Текст книги "В Глубине (ЛП)"
Автор книги: Эли Хейзелвуд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)
ГЛАВА 43
На следующее утро, когда я пытаюсь снова прыгнуть из передней стойки с трамплина, мой корпус скручивается в какое-то корявое непотребство, сулящее конец карьеры.
Игра «Угадай, какой прыжок выдаст тело Скарлетт вместо положенного» стала регулярной рубрикой на моих тренировках, но в этот раз я не ожидала провала. Я настолько в ярости от того, что опять всё запорола, что вдыхаю добрый литр хлорки.
– Бля-я-я-я-ять! – ору я под водой. Милые, почти мультяшные пузырьки, вылетающие изо рта, только подливают масла в огонь моей ярости.
Но когда я всплываю – кашляющая, чихающая и в целом жалкая, – на меня никто не обращает внимания. Тренер Сима проводит разминку с Пен. Ассистенты сосредоточены на близнецах, тренирующихся на метровом трамплине. В мою сторону – ни взгляда. И если честно... с чего бы им смотреть? «Поздравляем с тысячным промахом, Ванди! Вот тебе торт из мангольда и анчоусов!»
Подозреваю, что планку ожиданий в отношении меня окончательно опустили. В конце концов, я не сказала тренеру, что сегодня в два часа ночи мне удался прыжок из передней стойки. – О, это потрясающе, Скарлетт! А в каком бассейне это произошло? – неминуемо спросит он. И мне придется либо подставлять Лукаса, либо притворяться завсегдатаем общественного бассейна Пало-Альто.
Но это ведь неважно, правда? Речь не о том, что думают другие. Важно то, что я чувствую по поводу собственных ошибок, и вот тут я ощущаю нечто новое. Я уже не так подавлена, как раньше. Я... настроена по-боевому. Решительно. Я готова с этим покончить.
Прошлая ночь не исцелила мой психологический блок, но я избавилась от части своего бессилия, и это кажется победой не меньше, чем выигрыш в лотерею.
Я подумываю написать Лукасу, сообщить об этом новом этапе моего пути к выздоровлению. Кажется, его завораживает устройство моего слегка дефектного мозга – может, он планирует податься в психиатрию? Но он сейчас в самолете, на высоте десяти тысяч метров где-то над Эйфелевой башней, с нейросетью, небрежно набросанной на тыльной стороне ладони. Наверняка смотрит обзоры на чистящие средства.
Пролетают ли рейсы в Таллин через воздушное пространство Франции? Можно загуглить. Или, как вариант, я могла бы просто сделать чертову домашку по немецкому.
В воскресенье вместо того, чтобы зубрить наперед, я делаю нечто из ряда вон выходящее: праздную результаты MCAT. Мы с Пен поглощаем мороженое в промышленных масштабах и гуляем по кампусу, вливаясь в толпу выпускников, приехавших на встречу. Мы с легким недоумением наблюдаем за их фанатичной преданностью альма-матер, гадая, нет ли у нас в мозгу поломки в отделе «школьного духа».
– Письма из офиса выпускников приходят где-то раз в квартал, – говорит Пен, держа меня за руку, пока мы пробираемся сквозь толпу.
– Знаю.
– И они предлагают тебе привилегию: дать им денег.
– Знаю.
– На том основании, что ты уже давала им деньги целых четыре года.
– Знаю.
– Абсолютное безумие.
Обычное воскресенье. Ничего особенного. Никаких вех или достижений, и я не ложусь спать с чувством, что достигла совершенства. И все же это был действительно очень хороший день.
В среду возвращается Сэм. Голос у нее гнусавый, нос заложен – вирус вцепился в нее мертвой хваткой.
– Итак, твои первые крупные соревнования в году. Хочешь рассказать, что произошло?
– Конечно. На платформе я прыгнула достаточно хорошо для стойки на руках... получила восемь с половиной... – я замолкаю.
