Текст книги "В Глубине (ЛП)"

Автор книги: Эли Хейзелвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

ГЛАВА 21

Понедельничное утро в бассейне обычно проходит расслабленно: атлеты медленно «перезагружаются» после выходного. Но сегодня атмосфера в центре водных видов спорта была гуще, чем туман за окном.

– Отсевы в команде пловцов, – шепчет мне Бри. Ее бледное лицо напряжено, она сосредоточенно обматывает запястье тейпом. – Формируют окончательный состав.

– Уже?

– Сама каждый год удивляюсь, как быстро наступает этот момент.

В раздевалке веселость пловцов кажется натянутой, и я гадаю, как они с этим справляются. Неужели я единственная, кто плачет в душе, задыхается от нехватки воздуха и открывает холодильник в надежде найти там портал в какую-нибудь Нарнию, где соревновательный спорт запрещен законом?

И немецкий тоже.

По пути на завтрак я слышу:

– Скарлетт. Есть минутка?

Это Лукас – ну конечно. Больше никто не называет меня по имени. Я замираю в холле «Эйвери», стараясь не краснеть и не вспоминать, сколько раз я вчера проверяла телефон, почту и даже обычный почтовый ящик в ожидании весточки от него. Марьям даже спросила, не нанюхалась ли я клея, что привело к двадцатиминутному спору о том, сочтет ли это Антидопинговое агентство США нарушением.

Я могла бы притвориться, что за те сутки, которые он меня игнорировал, я передумала, но это бы его только рассмешило.

– Конечно.

Я подхожу ближе. Волосы еще влажные после тренировки. Веснушки рассыпаны по носу и скулам. Компрессионная футболка выгодно подчеркивает его мощные руки и – еще больше – грудь.

– Всё в порядке?

– Ты знакома с Йоханом? – Он указывает на парня рядом с собой, в котором я узнаю Второго Шведа. Тот выглядит как кузен Лукаса, только блондин.

– Я Скарлетт, приятно познакомиться.

Я улыбаюсь и протягиваю руку. Он пожимает ее, но при этом замечает:

– Мне тоже очень приятно, но мы уже знакомы.

Черт.

– Оу. Эм, точно, конечно, я просто…

– Не принимай на свой счет, Йохан. Она и наше знакомство не сразу вспомнила.

Улыбка Лукаса – нечто среднее между дразнящей и нежной – заставляет меня вспыхнуть. Они с Йоханом обмениваются парой фраз на шведском. Йохан кивает и улыбается мне так, будто мы не просто «дважды знакомые», а старые друзья. Будто он знает обо мне что-то такое.

Я смотрю на них, задрав голову. Они могут обсуждать фондовый рынок, дактилический пентаметр или размер моей груди – я всё равно не пойму. Мне послышалось слово «тролль»?

– О чем это вы? – спрашиваю я Лукаса, когда Йохан уходит.

– Он спросил, вместе ли мы.

Интересно, он знает, что Лукас расстался с Пен?

– И что ты ответил?

– Правду.

– И в чем она заключается?

Я начинаю подозревать, что разговор заканчивается тогда, когда Лукас Блумквист решает, что с него хватит, потому что он не отвечает. Вместо этого он лезет в свой карман и протягивает мне листок бумаги, сложенный вчетверо. Я разворачиваю его и…

О господи.

Щеки полыхают, я прижимаю листок к груди. Сердце колотится о ребра так, будто пытается их проломить.

– Знаешь, что это? – спрашивает он обыденным тоном, будто речь о вычислении молекулярной орбитали, а не о…

– Пока, Люк! – мимо проходит группа пловцов.

– Увидимся, Шведик! – добавляет другой, плетясь следом.

– Отличная работа сегодня, ребята, – бросает им Лукас. Затем, всё еще глядя на товарищей, но уже тише, добавляет: – Дыши, Скарлетт.

Я пытаюсь. Честное слово, пытаюсь, но это непросто.

– Нам нужно будет над этим поработать, – говорит он.

– Над ч-чем? – выдавливаю я.

– Над твоей привычкой отключать жизненно важные органы при любом сюрпризе. Твои нейроны не выдержат столько приступов гипоксии.

Мы стоим посреди вестибюля нашего места работы. Голос Лукаса низкий и теплый. А у меня в руке…

В моей руке список самых грязных вещей, которые два человека могут сотворить друг с другом.

– Знаешь, что это? – терпеливо повторяет он.

