Текст книги "В Глубине (ЛП)"
Автор книги: Эли Хейзелвуд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)
– Погоди, – перебивает Лукас. Его глаза сузились, голос стал низким, почти опасным. Я понимаю, что меня понесло.
– Прости, тебе не обязательно слушать это нытье...
– Ты только что сказала мне, что твой парень, с которым вы были... как долго?
– Три года?
– Твой парень, с которым вы были три года, бросил тебя ни с того ни с сего прямо перед финалом NCAA?
Я сглатываю. Лукас выглядит злым, и я... я инстинктивно чувствую, что он злится не на меня, но его ярость всё равно пугает. – Он... думаю, у него с той новой девушкой всё закрутилось, и...
– Понятно, – говорит он. Его тон обманчиво мягкий, от него мурашки по коже. – То есть я слышу следующее: у тебя была почти идеальная карьера. В течение двадцати четырех часов тебя бросает парень и донимает отец-тиран. Наступает финал самого важного соревнования в твоей жизни, и ты, несмотря на свое состояние, пытаешься сосредоточиться. В таких условиях ты впервые в жизни заваливаешь прыжок, и именно тогда ты решаешь, что ты – неудачница?
Он произносит последнее слово так, будто оно – плод моего воображения. Будто я использую его неправильно. Будто не знаю его значения. Я замыкаюсь в себе, пытаясь найти изъяны в его версии – в этом пересказе худшего дня моей жизни, который ну никак не может быть точным.
Или может?
– Почему ты так не хочешь говорить о том дне? – спрашивает он.
– Я хочу.
– И всё же мне пришлось вытягивать это из тебя клещами. Мы обсуждали твою травму, твои отношения, твоего отца. Но ты ни разу не сказала: «Мои придурки-бывший и отец выбрали такое конченое время для своих выходок, что я выбилась из колеи и в итоге так сильно покалечилась, что неделями едва могла шевелиться». И... он навещал тебя?
– Отец?
– Джош. Ты видела его после травмы?
– Мы не особо общались после расставания. Он в Миссури, и...
– Скарлетт.
Я сдаюсь и признаю: – Нет, не навещал.
Хотя слез, снова потекших по лицу, Лукасу было бы достаточно. Он обхватывает мои щеки ладонями и прижимается своим лбом к моему.
– Скарлетт, – повторяет он совершенно другим голосом – добрым, заботливым, полным всего того, что он бы мне отдал, будь это в его власти. – Я кое-что тебе расскажу, ладно? О чем я обычно не говорю. И после этого... мы больше никогда не будем к этому возвращаться. Но мне нужно, чтобы ты поняла. Хорошо?
Я киваю. Мой лоб трется о его – кость под кожей. Его веснушки на переносице сливаются в одно пятно.
– Моя мама умерла, когда мне было четырнадцать. Мы все знали, что это случится, но думали, у нас еще есть время. Врачи говорили... Неважно. Это случилось, когда меня не было рядом. Когда раздался звонок, я был в Дании – недостаточно близко, чтобы успеть домой. Это было сокрушительно по всем понятным причинам, но это еще и отравило мои отношения с плаванием. К тому моменту я был уже так хорош, что Олимпиада казалась делом решенным. Но после смерти мамы... я больше не хотел побеждать, я был должен. Мечта превратилась в повинность. Потому что, если я совершил нечто столь ужасное, как отсутствие в последний день жизни матери ради какой-то жалкой плавательной дисциплины, значит, плавание обязано быть самым важным в моей жизни, так? Только так я мог это оправдать. Только так мог простить себя.
Он держит мое лицо, глядя в глаза, и то, как он это говорит – это так в духе Лукаса: искренне, но взвешенно, печально, но терпеливо. Разум и сердце. Пен называла его «невозмутимым», но правда совсем в другом: Лукас прикладывает огромные усилия, чтобы скрыть то, что у него внутри. Не признать это было бы преступлением.