Разве оценки имеют значение? И соревнования... имеют ли они значение?
Я прокашливаюсь. – Вообще-то, можем мы поговорить о другом?
Ее глаза округляются. – Да, конечно. Это твое время, Скарлетт.
– Хорошо. Спасибо. Речь об о том случае... в основном. Я не то чтобы врала, когда рассказывала о травме, но кое-что опустила.
Сэм терпеливо ждет. В ее взгляде нет ни злости, ни обиды. Это подкупает. – В то время у меня был парень. Утром перед финалом NCAA он позвонил мне, чтобы бросить. А за день до этого я получила письмо от отца.
– От отца? Я думала, он... – Контролирующий. Жестокий. Да.
Сэм не кричит, что я должна была сказать раньше, – просто спокойно изучает меня, склонив голову, без осуждения. Совсем как Лукас. Словно это нормально – косячить. Словно для меня допустимо быть «вечным проектом в разработке». Скарлетт, бета-версия.
– Я внушала себе, что всё это не имеет отношения к прыжкам и вам знать не обязательно. Но теперь понимаю: всё взаимосвязано. И чем больше я об этом думаю... Помните, вы спрашивали, чего я боюсь?
Она кивает.
– Кажется, я поняла. И это не страх снова получить травму.
– А что тогда?
Я вцепляюсь в мягкий край подлокотника. – Я боюсь непредсказуемости жизни. Боюсь, что не смогу контролировать то, куда она движется. Боюсь, что сколько бы я ни планировала, мне не удастся избежать боли и печали. Но прежде всего...
Я глубоко вздыхаю и тихо смеюсь, потому что то, что я собираюсь сказать, звучит нелепо, хоть это и правда. Хоть это и есть я. – Больше всего я боюсь взяться за что-то и не быть в этом идеальной.
Сэм кивает. Улыбается. И я понимаю, что она знала это всё время.
Позже в тот же день, на тренировке, мне удаются два ужасных прыжка из передней стойки в закрытой позиции.
ГЛАВА 44
Ноябрь начался как клыкастый, леденящий кровь кошмар.
– В ноябре всегда так, – говорит Виктория нам с Пен и близнецами в столовой для атлетов, куда ей вообще-то вход заказан. Каждый раз, когда кто-то прикладывает карту ради нее, мы замираем, словно новый марсоход пытается выйти на орбиту Сатурна. – Соревнования, поездки, потом День благодарения, а сразу за ним – зимний чемпионат страны. Кажется, я что-то забыла... точно, занятия. Упс.
Виктория уже сняла гипс и, кажется, нашла свое истинное призвание: с любовью распекать нас за каждую малейшую ошибку в синхронных прыжках.
– У вас всё получится, – великодушно добавляет она. – Ваши наскоки уже меньше напоминают встречу представителей разных галактик. Пен начала крутить нужное количество винтов. Ванди освоила переднюю стойку. Возрадуйтесь!
Она права. Я стабильно выполняю прыжки из передней стойки, пусть пока и посредственно.
– Проблема в том, что ты всё еще дергаешься и подходишь к снаряду с кашей в голове, – говорит мне тренер Сима. – Но ты их хотя бы не заваливаешь. Я давно не занимался математикой, но четыре с половиной балла – это всё равно лучше, чем ноль.
Для него само облегчение от того, что я выполняю необходимый минимум, перевешивает желание возиться с мелочами. Мы с Сэм работаем над этим.
– В некоторых ситуациях, – внушает она мне, – «сделано» лучше, чем «сделано идеально». Не всегда. Но когда ты на батуте...
– На трамплине?
– Да, прости. Когда ты на трамплине, ты можешь задать себе этот вопрос и сделать выбор.
Наш первый выездной турнир в сезоне – двухдневная «треуголка» в Пуллмене против Вашингтона и Юты. К моменту его окончания я чувствую себя так, словно провалилась во времени на два года назад.