Я киваю, заставляя себя сделать глубокий вдох. «Вот тебе, мозг, немного кислорода, глюкозы и… порно?»

– Да, я знакома с форматом.

Просто это было внезапно. И я не виновата, что первым делом мой взгляд упал на «шибари». Это радикальная смена курса: от туманных разговоров о сексе к бумажке, на которой гордо красуется «DDLG»("Daddy Dom/Little Girl". Это динамика отношений, в которой один человек берет на себя доминирующую и отеческую роль)

– Когда-нибудь пользовалась таким?

– Не совсем. Я…

По правде говоря, я их изучала. Читала от корки до корки. Собиралась показать Джошу. А потом поняла, что человек, которого пугает сама мысль о зажимах для сосков, вряд ли обрадуется чек-листу БДСМ, включающему такие пункты, как «анальный фистинг» или «пояс верности».

– Нет.

– Ты готова использовать его сейчас?

– Да. Готова.

«Прямо как в "Пятидесяти оттенках"», – сказала бы Пен с ухмылкой.

Пен. Боже. Будет ли трезвая Пен по-прежнему не против этого?

– Напиши мне, когда закончишь заполнять, – говорит он деловым тоном.

– А как же твой список?

– Я свой уже заполнил.

– Можно посмотреть?

Его улыбка становится кривоватой:

– Пытаешься списать домашку?

– Ну, это бы помогло.

– И избавило бы тебя от необходимости признаваться в собственных желаниях, верно?

Он абсолютно прав. Мне становится не по себе от того, что я вообще спросила.

– Ладно. Я… спасибо, что дал его мне. Я сообщу, когда закончу.

Я собираюсь уйти, но его палец цепляет застежку моих джинсов и тянет обратно. Близко. Очень близко.

– Послушай, – мягко говорит он. – Мне нужно знать, чего ты хочешь, Скарлетт. И смогу ли я тебе это дать.

Это должна была сказать я.

– А что если…

– Слушай. – Его большой и указательный пальцы обхватывают мой подбородок, приподнимая его. Его глаза – ровного, невероятно красивого голубого цвета. – Я провел последние несколько лет с человеком, которому всё это было неинтересно. У меня большой опыт отношений с несовпадающим либидо. Я справлюсь с тем, что ты хочешь не того же, что и я. И я никогда не осужу тебя за твои фетиши. Черт, некоторые вещи, которых хочу я…

Он издает невеселый смешок и запускает руку в волосы, взъерошивая их.

До меня доходит, что ему, возможно, тоже непросто во всём этом признаваться. Что у нас обоих есть багаж страхов, когда дело касается честности в постели. И, что более важно, я хочу знать всё о его желаниях, так что это естественно, что он хочет того же от меня.

– Хорошо. – Моя улыбка слабая, но искренняя. – Я заполню его как можно скорее.

– Не торопись. Подумай хорошенько.

Я фыркаю:

– Чувствую себя слабым звеном в групповом проекте. Последней, кто делает свою часть.

– Хм. В точку.

Я легонько толкаю его. Мой указательный палец упирается ему в бок, и на мгновение я перестаю соображать. Плотные мышцы пресса, жар, полное отсутствие податливости.

Потому что он-то меня трогал, а вот я его – никогда прежде. Он это тоже понимает, потому что воцарившаяся тишина становится густой, как патока.

– Как там немецкий? – тихо спрашивает он.

Я опускаю голову, слушая его мягкий, низкий смешок.

– Так же, как и всё остальное. Я не сильна в таких предметах.

– В каких именно?

Я неопределенно машу рукой:

– Произносить «Фуко»? Погружаться в «рынок идей»? Различать волны феминизма? Высказывать мнение. Анализ текста дается мне куда труднее, чем логарифмическое дифференцирование.

Он смотрит на меня так, будто я… господи. Будто я «милашка»? Мне не должен нравиться этот покровительственный взгляд. По крайней мере, не должен. Совсем я расклеилась.

– Я могу чем-то помочь? – предлагает он.

– Не знаю. Ты говоришь по-немецки?

– Вопреки убеждениям американцев, Европа – это не одна страна, где все говорят на…

Я молча показываю ему средний палец, и он смеется так, будто я сделала ему лучший подарок на свете. Потом наступает еще одна тишина, на этот раз короткая и легкая.

– Тогда жду сообщения, – говорит он.

Это не вопрос, но я киваю. Внутри разливается теплое, пульсирующее предвкушение, которое связано и со списком, и с чем-то еще.