– Я должен был побеждать, и вдруг – я больше не мог. За несколько недель я прибавил по паре секунд к каждому заплыву. Физически не было причин быть таким медленным. Я убеждал себя, что нужно просто перетерпеть первые тренировки, первые старты. Но лучше не становилось. Я завалил отбор на Олимпиаду. И все в моей семье... они желали добра, но их советы были: «Не сдавайся», «Придерживайся режима», «Притворяйся, пока не получится». Даже отец, даже Ян... они были добры и терпеливы, но мне нужно было сделать шаг назад, а они этого не понимали.
Единственным человеком, который всё понял, была американская девчонка, с которой я познакомился на соревнованиях за несколько месяцев до этого. Мы один раз поцеловались и поддерживали связь. Она хотела быть моей девушкой, она мне нравилась, но я не видел смысла в отношениях на расстоянии, тем более в нашем возрасте. И вот я здесь, мне нужно уйти из бассейна, и единственный человек, который говорит, что это нормально – это Пен. Она звонила мне, писала, с ней было так легко говорить. И прежде чем я сам это осознал, она дала мне слова, чтобы я мог объяснить тренеру и семье: мне нужно завязать с плаванием на время. Что я, возможно, никогда не вернусь. У меня самого этих слов не было, она помогла мне их найти.
И я ушел. Настала Олимпиада, я её не смотрел. Я путешествовал. Проводил время с друзьями. Навестил Пен и решил, что после того, что она для меня сделала, я никогда не захочу потерять её как свою девушку. Но главное – я позволил себе оплакать маму и признать, как это хреново, что волею судеб я не смог с ней попрощаться. И когда я почувствовал, что готов, я вернулся в бассейн. Но только после того, как доказал самому себе: мне не нужно плавать, чтобы быть полноценным человеком. – Его большие пальцы вытирают мои щеки, снова залитые слезами. – Я вернулся не потому, что этого ждали, или чтобы кто-то мной гордился. Я сделал это, потому что мне больше не нужно было побеждать. Я этого захотел.
– То есть ты хочешь сказать... – постыдный, унизительный всхлип. – Что я не смогу снова прыгать из задней стойки, пока не... – снова всхлип. – Пока не стану прыгать только для себя?
Его приглушенное «Черт, нет» заставляет меня рассмеяться сквозь рыдания. – Я не психолог. Понятия не имею, как лечить блоки. Вы, прыгуны, делаете вещи, которые я едва могу осмыслить. То, что работает для одного, для другого – мусор. Но... – Он слизывает горячую слезу с моей щеки. – Я думаю, позволить себе просто погоревать – это отличное начало.
– Но я...
– Тебе не обязательно злиться на бывшего или на отца. Я злюсь за тебя. Но тебе нужно признать, что то, что случилось с тобой в прошлом году – это ужасно. Тебе было больно, и ты заслуживаешь времени, чтобы исцелиться не только физически.
– Но что если я никогда... Что если у меня не... – Я шмыгаю носом, не в силах облечь мысли в слова. – Кем я вообще буду без прыжков?
Тихое, едва слышное шведское слово выдыхается мне в волосы. Лукас усаживает меня поудобнее, моя кожа липнет к его коже. – Всё будет хорошо, детка. Что бы ни случилось, ты останешься собой. Что бы ни случилось, с тобой всё будет в порядке.
– Но что мне делать сейчас?
– А сейчас... просто поплачь. – Он глубоко вздыхает. Его вздымающаяся грудь, хрипотца в голосе, руки, гладящие мои волосы – всё это успокаивает не хуже идеально выполненного прыжка. – Я здесь, ясно?
Надеюсь, он прав. Не знаю, сколько еще я проплакала у него на плече, но когда силы иссякли, я уснула прямо у него на руках.
ГЛАВА 41
Я прихожу в себя мгновенно. Никаких переходов: только что спала – и вот уже бодрствую; только что была в небытии – и вот уже все осознаю, сгорая от одной вполне конкретной потребности.
– Лукас, – тут же шепчу я.
Он не отвечает. Тяжелые бицепсы прижимают меня к нему, ладонь обхватывает затылок. Между моими голыми ногами чувствуется грубая джинсовая ткань его штанов.
– Лукас.
Спит он раздражающе крепко. Я вошкаюсь в его руках, надеясь, что суматоха сработает. Но добиваюсь лишь того, что он слегка хмурится и притягивает меня еще ближе.