– Стой, давай еще одно селфи, на том я выгляжу так, будто в меня вселился дух грузинского денди, – Пен крутит телефон, ловя ракурс.
Позже, когда мне полагается собирать вещи в номере отеля, я слишком долго рассматриваю этот снимок: наши широкие улыбки, медали, триумф. Мы заняли третье место в синхроне на вышке и второе на трехметровом трамплине, сразу после близнецов. Пен выиграла личку на вышке, я пришла третьей.
Турнир был небольшой, участников мало. Другие команды слабее нашей, за исключением Фатимы Абади из Юты, чемпионки мира среди юниоров, но она слегла с простудой. Я старалась максимально упростить коэффициент сложности для своих прыжков из передней стойки – только «щучка» и группировка. Они всё равно давались со скрипом, но...
Я могу найти миллион причин, почему мои победы здесь ничего не значат, но они стали драгоценным напоминанием о том, какими прыжки были раньше. Азартными. Веселыми. Пугающими. Бросающими вызов.
Я падаю на матрас, улыбаясь в потолок, и когда счастье уже не лезет внутрь, начинаю болтать ногами, пока не сбивается дыхание. И тут приходит смс от Лукаса: «Поздравляю».
Я касаюсь этого слова. Провожу по нему большим пальцем, будто это живая плоть. Я не слышала о нем почти десять дней. И его отсутствие ощущалось острее, чем я могла представить.
СКАРЛЕТТ: Спасибо!
СКАРЛЕТТ: В этом во многом твоя заслуга. И того жутко незаконного поступка.
ЛУКАС: Того, что я впустил тебя в бассейн?
СКАРЛЕТТ: Я пытаюсь шифроваться на случай, если кто-то из нас совершит убийство и нашу переписку изымет суд.
ЛУКАС: В таком сценарии ночные купания будут нашей меньшей проблемой.
СКАРЛЕТТ: Тут ты прав.
СКАРЛЕТТ: Еду в аэропорт, возвращаемся в Калифорнию. Мне пора!
ЛУКАС: Веди себя хорошо. И притормози с убийствами.
Интересно, когда он вернется из Европы и куда отправится потом? Пловцы и прыгуны, мужчины и женщины – иногда мы одна команда только на бумаге. Есть вузы, где женская сборная сильнее; другие, где на прыжки смотрят как на досадное недоразумение. Мы редко ездим на турниры вместе. Наверняка расписание мужской команды есть на сайте Стэнфорда, но если бы Лукас хотел, чтобы я знала, где он, он бы сказал.
Впрочем, у меня нет времени на тоскливые думы. Поездки запускают эффект домино: пропущенные занятия, лабы, тесты, которые нужно пересдать. Каждый турнир зажат между днями, расписанными по минутам. Жизнь в режиме команды требует такого социального заряда, какой я не наскребу, даже если внутрь моей грудной клетки переедет целая электростанция. И в довершение всего я всегда, всегда заболеваю.
– Ты не думала прикупить себе новую иммунную систему? – спрашивает Марьям, застав меня шмыгающей носом на кухне.
– Слишком дорого, – бормочу я, наливая кипяток в походную кружку, которую Барб подарила мне на день рождения.
– Думаю, в Aldi их продают со скидкой. Даже б/у будет лучше той, с которой ты работаешь.
Я показываю ей средний палец и выхожу на улицу. Там ветрено и туманно, а перспектива тренировок перед следующим выездом (через чертовых восемь дней!) превращает мою волю к жизни в изюминку.
Видимо, я не одна такая. Когда я прихожу в «Эйвери», Пен и близнецы выглядят в восторге от открывшегося зрелища.
– Как они вообще... – Белла смотрит на десятки чаек, оккупировавших прыжковую зону. – Знаете что? Неважно. Тренер, что происходит?
Тренер Сима бредет к нам. – Всё дезинфицируют, но, судя по количеству помета, только монстр заставил бы вас прыгать в таких условиях.