– Иди, Скарлетт. Тебе нужно позавтракать.

Точно. Да. Я говорила ему, куда иду? Неважно.

Я чувствую его взгляд кожей весь путь до столовой, даже когда видеть меня он уже физически не может.

Моя первая тренировка по синхронным прыжкам состоялась в тот же день.

Я стараюсь вести себя непринужденно, будто в этом нет ничего особенного. Но в прошлом году, пока Пен и Виктория занимали шестое место в финале конференции, я… сидела дома и, наверное, стригла ногти на ногах. Ну или запоем смотрела кулинарное шоу. Я здесь новичок, и я остро это чувствую, стоя между Пен, тренером Симой и парой тренеров-волонтеров, которым, честное слово, лучше бы здесь не находиться и не видеть мои неизбежные косяки.

Думаю, они мечтают о том же самом. Особенно через полчаса и пятьдесят прыжков, в течение которых мы с Пен пытались синхронизировать простейший наскок без малейшего намека на успех. Масла в огонь подливает то, что мы начали в зале, и каждый раз, глядя на четвертый переносной трамплин, мы видим Викторию и ее порванные связки.

Я знаю, что она просила не беспокоить ее, и понимаю, что ей не хочется выслушивать соболезнования, пока она оплакивает свою карьеру, но я невольно мечтаю, чтобы она была здесь и отпустила какую-нибудь язвительную шуточку о тщетности бытия углеродных форм жизни.

– Пен, – говорит тренер Сима между неодобрительными вздохами, – ты слишком торопишься. Наскок на пять дюймов выше, чем нужно, да еще и корявый. Ванди, а ты слишком…

– Медленная?

Тренер трет висок:

– Я даже не уверен, что именно не так с твоей техникой. Давай скажем, что всё, и начнем с нуля, ладно? Перерыв десять минут, девочки. Попейте воды. Подумайте о своих предках и спросите себя: гордились бы они вашим сегодняшним выступлением?

Синхрон – это страшный трехголовый зверь. Пары оценивают не только за успех индивидуальных прыжков, но и за то, насколько гармонично они смотрятся вместе. Есть миллион способов потерять очки, и Пен, кажется, думает о том же. Мы сидим рядом на бортике, уставившись в свои бутылки. Мне хочется извиниться перед ней. Сказать, что я всё порчу, и это моя вина. Что мне жаль, что я не Виктория, что я буду стараться лучше, и – пожалуйста, не ненавидь меня.

Но она молчит, и я тоже. Я стараюсь не пялиться, когда она достает телефон и начинает что-то печатать. Злится ли она? Думает ли о том, что…

Внезапно воздух наполняют первые аккорды «Hot for Teacher».

Я прыскаю так резко, что давлюсь водой.

Все вокруг оборачиваются, бросая на нас любопытные взгляды, но Пен смотрит только на меня. Через пару секунд мы уже хохочем так, будто нас только что не смешали с грязью на глазах у всех.

ГЛАВА 22

Мне требуется два дня, чтобы изучить список.

Я бы рада сказать, что это потому, что некоторые пункты мне не знакомы и требуют серьезных изысканий, но на самом деле в списке лишь горстка вещей, о которых я раньше не слышала. Пришлось потратить время на Гугл, чтобы выяснить, что такое «шримпинг» – и в итоге ясности не прибавилось, – но что такое «сибийское седло», я знаю с тех самых пор, как научилась открывать инкогнито-вкладку в браузере.

Сексуальная извращенка, что тут скажешь.

Я так долго зависаю над каждым пунктом, потому что они требуют почти абсурдного уровня самоанализа. Я никогда не была в положении, когда могла бы честно признаться в своих фантазиях, и в результате я сама толком не знаю, в чем они заключаются. Моя сексуальная жизнь с Джошем была отличной: он заботился о том, чтобы у меня были все оргазмы, о которых можно мечтать, помогал мне чувствовать себя красивой и сексуальной, и мы много смеялись.

Тот раз, когда я слишком стеснялась сказать ему прямо, что у меня месячные, и использовала столько эвфемизмов, что он решил, будто у меня рак в терминальной стадии.

Когда он случайно купил презервативы с миньонами.

Его душераздирающий вопль боли после того, как я попыталась удовлетворить его руками через секунду после использования санитайзера... Всё в таком духе.

Но когда я попросила его быть со мной пожестче, он предложил обсудить это с моим психологом и узнать мнение специалиста:

– Хорошая ли это идея или, эм, что-то эдипово, что сломает тебе психику на ближайшее десятилетие?