– Лукас!
Тишина.
Я закатываю глаза, раздумывая, на что готова пойти, чтобы его разбудить. Решаю, что на многое: наклоняю голову и впиваюсь зубами в его трицепс, как в кукурузную сосиску на ярмарке штата Айова.
Жду, что он взвизгнет. Вместо этого Лукас медленно открывает глаза, сонно зевает мне в шею, целует в то же самое место и спрашивает:
– Уже утро?
Заспанный и растерянный... он просто очаровашка.
Плевать. Я имею полное право считать милым парня, с которым практикую секс с обменом властью. Имею полное право.
– Я хочу в бассейн.
Он хмурится. Отпускает меня ровно на столько, чтобы выудить из кармана телефон. Тот вспыхивает от уведомлений – их там больше, чем у меня за весь месяц. Лукас спокойно их игнорирует и щурится на цифры.
– Сейчас час двадцать три ночи.
– Оу. – Я сдуваюсь, но тут же прихожу в норму, вспомнив: – Но у тебя же есть ключи, так?
Скептическое «да» звучит скорее как вопрос.
– Впустишь меня?
Он медленно моргает.
– Скарлетт...
– Я никогда не... ты прав. Это всегда для кого-то другого. Для тренера Симы, для всех наставников, что были у меня с детства, для Пен. Когда прыжок не выходит, я чувствую вину, что подвела их. И от них невозможно закрыться, потому что на тренировках они всегда рядом.
Так положено по регламенту – тренировки без присмотра запрещены. Слишком велик риск травмы или утопления.
– То, что ты говорил... про «делать это для себя», про «что-то доказать»...
– Я не пущу тебя прыгать одну, Скарлетт.
– Ты можешь пойти со мной.
– Я серьезно. Если мы придем в «Эйвери» и ты решишь, что я лишний, я все равно не уйду.
– Все нормально. Ты можешь остаться. Ты – не в счет.
– Не в счет? – повторяет он с каменным лицом.
– Да. Потому что тебе плевать.
– Мне плевать.
Его голос звучит так, будто слово «недоволен» придумали специально для него. Я не сразу понимаю причину, пока до меня не доходит, как он истолковал мои слова.
– Не потому... не в том смысле! – я вспыхиваю от досады и смущения. – Я имела в виду, что тебе важнее, чтобы я была в порядке, а не чтобы я была лучшей в чем-то. С тобой я не чувствую такой тревоги, на меня не давят, как...
Он прерывает меня резким, быстрым и каким-то всепоглощающим поцелуем. Когда Лукас отстраняется, его губы кривятся в той самой полуулыбке, от которой сердце пускается вскач.
– Бери парку, – командует он. – Ночью бывает холодно.
Лукас приобнимает меня за плечо, но даже в куртке я жутко мерзну, пока мы идем через кампус.
– Американцы такие слабаки, – выдает он, разочарованно качая головой, а затем притягивает меня еще ближе.
В «Эйвери» всю ночь горит свет (плюс), но когда я окунаю палец в воду, она оказывается такой ледяной, что ей самое место в БДСМ-списке Лукаса (минус). Раздеваюсь и иду в душ, выкрутив воду погорячее, чтобы разогреть мышцы. Включаю систему орошения бассейна. Мне не терпится подняться на вышку. Лукас разувается и идет следом.
– Трамплин или платформа?
– Платформа, – отвечаю я. С нее всё началось. Первая любовь, первая боль.
– Разве ты не должна намазать тело той штукой перед прыжком?
– Какой штукой?
– Ну, чем вы там ноги мажете?
– Ты про воск для пилона?
Он замирает и округляет глаза:
– Ты мажешь голени воском для стриптиза?
– Это для сцепления. Прыгуны используют его, чтобы руки не соскальзывали с ног при группировке, стриптизерши – чтобы держаться на шесте. Ты вообще видел, что они вытворяют?
– Кажется, это вопрос с подвохом.
– Они – элитные атлеты. В отличной форме. Ты правда не знал, что это такое?
– Пен пользуется спреем.
– Ну а я предпочитаю «стриптизерскую штуку».
