Подготовить почву, чтобы было кого винить в будущих заваленных прыжках. Но не могу ничего найти.
– Трагедия.
– Вот видишь, ты понимаешь.
Он смотрит и улыбается. Я смотрю и улыбаюсь. Может, никто и не заметит одного маленького объятия. Короткого поцелуя. Моей руки в его руке.
– Привет. – Рядом с Лукасом появляется мужчина в такой же футболке, сложенный так же, как он, только с темной кожей. Его улыбка теплая. – Разве в нашу прошлую встречу ты не была рыжей?
Моё сердце делает кувырок.
– Это другой человек, Эббе.
– О, черт.
– Это Скарлетт Вандермеер. Скарлетт, это Эббе Нильссон.
Эббе качает голвой: – И я идиот.
– Не парься. Мы с Пен похожи.
– Наверняка это ложь, но спасибо. США, да?
– Ага. Мы с Лукасом вместе учимся. Мы... – Мы? Лукас наблюдает за мной с весельем, будто он не против, если я скажу: «Ответственно практикуем БДСМ вместе».
– Сотрудничаем по проекту по биологии, – заканчиваю я слабо. Вайб школьной научной выставки. – Я вообще-то еду искала. Где вы взяли этот...
– Мясной шарик? – спрашивает Эббе.
– Именно.
– Идем со мной. – Пальцы Лукаса обхватывают моё предплечье. – Провожу тебя до одного из буфетов.
Мы уже уходим, когда кто-то что-то кричит ему вслед. Завязывается быстрая перепалка на шведском, которая заканчивается смехом и «Vi ses». Это было в моем приложении, но я не могу вспомнить перевод.
– Что это было? – спрашиваю я. Кажется, его товарищи по команде пристально меня изучают.
– Они хотели знать, пойду ли я с ними ужинать.
– И? Что ты ответил?
Он ведет меня к выходу, прижимая ладонь к моей спине. Весь мой мир сжимается до пяти точек контакта.
– Ответил, что у меня есть дела поважнее.
По тому, как Лукас касается меня, я чувствую: он теряет терпение из-за этих долгих пузырей времени, которые мы проводим порознь. Возможно, я тоже, но главный здесь он. Он задает ритм.
Он тот, кто трахает меня стоя, спустив мои штаны и вжав спиной в стену, как только мы заходим в его номер. Я не в самом ясном сознании, но по ощущениям это длится минуты три. Мы оба кончаем, но он не останавливается. Когда он выходит из меня, это как будто меня бросили в ледяное озеро. Затем он разворачивает меня и швыряет лицом на кровать.
– Мне нужна минута, чтобы...
– Обойдешься. – Он входит в меня одним толчком. Я мокрая настолько, насколько это возможно, но это Лукас, и позволить этому случиться – задача не из легких. – Я сам, блять, скажу тебе, что тебе нужно.
Он двигается во мне секунд пятнадцать, когда я кончаю снова – волна жара разливается по телу, моя киска сжимается нежными короткими спазмами. Я не могу остановиться. Не могу собраться.
– Ты создана для этого, не так ли? – Его пальцы сжимаются на моем загривке. Он наматывает мои волосы на руку, пока я не чувствую костяшки его пальцев на своей коже при каждом рывке. – Красивая вещь. Созданная для меня.
Я киваю, и это движение натягивает кожу. Затем он входит глубже, чем раньше, глубже, чем когда-либо, и та ноющая точка, в которую он упирается, кажется источником всех удовольствий и болей мира.
– Тссс. Веди себя тихо. – Я понимаю, что издавала жалкие звуки. – Знаю, малышка. Я здесь. Просто дыши для меня, всё хорошо. – Я прячу лицо в подушку. Она пахнет хлопком, стиральным порошком и Лукасом. – Будь хорошей девочкой, укуси её.
Позже, когда солнце садится и тени удлиняются, я приподнимаюсь в его объятиях и целую пот, блестящий на его виске. «Фу», – говорю я себе, чувствуя соль на губах. Но нет, это не «фу». Я не способна воспринимать Лукаса и его тело как что-то иное, кроме как «благо».
– Нам стоит перестать заниматься сексом?
Он смотрит с недоумением. И даже с обидой.
– Я имею в виду, разве это не мешает спортивным результатам?
– В прыжках в воду такое есть?
– Нет, но я не атлет на выносливость или скорость. А ты – да.
Его пальцы нежно гладят мои волосы. Его прикосновения всегда идеально соответствуют тому, что мне нужно в данный момент.
– Мы здесь без тренировок, пар и всего того дерьма, что постоянно оттягивает тебя от меня. Я собираюсь этим воспользоваться. Если это будет стоить мне заплыва – пусть так.