После этого я пыталась притворяться, что у меня нет определенных желаний, а он пару раз без особого энтузиазма шлепнул меня по заднице.

Так что на это уходит сорок восемь часов, но в среду вечером я пишу Лукасу: «Готово».

И, наконец-то, сохраняю его номер в телефоне.

Мы решаем встретиться в тот же вечер. Потом – на следующее утро. Потом – на следующую ночь. И каждый раз он отменяет всё в последний момент. Единственное объяснение: «Кое-что срочное».

Я вижу его на тренировках, а значит, он не болен, не травмирован и не отчислен из Стэнфорда за преступления против общественной морали. Я начинаю подозревать, что он передумал – а потом он пропускает нашу встречу с Заком и доктором Смит.

– Он не присоединится к нам, – говорит она мне. – Упомянул что-то о… капитанских делах? К сожалению, не о хлопьях «Cap'n Crunch». Боже, сто лет их не ела.

Она на мгновение закусывает губу, пишет «Купить Cap'n Crunch» на одном из своих стикеров, а затем в течение сорока пяти минут без остановки громит биологию рака.

Я не получаю вестей от Лукаса до вечера пятницы, после тяжелой тренировки, которая оставляет меня в скверном настроении. Мы с Пен одни в раздевалке, и я так долго пытаюсь распутать волосы, что у меня ноет всё тело.

– Есть планы на вечер? – спрашивает она.

Я качаю головой. Потом добавляю:

– У меня есть эти… упражнения, которые велел делать психолог.

– О? – Её взгляд ловит мой в зеркале. Она наносит тональный крем, что для ухода после тренировки – уровень необычайный. – Для чего?

– Для моих самых неблагодарных детей, – вздыхаю я, видя её недоумение. – Для моих прыжков внутрь.

Её глаза расширяются от понимания. Я не обсуждала свои проблемы ни с кем из команды, но Пен – мой партнер по синхрону, и она не могла не заметить, что мы не отработали ни одного прыжка внутрь.

Я не против. Я знаю, она понимает – то, как наш мозг иногда дает сбой.

– Что за упражнения?

– В основном визуализация. Цель – «перепрошить» мозг. Заменить негативные чувства, которые у меня автоматически возникают при определенных прыжках, на нейтральные.

Всё, что мне нужно, – это самый базовый, самый паршивый прыжок внутрь. Планка так низка, что она уже под землей, вместе с репой.

Пен откладывает кисть. Она тянется и сжимает мою руку, и я обожаю, просто обожаю её за то, что она не говорит чушь вроде: «Ты справишься. Верь в себя. Это проще простого. Мысли позитивно». Она просто молча рядом, её зеленые глаза полны понимания и сострадания, в котором нет ни капли жалости. Это всё, что мне нужно.

Я сжимаю её ладонь в ответ. В горле встает ком, и мне приходится сглотнуть, прежде чем спросить:

– А ты? Какие планы?

– Вообще-то… – Её губы дергаются. – Я встречаюсь с Красавчиком-Учителем. Он… готовит мне ужин. Ванди, пожалуйста, верни челюсть на место.

Я пытаюсь. Это нелегко.

– Как прошли прошлые выходные?

– Хорошо. Отлично. Мы болтали. Говорили о жизни. Целовались. Ну, всякое такое.

Я то ли ахаю, то ли смеюсь, в полном восторге:

– Вы целовались.

– Надо же было тебе зацепиться за единственный пункт «не для детей» в моем списке.

Но она хихикает, явно окрыленная. Мы обе прислоняемся плечами к зеркалу, глядя друг на друга.

– Мне правда, правда нравится быть с ним, – говорит она тихо и серьезно. Её улыбка немного гаснет, но она не грустит. – Думаю, это было правильное решение – расстаться с Лукасом.

Теперь моя очередь сжать её руку:

– Я так рада, что ты счастлива.

Когда у неё звонит телефон, она лихорадочно собирает вещи, быстро обнимает меня на прощание и исчезает в вихре энергии, которая так ей идет. Я не могу перестать улыбаться даже после того, как она уходит.

И я снова не рассказала ей о нас с Лукасом.

Я пыталась в понедельник, когда список жег мне карман шорт. В среду, когда мы застряли перед «Эйвери», обмениваясь историями о школьных прыжках. Сегодня за завтраком, когда я помогала ей с органической химией, пока она вычитывала моё эссе по английскому.