– Предпочитаешь штуку для стриптиза, – бесцветно повторяет он.
Я вскидываю бровь:
– Удивлен?
Он издает короткий смешок и бормочет что-то похожее на «тролль», но мне некогда разбираться – я карабкаюсь на десятиметровую высоту. Занимаю позицию на краю, наслаждаясь привычной шершавостью покрытия.
– Последнее слово будет? – спрашиваю я Лукаса.
Приятно, что прыжки из передней стойки начинаются лицом к вышке. Приятно, что его лицо – последнее, что я вижу.
– В этом бассейне есть что-то, чего я не знаю? – спрашивает он.
– В каком смысле?
– Тут водится Лох-несское чудовище? Пираньи? Или та рыбка из Амазонки, которая заплывает в мочеиспускательный канал, чтобы растить деток в твоих гениталиях?
– Я... они реально существуют?
– Две из трех.
– Надеюсь, у тебя есть научные доказательства существования Несси. Так что, никаких напутствий?
– Скарлетт, мы заговорим через пять секунд. О каких «последних словах» ты толкуешь?
Я улыбаюсь, потому что он прав. Я попробую прыгнуть, и если получится – супер. Если нет... от этого ничего не зависит. Когда я вынырну из воды, я все еще буду собой. А Лукас все еще будет здесь. Признание этого приносит такое облегчение, что я невольно смеюсь.
Впервые за целую вечность прыжки снова кажутся чем-то веселым.
Вскинуть руки, согнуть колени, толчок...
Все получается. Как раньше.
Я прорываю ледяную гладь воды и выныриваю, работая ногами, чтобы остаться на плаву.
– Лукас! – кричу я, отплевываясь и поправляя лифчик, который наполовину сполз. – Когда я вошла в воду, я была лицом к вышке?
Он сжимает губы.
– Хм-м.
– Или наоборот?
– Дай-ка подумать.
– Вспомни момент входа!
– Хм-м.
– Мое лицо было обращено к тебе?
– Твое лицо?
– Лукас, клянусь богом...
– Скарлетт, – произносит он тем самым тоном. Окончательным. – Я загуглил, что такое «прыжок из передней стойки», сразу после того, как ты впервые о нем упомянула. И я узнаю его, когда вижу.
Я моргаю, глядя на него снизу вверх.
– Ты хочешь сказать...
– Именно. – Он кривовато улыбается. – У тебя получилось.
ГЛАВА 42
Уговаривать Лукаса долго не пришлось. Он скинул джинсы и футболку прямо на платформе и спросил: – Я никогда этого не делал. Есть советы?
Я задумалась. – Постарайся попасть в воду.
– Ценный совет.
Секунду спустя он вошел в воду солдатиком – на удивление элегантно, почти без брызг. Выскочка.
Я уже собиралась подколоть его за то, что ему всё удается с первого раза, но он долго не выныривал. В тусклом свете вода казалась непроницаемой, и мне стало не по себе. Я только пригнулась, чтобы заглянуть в глубину, как чья-то хватка мертвой петлей сомкнулась на моей щиколотке. Меня утянули под воду. Я брыкалась, гребла руками и даже пыталась вцепиться Лукасу в волосы, но он не давал мне всплыть.
– Ненавижу тебя, – пробормотала я, когда мы наконец оказались на поверхности. Я обхватила его за шею. Вода оставалась тошнотворно ледяной, но тело Лукаса обжигало.
– Конечно, ненавидишь. Он заставил меня обвить его талию ногами.
– Я думала, ты утоп. – Я смахнула воду с лица. – Уже представляла, как шведский король будет допрашивать меня по телефону.
– Мы разве не проходили государственное устройство Швеции?
– Не припомню. – Я включила свой лучший шведский акцент: – «Я так понимать, наше национальное сокровище погибнуть под ваш присмотр, да? Мы потерять наш золотой морской свинка, и это всё ваш вина, да?»
– То, что ты сейчас сделала с акцентом, нарушает устав NCAA и Женевскую конвенцию одновременно.
– Забирайте меня, офицер.