Я склоняю голову. – А вы спрашивали, можно ли нас заставить?
– Да, и вы знаете, что мне ответили. Тренировки сегодня не будет.
– О-о, какая жалость, – выдает Пен с каменным лицом.
Тренер Сима свирепеет: – Силовую тренировку никто не отменял, умница.
Мы смотрим на вышку, которая, кажется, стала летней резиденцией для целого клана чаек. Очень плодовитого клана.
– Герои, которых мы заслужили, – говорю я.
Пен кивает: – Но не те, что нам нужны сейчас.
Пилатес в помещении кажется роскошью по сравнению с обморожением задницы на открытом воздухе. Я уже на грани изнеможения, когда слышу, как Пен болтает с Монро, одним из пловцов.
– Где вообще Лукас? – спрашивает тот. – Я думал, он уже вернулся. Я торчу ему десять баксов.
Пен смеется. Видимо, остальная команда до сих пор не знает об их разрыве. – Он вернулся пару дней назад, но сразу умотал в Сиэтл. Интервью в медшколу.
– Да ладно?
– Должен быть завтра.
Я заставляю себя не думать о том, почему она в курсе, а я – нет. Потому что они всё еще друзья. Лучшие друзья. Или потому что Пен не струсила писать ему каждую ночь последние две недели, набирая, удаляя и снова набирая текст, пока не засыпала. Проблема в том, что его список «желаний» включал оргии, но не давал никаких инструкций на тему того, стоит ли мне писать Лукасу, если я просто... скучаю. Я не хочу переходить черту и портить наш уговор. А чего хочет Лукас – я понятия не имею. Знаю только, что он тоже не писал.
– Офигеть, – говорит Монро. – И потом он сразу рвет в Лос-Анджелес на четырехсторонку?
– Вроде да.
– Смело. Не верится, что он подается в медицину в олимпийский год.
– Бессмысленно, если честно. Даже если его примут, он возьмет отсрочку. Мог бы и подождать, но он же любит себя истязать.
Любит, правда? И всё же позже, в раздевалке, я спрашиваю её: – Он правда возьмет отсрочку?
– Что?
– Ну, Лукас.
Он никогда мне об этом не говорил. Хотя когда бы он успел? В перерывах между помощью моему психологу или осквернением стерильной лаборатории доктора Смит?
«А как насчет того раза, когда вы вдвоем кувыркались на мне?» – спрашивает скамья перед моим шкафчиком. Она уже две недели обзывает меня шлюхой. «Ты знаешь, что ты сделала».
Я отворачиваюсь.
– Ну да, – говорит Пен. – Физически невозможно учиться в меде и при этом выступать в плавании на элитном уровне.
Она права. Не знаю, почему мне это не пришло в голову. Может, потому что я сама планировала завязать с прыжками после выпускного... но он-то куда более успешный атлет.
– Ты не скучаешь по Лукасу? – спрашивает Бри у Пен. – Его долго не было. Я вот до сих пор не знаю, как пережить то, что Дейл уедет на День благодарения в Айову.
– Я привыкла. Мы долго жили на расстоянии. И мы переписываемся. – Пен пожимает плечами и скалится мне.
– А ты, Ванди? Скучаешь по Лукасу?
Я давлюсь кокосовой водой, и Пен начинает хлопать меня по спине с излишним усердием и радостью.
– С чего бы Ванди по нему скучать? – удивляется Белла.
– Да это шутка, – отмахивается Пен. – Просто так.
Через двадцать минут я угрожаю прирезать её ложкой из столовой. – Серьезно?
– Да ладно тебе. – Она отводит мое «оружие» своей вилкой. – Это было забавно.
– Неужели.
– Для меня – точно. Ты бы видела свое похотливое и виноватое лицо.
– Похотливое?