«Расскажи ей», – приказывала я себе.

Но рассказать что? Что мы с Лукасом, возможно, обмениваемся анкетами формата А4? Чтобы, может быть, вступить в сексуальные отношения, если мы совместимы, если это впишется в наше расписание, если он не передумал, если не нашел кого-то другого? Всё это настолько гипотетично, что говорить об этом сейчас – значит навлекать беду.

Я иду домой, гадая, не выкинет ли Марьям свой обычный номер, если застукает меня посреди упражнения на визуализацию: отрежет два ломтика огурца и шлепнет мне на закрытые глаза. Сообщение, которое я получаю, заставляет меня замереть посреди тротуара на Стэнфорд-Уэй.

«Свободна?» – это Лукас. Пульс частит, но быстро выравнивается. Я склоняю голову и печатаю:

СКАРЛЕТТ: В Швеции взимают плату за каждое слово в смс?

ЛУКАС: Там наценка за эмодзи, но для тебя я сделаю исключение:

ЛУКАС: 🫡

Я смеюсь в голос – резкий звук, заставляющий меня оглянуться по сторонам, чтобы убедиться, что никто не заметил.

ЛУКАС: Ты свободна сегодня, Скарлетт Вандермеер?

СКАРЛЕТТ: Для человека с правильной грамматикой? Всегда.

ЛУКАС: Жду в Грине через десять минут.

Почему он хочет встретиться в библиотеке? Это по проекту доктора Смит? Я… неправильно всё поняла?

Когда я прихожу, он уже стоит у стены рядом с лифтом – глаза закрыты, мощная шея, эти неуместные веснушки. На нем черные джоггеры и красная футболка, снова почти точная копия моего наряда, и он выглядит… усталым. Что-то среднее между любопытством и восхищением заставляет меня остановиться и понаблюдать за ним – за ним и за той энергией, что вибрирует вокруг него.

– Это тот парень, который выиграл Олимпиаду… пловец? – шепчет какой-то парень своему другу.

Три девушки проходят мимо него в противоположном направлении, бросая взгляды, которые становятся всё менее скрытными.

Я бы не отказалась от пары титулов NCAA, не говоря уже об Олимпиаде, но не думаю, что завидую этой стороне успеха Лукаса. Постоянное внимание. Поверхностное восхищение от людей, которые вспоминают о существовании плавания раз в четыре года.

– Привет, – говорю я.

Его глаза открываются медленно, словно возвращаясь к жизни. На мгновение он выглядит настолько изможденным, что мой первый инстинкт – закричать: «Иди домой, в постель, немедленно!» Но затем его губы изгибаются в улыбке просто потому, что я здесь, и сердце падает куда-то в живот.

– Пойдем.

Я молча следую за ним в комнату для занятий. Стеклянные стены не дают особой приватности. Они все так построены – полагаю, потому что у библиотекарей есть ученые степени и дела поважнее, чем разнимать лапающих друг друга подростков. Или убирать использованные презервативы.

Я замираю у стула, не спеша садиться. Смотрю, как Лукас достает из рюкзака сложенный листок бумаги, бросает его через стол в мою сторону и встает напротив.

Мне мгновенно становится то жарко, то холодно.

– Почему библиотека? – спрашиваю я, не сводя глаз с бумаги.

– Мы могли бы пойти ко мне, но я решил, что ты не захочешь, чтобы Кайл и Хасан нас подслушивали.

Я киваю, пытаясь осознать тот факт, что его список – прямо здесь. Я могу протянуть руку, взять его и узнать.

– Скарлетт. – Лукас наклоняется вперед, явно забавленный. – Мы же говорили об этом.

– О чем?

– Тебе нужно дышать.

Я резко вдыхаю. Наполняю легкие.

– Точно, да, я в порядке. Я… что мне нужно делать?

– Прежде чем мы начнем, я хотел бы кое-что узнать.

Я снова кошусь на сложенный листок.

– Да?

– Что случилось с твоим отцом?

Мои глаза вскидываются к его. Такое чувство, будто он схватил меня за горло без предупреждения.

– С моим отцом? Какое это имеет отношение к делу? – В голову приходит ужасная мысль. – Пожалуйста, только не говори мне, что ты ищешь какую-то глубокую травму прошлого, чтобы объяснить мои вкусы.

Он выгибает бровь:

– Думаю, ты могла бы проявить ко мне чуть больше уважения.

– Тогда почему?