Его глаза, черно-золотые и теплые, контрастировали с холодом вокруг. Он усмехнулся – редкая, открытая улыбка. В ней не нужно было искать намеки на счастье, оно было на виду.
– У меня получилось, – прошептала я. Просто чтобы услышать это. Просто чтобы закрепить.
– Получилось. Он приподнял мой подбородок и поцеловал – долго, со вкусом хлорки и холода. Мои мокрые волосы облепили наши щеки. Поцелуй длился вечность. Слишком, черт возьми, долго.
– Лукас?
– А?
– Я не чувствую лица.
Он рассмеялся. – Слабаки американцы.
– Не то что шведы, которые с самого рождения обязаны плавать по фьордам в честь предков-викингов.
Он поплыл к бортику, легко работая ногами. – Вообще-то, в Швеции всего один фьорд.
– Но в остальном я права?
– Само собой.
– Нам пора выходить. Вряд ли семейство Эйвери рассчитывало на такое использование бассейна, когда спонсировало этот центр.
Его смех обжег мне ухо. – К тому же пора проверить результаты MCAT.
– Что?.. Почему ты вообще об этом помнишь?
– Потому что я слушаю, когда ты говоришь. Раз уж ты сегодня такая храбрая, сможешь открыть одно маленькое письмо.
Я застонала, уткнувшись ему в плечо. – Дай мне просто насладиться моментом.
– Момент никуда не денется.
– Он будет испорчен.
– Этого ты не знаешь.
– Может... пойдем спать? У меня завтра утром тренировка.
– У меня тоже. Давай просто примем как факт, что нас выпрут из команды, и возьмем от этой ночи всё.
Мы рассмеялись. Он поцеловал меня. Я ответила. Поцелуй стал жарче, глубже и...
– Экзамен, – напомнил он. Мышцы Лукаса перекатились под кожей, когда он поднял меня и усадил на край бассейна. Кожу тут же обсыпало мурашками, зубы застучали.
– Я правда тебя ненавижу.
– Знаю. – Он легко выбрался из воды. – Твое отвращение не знает границ. Тролль.
– Ладно, почему ты постоянно зовешь меня...
Очередной затяжной поцелуй, и спустя пару минут я уже стояла в мужской раздевалке.
Она была точной копией нашей: не грязнее и не вонючее. Лукас открыл шкафчик, достал полотенце и тщательно вытер меня, а затем быстро обтерся сам. Он натянул на меня свое худи; мне было приятно ощущать, как мягкая ткань опускается ниже бедер.
– Давай телефон, – сказал он.
– Слушай, может, зайдем к моему шкафчику за резинкой для волос?
Он прекрасно понимал, что я просто тяну время, но позволил мне потянуть еще минуту. В женской раздевалке он терпеливо ждал, пока я распутываю волосы, а затем снова потребовал:
– Телефон.
– Может, уйдем? Тебе здесь не место. Спортивный комитет Стэнфорда отправит тебя обратно на родину, где ты будешь целыми днями кататься на лыжах и есть селедку по семь раз на дню.
– Скарлетт.
Я вздохнула, и мы сели на неудобную деревянную скамью. Я теребила край его поношенных джинсов, всерьез подумывая отвлечь его сексом, но он перехватил мою ладонь. И протянул мне телефон.
– Почему обязательно сейчас? – заныла я.
– Потому что завтра вечером я улетаю.
Я вздрогнула. – Улетаешь? Он кивнул.
– Надолго?
– На десять дней.
– Десять... – я ахнула. – Почему?
– Чемпионат Северных стран по плаванию.
– В Швеции?
– В Эстонии.
– Это... важно? – Я никогда о нем не слышала.
Он пожал плечами. – Относительно. Но там будет почти вся олимпийская сборная Швеции, а после мы поедем на сборы.
Согласен ли с этим тренер Урсо? Профессора? Ректорат? – Ты со всеми договорился?
– Нет. Проще просить прощения, чем разрешения. – Мои глаза, видимо, стали размером с блюдца, потому что он добавил: – Да, Скарлетт. Все в курсе уже несколько месяцев. Они ждут, что я предпочту сборную Швеции интересам Стэнфорда.