– Ну, или паническое. Скорее паническое. Не парься – в любой момент мы с Лукасом соберемся с духом и скажем команде, что расстались.
Я зачерпываю горошек, качая головой.
– Есть новости от Красавчика-Учителя?
– Вообще-то, да. – Она теребит наклейку на бутылке с водой. – Он позвал меня провести День благодарения вместе.
Мои брови взлетают вверх. – Типа, с его семьей?
– У него ее почти нет. А моя едва помнит, что я существую, так что они и не заметят, если я не приеду в Нью-Джерси. Тео сказал, мы можем просто снять домик и почилить пару дней... – Она пожимает плечами. Не очень-то непринужденно.
– Звучит так, будто ты согласна?
– Ну, мне нравится быть с ним.
– Это... – я оглядываюсь, подбирая слова. – Между вами всё серьезно?
– Я... – она утыкается в тарелку. – У нас много общего. Это приятная смена обстановки. И секс потрясающий. С ним так легко говорить, он нежный, я ему правда нравлюсь. Люк был... ну, это особенности характера. У него диапазон эмоций довольно узкий...
Мы точно об одном и том же человеке говорим? Но она знает его семь лет. Если кто-то из нас и ошибается в Лукасе, то это я. Верно?
– Вы с Тео говорите о будущем?
– Немного. Он знает, что я хочу прыгать профессионально. Он хочет быть ученым, но он меня так поддерживает.
Она слегка краснеет, но в ней появилась какая-то игривость, которой я раньше не замечала. И, возможно, я тоже радуюсь, потому что если она будет открыто встречаться с Тео, ей будет плевать, что у нас с Лукасом может развиться во что-то...
Неважно.
В ноябре мы с Пен проводим почти всё свободное время вместе. Обеды, домашка, игровые вечера у Виктории. Мы ездим на поезде в Сан-Хосе на концерт. Я зову её к себе, и она снова сталкивается с Марьям («Абсолютно, мать её, пугающая»). Наш следующий турнир в Миннесоте, и мы буквально вытираем пол соперницами.
– Вот этот прыжок из передней стойки? – говорит мне тренер после моего последнего выступления. Температура в бассейне ниже привычной, и моя кожа в пупырышках, как у ощипанной курицы.
– Знаю, я недостаточно высоко выпрыгнула, но...
– Нет, Ванди. Смотри.
Я поворачиваюсь к табло. Семь. Семь. Семь с половиной.
– Охренеть, – шепчу я.
– Выбирай выражения, – ворчит он. – Но да, охренеть как круто.
Нас не оценивают индивидуально, но протокол перед глазами: моё имя сразу за именем Пен. В синхроне на трамплине мы отстали от близнецов всего на три очка. В основном из-за того, что у Беллы разболелась спина, но всё же.
Пересдача теста по немецкому назначена на день нашего возвращения. После зубрежки карточек во время соревнований я настроена безрассудно-оптимистично. Позже, когда солнце уже село, а недосып наливает голову свинцом, я иду в кабинет доктора Карлсена.
– Вот этот момент про выборку Гиббса? – я тычу в бумагу на его столе, возможно, слишком резко. – Вы сняли два балла и велели перепроверить скорость сходимости. Я проверила, я была права, так что...
На полях доктор Карлсен черкает: «Отис. Трижды проверяй свои требования о двойной проверке».
– Спасибо, – говорю я с удовлетворением. Он вздыхает и откидывается в кресле.
– Пожалуйста. К сожалению, – добавляет он сухо, – ваша оценка и так самая высокая из всех, что я когда-либо ставил.
– Это вопрос принципа, – чопорно поясняю я. – Уверена, вы понимаете.
Он выглядит измученным. – Понимаю, и это заставляет меня пересмотреть некоторые взгляды на самого себя.
– Я считаю, что наше глубокое уважение к вычислительной биологии нужно только поощрять.
Он почти улыбается – это максимум эмоций, не подпадающих под категории «раздражение» или «презрение», который я видела. Это пугающе.