– Ты не обязана рассказывать. Это не принципиально. Но у тебя явно есть триггеры, и понимание того, что произошло, поможет мне их избегать.

Лукасу не нужна вся история для этого. Но мы уже были так открыты друг с другом, что я не против, чтобы он знал. И мне нечего стыдиться. Поэтому я расправляю плечи, встречаю его взгляд и стараюсь говорить максимально сухо.

– С годами мой отец становился всё более жестоким по отношению и ко мне, и к мачехе. К концу он отслеживал все наши перемещения, контролировал общение, изолировал нас от остального мира и друг от друга. Он унижал нас. Критиковал. Орал без причины. Контролировал финансы. Я не знаю, как всё стало настолько плохо, помню только, что это происходило постепенно. Барб и я мастерски притворялись, что всё нормально, что у папы просто полоса неудач. А потом, когда мне было тринадцать, Барб забрала меня из школы. Я начала плакать и умолять её не везти меня домой, и она решила положить этому конец. Ушла от отца, добилась опеки, отправила нас обеих к психологу.

Годы ужаса, сжатые в несколько десятков слов. Годы, в которые моим единственным убежищем были прыжки в воду.

– Обычно я справляюсь со своими триггерами. Мне не нравится повышенный тон, но это не жесткий запрет. И на самом деле мне нравится, когда со мной обращаются грубо. Контроль. Дисциплина. До тех пор, пока это происходит в определенных рамках.

По его глазам я вижу, что он понимает. Это отзывается в нем так же сильно, как и во мне.

– Но одна вещь, которую делал отец… – Я отвожу взгляд. – Унижение как фетиш существует, и я никого не осуждаю… но если ты захочешь назвать меня уродливой, или мерзкой, или никчемной…

– Господи, Скарлетт.

– …тогда у нас, вероятно, ничего не выйдет.

– Эй. – Он приподнимает мой подбородок. – Посмотри на меня.

Я и так смотрю, хочется сказать мне. Но я и не заметила, как опустила взгляд в пол.

– Мне неинтересно унижать тебя. Ни в каком виде. Поняла?

В его глазах нет разочарования – только обещание. Он не отпускает меня, пока я не киваю, а когда пальцы исчезают, я сглатываю. Достаю телефон из кармана. Осторожно, надеясь, что он не заметит дрожь в моих руках, снимаю чехол.

Увидев спрятанный там листок бумаги, он слабо улыбается:

– Охраняешь под боком, да?

Я кладу его на стол рядом с его листком. Я не знаю, как объяснить это вязкое, щекочущее, рождающее счастье тепло, которое разливается по моим венам каждый раз, когда я думаю, что список там. Все мои секреты. Все его вопросы. Потенциал этой невероятной, головокружительной, острой штуки между нами – всегда рядом с моим телом.

– Как мы это сделаем? – спрашиваю я. Голос слишком срывается, чтобы звучать по-деловому. – Положим их рядом и сравним или…?

Он протягивает руку и берет мой листок, разворачивая его прежде, чем я успеваю закончить мысль. Его глаза быстро сканируют страницу. В его движениях нет суеты или спешки, но наблюдение за ним ощущается как стихийное бедствие – что-то неумолимое, свидетелем чего мне позволено быть, но во что я не могу вмешаться.

Я переминаюсь с пятки на носок, пока он читает. Маленькая комната сжимается вокруг нас. Воздух становится тяжелым и жарким, как мои щеки.

«Возьми его список», – приказываю я себе. – «И прочитай. Сравняй счет».

Но я не могу. Это тот же вид леденящего кровь, парализующего мышцы ступора, который охватывает меня при попытке прыгнуть внутрь.

А вдруг – ничего не выйдет. А вдруг – я снова всё испорчу. А вдруг – мне дают шанс, а я его разбазариваю. Вдруг я недостаточно хороша.

– Я еще не… – Я тереблю волосы. – Я немного экспериментировала с бывшим, но многого из этого никогда не делала.

Он знает. В анкете есть отдельная колонка для опыта, которую я заполнила. Я выполнила задание. И всё же я продолжаю лепетать:

– Там есть пара вещей, которые… Они зависят от того, как ты захочешь к ним подойти. Я поставила рядом с ними звездочки.

Он опускает бумагу и смотрит на меня поверх нее – пугающе нечитаемо. Я переступаю с ноги на ногу.

– И я не совсем поняла, что…

Договорить мне не дают. Потому что Лукас Блумквист делает широкий шаг, вжимает меня в стену и целует.