В этом был смысл. – Ты дружишь с ребятами из команды?
Он кивнул. – Мы почти как братья. Знакомы целую вечность. Ладно, – он кивнул на телефон, – если там плохие новости, я хочу быть рядом.
Трудно было притворяться, что от его слов у меня не порхают бабочки в животе. – Чтобы погладить меня по спине?
– Если ты этого захочешь, конечно.
Я отвела взгляд и наткнулась на его руку. Я видела его татуировки сотни раз: трогала их, впивалась в них ногтями, когда казалось, что если я не зацеплюсь за что-то, то просто рассыпаюсь в прах. Но я никогда о них не спрашивала.
Точнее, об одной татуировке. Она состояла из множества переплетенных деталей, образующих цельный пейзаж. Сначала взглядом, а потом кончиками пальцев я обвела ели, дубы и сосны, дроздов и воробьев, снежные пятна и валуны.
– Что это? – Я качнула головой и поправилась: – Где это?
– Мой родной город.
– Я думала, ты из Стокгольма.
Он вскинул бровь со взглядом в стиле «я знаю, что ты забила в закладки мою биографию в Википедии во всех браузерах сразу».
Я закатила глаза. – Будь я рекордсменкой в стометровке вольным стилем, ты бы тоже знал, где я родилась.
– Ты родилась в Линкольне, штат Небраска, тридцать первого августа. И да, я вырос в Стокгольме, но мама была из Шеллефтео.
Я попыталась выговорить это название, но тут же сдалась. – Звучит как...
– Если скажешь: «название мебели из Икеи, которую не соберет даже шведский король», я выкину тебя обратно в бассейн.
Я улыбнулась и толкнула его плечом. – Когда ты ее набил?
– В восемнадцать. У моих братьев есть похожие. Отец говорит, что после смерти матери мы выбрали легкий путь – набили тату вместо того, чтобы разбираться с чувствами.
– Серьезное обвинение.
– Правда? Но зато, – он снова протянул телефон, – ты сможешь записаться на «татуировку отчаяния», если тебе не понравится результат экзамена.
– О господи... ладно, ладно. – Я тихо рассмеялась и открыла почту. Но замерла. – Ты ведь не обязан, понимаешь?
– М-м?
– Просто... – В горле встал ком. – Я ценю это. Твою заботу. То, что ты хочешь быть моим другом. Но я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным работать моей службой поддержки. Я веду себя как... как раненая птичка в твоем худи, а должна быть какой-нибудь роковой девчонкой в кружевах и ошейнике...
– Скарлетт. – Лукас смотрел на меня с явным весельем. – По-моему, ты не догоняешь.
– Наверное.
– У нас ведь есть соглашение? И оно гласит: пока ты не скажешь «стоп», я могу делать с тобой всё, что захочу. Даже если это разобьет тебя на куски. Даже если заставит плакать.
Я кивнула.
– Мне нравится, что ты мне открылась, – сказал он, прижавшись губами к моему виску. Я почувствовала его вдох, и внутри разлилось что-то сладкое и густое. – Но это две стороны одной медали. Я имею право разбирать тебя по частям, но если что-то другое или кто-то другой заставит тебя грустить или ломаться, я – единственный, кто имеет право собирать тебя обратно. Пока ты не скажешь «стоп». Понимаешь?
Жаль, я не видела его глаз. Весь мой мир сузился до его щетины у виска и запаха сандала с хлоркой. – Понимаю.
– Хорошая девочка, – пробормотал он, целуя меня в щеку. – А теперь открывай это гребаное письмо.
Я смеялась, пока загружался отчет, а потом... Моргнула. Мозг отказывался обрабатывать информацию.
– О боже. Это...
Там была пятерка. Двойка. И шестерка. Три цифры, которые вместе давали число, в которое я не могла поверить. Оно было высоким. Намного выше, чем я ожидала.
– Поздравляю. – Низкий, хрипловатый голос. Снова поцелуй в макушку. Сильная рука прижала меня к теплому телу.
Я вскинула взгляд на Лукаса. – Ты знал, – не то констатировала, не то обвинила я. Он промолчал, лишь уголок рта дернулся.