– Доктор Смит говорит, что ваша работа над её проектом неоценима.
– Правда? Мне кажется, я так занята турнирами и тренировками, что не уделяю проекту столько времени, сколько хотелось бы.
– Понятно. Вы говорили, что вы атлет. – Он косится на мое худи сборной Стэнфорда. – Плавание?
– Прыжки в воду.
– Шансы были пятьдесят на пятьдесят.
Я сочувственно кривлюсь: – И вы проиграли.
– Постарайтесь не слишком этим наслаждаться.
– Пытаюсь. Изо всех сил.
Снова вздох. – Ол... доктор Смит упомянула, что вы подаете документы в медшколы.
– Угу. Ну, не прямо сейчас. Скоро.
– Если вам понадобится рекомендательное письмо... – говорит он и замолкает. На него не похоже. Я моргаю, как сова, гадая, как я должна прочесть его мысли, и вдруг...
– Стоп. Серьезно?
– При условии, что ваши успехи в моем классе останутся на прежнем уровне. И что вы не обнаружите предосудительной поддержки устаревших псевдонаучных теорий.
– Вы про гомеопатию?
– Само собой.
– Ой, умоляю, – отрезаю я.
Он коротко кивает. – Отлично.
Я иду по полупустому предпраздничному кампусу, гадая, как далеко может завести рекомендация от самого, мать его, Адама Карлсена. Здесь, в Стэнфорде? Или в любой точке страны? В мире? Может, на одном из спутников Нептуна есть медшкола. Надо проверить.
Марьям уже улетела во Флориду к семье. Её записка на столе гласит: «я оставила тебе еду в холодильнике», но когда я открываю его, нахожу только наш обычный набор соусов и... золотую медаль. Приклеенный стикер сообщает: «обломись! каково это – жить с борцом номер один во всем мире?»
Я тут же пишу ей.
СКАРЛЕТТ: Ты имела в виду – в одном турнире и в твоей весовой категории?
СКАРЛЕТТ: В любом случае, мой ответ: было бы круче, если бы ты оставила мне еду.
МАРЬЯМ: Вы кто такие я вас не звать
Наша последняя тренировка проходит во вторник перед Днем благодарения, и на тот же вечер у меня билет до Сент-Луиса. Зимний чемпионат США начинается на следующей неделе, и я всерьез думала не ехать домой – остаться в кампусе с одиноким сэндвичем с индейкой и тренироваться. Но Сэм спросила: «Ты правда думаешь, что это пойдет тебе на пользу?», и ответ оказался прост.
Я скучаю по Пипсквику. И по Барб (пусть и не так сильно). – Просто... как я пойму, что не даю себе слишком много поблажек? – О господи. – Сэм рассмеялась. Впервые за все часы наших встреч. – Тебе еще расти и расти, Скарлетт.
Лукас возвращается с выезда в тот же вторник. Я не видела его вживую почти месяц. Странно осознавать его присутствие. Еще недавно мы были чужими людьми. А теперь его наличие или отсутствие в моей жизни ощущается одинаково весомо.
Я замечаю его у бортика, он говорит с тренером, а Пен обнимает его за талию. Я вижу его, но у меня нет права к нему подойти. Или есть? Мы не договаривались ни о чем, кроме кинки-секса. Всё, что я могу – это стряхнуть тяжесть в животе и подняться на вышку. Посмотреть на воду, где мы целовались в тишине ночи, пока все спали. Встать на носочки и выдать свой лучший прыжок из передней стойки.
Потом – объятия с близнецами в раздевалке, пожелания доброго пути и легкий мандраж от того, что в следующий раз мы увидимся уже в Теннесси на чемпионате. Я быстро выхожу из спортцентра, заранее содрогаясь от мысли о хаосе в аэропорту.
– Скарлетт.