– Как? Как ты узнал, что всё будет хорошо? О боже... ты взломал мою почту? Это из-за того, что у меня пароль связан с кинком?
Он заинтересовался. – Расскажи-ка поподробнее про свой пароль.
– Как ты узнал?
– Я не знал.
– Знал!
Он покачал головой. – Я просто знаю... тебя. – Его большой палец разгладил морщинку у меня на лбу. – Я работал с тобой над проектом. Проводил время. Я...
– Трахал меня?
Он улыбнулся и убрал прядь волос с моего лица. – Я знаю, что ты перфекционистка и подготовилась так, что лучше некуда. И что твоя тревога мешала тебе здраво оценить свои силы. А еще я знаю, как сильно ты хочешь в медшколлу, и начинаю подозревать, что тебя не остановить...
Лукас хотел сказать что-то еще, но я не дала ему закончить и потянулась за поцелуем. Телефон глухо стукнулся о пол, но мне было плевать. Я выгнулась, стараясь быть ближе, и с облегчением выдохнула, когда он посадил меня к себе на колени.
Обычно инициатива исходила от него, и нам обоим это нравилось. Но на несколько мгновений было приятно самой вести игру. Задавать темп. Чувствовать, как напряжены его мышцы, пока мы приближаемся к моменту, когда мне станет хорошо. И ему тоже.
Но я отстранилась, сбив дыхание. – Прости. Прости... но ты и Пен...
Лукас моргнул. Взгляд затуманился.
– Вы... вы всё еще спите друг с другом? – Я сглотнула, видя его недоумение. – Знаю, это не мое дело, и мы с тобой... Но когда она звонила тебе на прошлой неделе, я подумала... И Пен спит с другими, а мы с тобой не пользуемся презервативами, так что...
– Скарлетт. Это твое дело. – Его ладонь легла мне на щеку. Он всегда так делал, когда хотел, чтобы я смотрела только на него. – На прошлой неделе я помог Пен, потому что она мой друг. Она застряла и не знала, кому еще позвонить. Но я не прикасался к ней с тех пор, как мы расстались. И у меня нет желания спать с кем-либо, кроме тебя. Уже... довольно давно.
Я почувствовала облегчение, глубину которого боялась признавать. – Если передумаешь...
Он медленно покачал головой, и я замолчала. Он явно не собирался передумывать, и у меня перехватило дыхание. Его твердый, решительный взгляд был похож на обещание. Но это уже не имело значения, потому что теперь целовал он, и мы вернулись на привычную тропу.
– Не уверен, что ты понимаешь, Скарлетт, – прошептал он мне на ухо. Всё произошло мгновенно: секунду назад я сидела на нем, а в следующую уже стояла на коленях на полу. Линолеум холодил кожу через его одежду. Я уперлась локтями в низкую скамью. Теперь только один человек контролировал мои движения.
Лукас. Позади меня.
– Вообще-то, я знаю, что не понимаешь.
– Я...
– Начинаю подозревать, что ты ни хрена не понимаешь, Скарлетт.
В его ледяном голосе слышалась едва сдерживаемая ярость. Меня накрыло страхом, и тело отозвалось как настроенный инструмент. Я уже промокла насквозь – это было унизительно, и он это почувствовал. Он рванул вниз мои трусики, его руки скользнули под худи и впились в талию с такой силой, что наверняка останутся синяки. Я кожей чувствовала жар его члена сквозь джинсы.
– Помнишь, что ты спросила меня раньше?
– Я не... – выдавила я и замолчала. Но отвечать не требовалось. Его ладонь накрыла мне рот, и я застонала в нее. Голова кружилась. Мне хотелось большего.
– Я вошел в твою комнату, ты посмотрела на меня и спросила...
Хватка ослабла, и я жадно глотнула воздух. – Я не знаю. Не помню.
– Ты спросила, пришел ли я трахнуть тебя из жалости, – прошептал он мне на ухо. Его гнев пугал. – И я спустил это на тормозах, потому что, хоть ты и считаешь меня злым... – Его пальцы больно ущипнули мой сосок, и внизу живота всё сжалось от жара. – На самом деле я добрый, Скарлетт. И тебе тогда было хреново. Но сейчас... – Видимо, он расстегнул ширинку, потому что я почувствовала обжигающую плоть у себя на пояснице. – Вот это, – он качнул бедрами, – похоже на секс из жалости?
– Нет.
Его рука скользнула по бедру вниз, мягко очерчивая вход. – Посмотри на себя. Вся течешь. Обожаю это. – Он прикусил кожу на моей челюсти, а затем...
Хлесткий звук удара эхом раздался в раздевалке. Его ладонь опустилась на мою ягодицу. Лукас низко, гортанно рыкнул. В голове стало абсолютно пусто.
– Что ты должна сделать, если захочешь, чтобы я остановился, малышка?
Меня трясло. Кожа горела, боль и удовольствие смешивались в одно целое. Он разминал мягкую плоть, и я... я думала, что знаю, что такое возбуждение, но я понятия не имела.
– Скарлетт. – Еще один шлепок, слабее. Чтобы привлечь внимание. – Что ты должна сделать?
– Я... я должна сказать «стоп».
– Хорошая девочка. Мне остановиться?
Я замотала головой так, будто от этого зависела моя жизнь. Ладонь опустилась снова, и я перестала соображать. Было чертовски хорошо чувствовать этот ожог. Это извращенное, пьянящее чувство – знать, что сейчас я для Лукаса центр вселенной.
– Я трахаю тебя не из жалости. Но почему я это делаю, Скарлетт?
Шлепок. – П-потому что...
Его зубы снова царапнули мою челюсть. Шлепок. Почти целомудренный поцелуй в щеку. Шлепок.
– Ты ведь не знаешь, правда?
Его пальцы раздвинули складки. – Господи... – Его член пульсировал у моего бедра, и я не выдержала. – Пожалуйста, – взмолилась я.
– Пожалуйста – что? Ты ведь готова кончить прямо сейчас, да? Только от того, что я играю с твоими сосками и задницей. Хочешь, чтобы я был грубым?
Я неистово закивала.
– М-м-м. – Его палец скользнул внутрь. – Еще нет, милая. Не раньше, чем я окажусь в тебе наполовину. Почему я тебя трахаю?
Я не знала. Всхлипнула, на глазах выступили слезы.
– Я ударю тебя еще раз. Один раз, и я войду. Идет?
– Идет.
Этот удар был самым сильным, и я заплакала от того, насколько это было правильно и идеально. Его огромные ладони обхватили мои ягодицы, медленно массируя их. Боль уходила, сменяясь новым желанием. Его большой палец скользнул между ними, на мгновение прижавшись к самому входу. Он почувствовал мое напряжение и услышал испуганный вздох.
– В следующий раз – только на кровати, – бросил он через плечо. Это был не вопрос. Он просто ставил меня перед фактом, распоряжаясь моим телом.
– Пожалуйста.
– Что «пожалуйста»?
– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...
– Не раньше, чем скажешь мне, почему я это делаю.
Слезы катились по щекам. Я пыталась задвигаться, но он намертво зафиксировал мои бедра. – Я не знаю! Не знаю, но мне нужно... – Я несла какую-то чушь, но не могла остановиться.
Лукас пробормотал что-то на шведском – раздраженно и обреченно, а затем я почувствовала его у себя между ног. Он был слишком крупным. Я выдохнула с облегчением.
Он вошел совсем чуть-чуть. Я вцепилась в край скамьи, чтобы не кончить сразу.
– Я трахаю тебя... – Толчок глубже.
– Потому что... – Еще глубже.
– Это всё, чего я хочу...
– Еще.
– С той самой секунды, как просыпаюсь.
Он попал в точку, и... я надеялась, что он вошел хотя бы наполовину, потому что меня уже накрывало. Тело затрепетало, сжимая его. Это было так интенсивно, что я почти не услышала, что он прошептал мне на ухо:
– Я трахаю тебя потому, что ты – самое идеальное, что я когда-либо чувствовал, Скарлетт.
Последнее, что я увидела перед тем, как закрыть глаза, был шкафчик Пен. Ее имя, выведенное белым и зеленым на фоне алого металла.