Сердце уходит в пятки. Я оборачиваюсь: Лукас. Взъерошенные после тренировки волосы, бледнеющие веснушки, манера небрежно привалиться к стене, не теряя грации. Миллион мелочей, от которых не оторвать глаз.
– Ты ждешь...
– Тебя, – говорит он.
Внутри меня будто открывается бездна. – О. Привет.
– Привет.
Я замираю, инстинкты мечутся: бежать прочь или броситься к нему. Он, как обычно, берет инициативу на себя. Подходит ближе, так что мне приходится задирать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Улыбается. Едва заметно, но искренне.
– То письмо от Олив, – начинает он. – Насчет доклада на той конференции.
– Ах да! Я хотела спросить... нам стоит в это ввязываться?
Он склоняет голову. – Ты спрашиваешь? Или констатируешь?
– Я... – я коротко смеюсь. – На самом деле, не знаю. А ты что думаешь?
Он жмет плечами. – Я делал что-то подобное в прошлом году.
– И?
– Было скучно.
– А. Значит, нет?
– Но с тобой будет весело.
Сердце пускается вскач. – Это же хорошо для резюме в медшколу, да? – быстро добавляю я, выставляя щит между собой и его словами.
– Вероятно.
– Тогда по рукам.
Я улыбаюсь. Он – нет. Мимо проходит группа ватерполистов, и повисает тишина, не такая уютная, как раньше. А потом мы начинаем говорить одновременно.
– Ты хоче... – Я соби... Оба замолкаем.
– Давай ты, – говорит он.
– Да ничего особенного. Еду в аэропорт. Домой.
Он кивает. – Значит, мой вопрос отменяется.
Ты хоче... Что ты хотел спросить, Лукас? Хочу ли я... что? Мне стоит заставить его договорить. Вместо этого: – У тебя есть планы на четверг?
Он хмурится. – Четверг?
– День благодарения.
– А, точно. Вечно забываю, что вы, американцы, это празднуете.
– Ага. Посредственная еда и колониальное насилие. Наша фишка. – Я перекидываю рюкзак на другое плечо. – Как прошли соревнования? Ты теперь официально Король Севера?
– Никогда не слышал такой формулировки. Теперь гадаю, почему.
– Упущенная возможность. Новые рекорды есть?
– Нет. – Он поднимает руку, показывая кожу. – Клеймо моего тролля на удачу стерлось еще до начала заплывов.
Я хмурюсь. – Что еще за тролль на удачу?
– Ну, знаешь. Маленькие существа, которые присматривают за нами и приносят удачу.
– Я понятия не имею... – я смеюсь. – Господи, так вот почему ты звал меня троллем?
Он молчит. Просто смотрит на меня тепло, нежно. Я отвожу взгляд, но когда возвращаюсь – он всё еще смотрит. Чуть иначе, более пристально, испытующе, и это придает мне смелости. – Жаль, что мы так быстро разъезжаемся.
Он кивает. – Да. Жаль.
Он выглядит нетерпеливым, губы сжаты, пальцы дергаются. Будто он хочет к чему-то потянуться, но знает, что нельзя. – Увидимся после праздников.
Он оглядывается по сторонам, и я гадаю, думает ли он о том же, о чем и я. Что, если подойти ближе? Всего на секунду, что, если поцеловаться? Кто-то увидит? Кому-то есть дело?
В итоге Лукас просто поднимает руку и убирает прядь влажных волос мне за ухо. Его большой палец задевает мою щеку – всего на мгновение. Рука падает. Я не могу дышать.
– Счастливого пути, Скарлетт, – говорит он хрипло. Его зрачки расширены. – Пиши. Если захочешь.
Я чувствую свой пульс. В щеках. Внизу живота. – Пока, Лукас.
Я не оборачиваюсь, даже когда слышу голос Пен, приветствующей его. Но его лицо стоит у меня перед глазами еще долго после того, как я приземляюсь в Сент-Луисе.
