Текст книги "В Глубине (ЛП)"
Автор книги: Эли Хейзелвуд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)
ГЛАВА 4
Я думала, будет трудно произнести это вслух – в основном потому, что никогда раньше этого не делала. По крайней мере, с теми, кто не был... интимно вовлечен в процесс. Но слова полились из меня легко, как идеальный прыжок. Ни заминок, ни заиканий – просто острый вход в воду без единого всплеска. Я представляю коллегию из семи улыбающихся судей, которые синхронно поднимают таблички с «десятками».
Высший балл, мисс Вандермеер. Ваш каминг-аут на тему сексуальных предпочтений исполнен безупречно. Теперь – марш в душ.
Не буду врать, я собой горжусь. К сожалению, на Пен это не произвело впечатления.
– Тебе это нравится?
Она моргает и оглядывает «Купа Кафе». Занятия начались на этой неделе, и в кампусе слишком людно. Лямки рюкзаков на загорелых плечах, обклеенные стикерами бутылки с водой, новая партия первокурсников, делящихся на два типа: непобедимые и перепуганные. Я начинала как первая, но мое падение во вторую категорию было стремительным. Пен кладет локти на маленький деревянный столик, удовлетворенная уровнем нашей конфиденциальности.
– Тебе нравится то же, что и Люку.
– Ну, в этом я не могу быть уверена.
– Но ты же сказала...?
– Кинки и БДСМ, тут очень много граней.
– Понимаю.
– Я никогда не разговаривала с Лукасом до сегодняшнего утра. Понятия не имею, что он любит.
– Хочешь, я расскажу? Он...
– Я... нет, это не...
Я откашливаюсь. Начинаю немного жалеть об этом.
– Это выходит за рамки нашего разговора.
– А-а.
– Тебе не нужно оправдываться за то, что вы... но я была там (невольно), когда вы с Викторией обсуждали этот вопрос, и мне показалось, что она проявила не самое... э-э... глубокое сочувствие.
– Преуменьшение года. Прошу, продолжай.
– Я просто хотела предложить свою помощь – как человека, у которого есть опыт в... этом.
– И что же такое это «это»?
– Устоявшиеся отношения, в которых только одна сторона заинтересована в БДСМ. Поиск компромисса, который приносил бы удовольствие обоим и на который оба дают осознанное согласие. Если ты этого хочешь, конечно, – добавляю я с робкой улыбкой.
Она откидывается на спинку стула, изучая меня, и я знаю, что она видит: влажные темные волосы, настороженный взгляд, неожиданно бурное сексуальное прошлое. Я никогда особо не рефлексировала над тем, что меня заводит: она могла бы положить меня под предметное стекло микроскопа и наклеить ярлык «половой извращенец», я бы и бровью не повела. И всё же приятно видеть в наклоне её головы скорее любопытство, чем осуждение.
– Люк хочет доминировать. Этого же хочешь и ты, или...?
Я качаю головой.
– Вообще-то, ровно наоборот.
– А-а.
Она накручивает на палец рыжую прядь. Внешность Пен – это первое, на что я обратила внимание, когда мы пересекались на соревнованиях. Какая она потрясающе красивая – и щедрая. На стартах спортсмены обычно избегают смотреть друг другу в глаза. Но не Пен. У неё всегда была добрая улыбка. Никакого высокомерия, хотя в нашей возрастной группе она всегда была впереди на целую голову. Знаменосец на юношеских Олимпийских играх. Она прыгала то с розовыми, то с синими волосами. Браслеты дружбы, сплетенные фанатами. Нейл-арт. Она казалась мне невероятно крутой. Я, наверное, всегда буду немного её побаиваться.
– Как ты это в себе открыла?
– Как я открыла...?
– Что тебе это нравится.
Мимо проходит парень, удивительно похожий на того ассистента-садиста доктора Родригеса, который снял мне балл на экзамене по органике за неправильную дату. Уверена, он бы сейчас с удовольствием погрел уши.
– Я всегда знала, в какой-то степени. Нет, в средней школе я не мониторила eBay в поисках скидок на латексные маски, но как только я... осознала интерес к сексу, у меня всегда были фантазии. Идеи.
Я жму плечами и не добавляю: «Это казалось правильным. Это и сейчас кажется правильным».
– Понятно. – Пен задумчиво кивает. – И как ты в итоге перешла к... ну, к делу?
– Мы с моим школьным парнем встречались около трех лет.
Я опускаю ту часть, где мы были соседями, потом лучшими друзьями в седьмом классе, а потом влюбились. Я доверяла ему, и разговор дался легко – так же легко, как и всё остальное с Джошем. Всё, кроме того звонка на первом курсе. Его подавленный голос: «Дело не только в ней... честно, расстояние – это слишком. И, может, мы просто слишком разные?» Тот разговор был тяжелым.
– Я сказала ему, что мне интересно.
– И он... ему тоже было интересно?
Я подбираю идеальную формулировку.
– Не в тех же вещах. Поэтому я и подумала, что мой опыт может пригодиться тебе и Лукасу.
Потому что Лукас Блумквист – кинкер. Лукас «золотой медалист, любимец мира плавания, скандинавское сокровище с кучей рекордов» Блумквист. Что за жизнь?
– И как вы подошли к ситуации?
– Я сказала ему, что мне кажется возбуждающим. Джош сделал то же самое. Мы сопоставили списки.
На получившейся диаграмме пересечений было немного, но всё же.
– Это так в стиле «Пятидесяти оттенков», Ванди.
– Скажи же?
Наши взгляды встречаются, и мы обе улыбаемся невероятности происходящего. Она кажется гораздо более расслабленной.
– Ты сможешь объяснить, что тебе нравится в том, чтобы отдавать инициативу другому?
Смогу ли я?
– Это много вещей, сваленных в кучу. Облегчение от того, что правила игры обговорены заранее. Наличие, наконец-то, четких инструкций. Стабильная тишина в бесконечном хаосе моего мозга. Удовлетворение от того, что ты делаешь что-то правильно, и тебе об этом говорят. Возможность отключиться от остального мира и просто плыть по течению. И да: я не знаю, почему я так устроена, но в моей голове боль и удовольствие всегда смешивались, и мне чертовски приятно, когда кто-то, кому я доверяю, сжимает мои соски. Иногда всё настолько просто. Для меня это про свободу.
Она фыркает.
– Свобода... когда тебе говорят, что делать?
– Знаю, звучит странно, но обычно я слишком много думаю. Отчаянно пытаюсь не облажаться и довожу себя до паники. «Не слишком ли много места я занимаю? Тебе не скучно? Я тебя не разочаровала? Может, ты хотел бы быть где-то еще, с кем-то другим?» Меня раздавливает груз вечных сомнений, правильно ли я всё делаю.
– Делаешь что именно?
Я смеюсь.
– Да я и сама не уверена. Секс, но и вообще – жизнь?
Я пожимаю плечами, ведь в этом и проблема, верно? Нет правильного или неправильного способа существовать. К реальной жизни не прилагается инструкция. К счастью, к сексу – может. К моему виду секса.
– Если кто-то, с кем я чувствую себя в безопасности, направляет меня...
– Тебе нравится структура.
– Хорошо сказано. Я не могу говорить за Лукаса или за людей на более... доминантном полюсе.
Это слово как-то странно зависает между нами. По правде говоря, мне и самой не слишком уютно сыпать специальными терминами. Как и в любом другом сообществе, у меня полно сомнений, имею ли я право по-настоящему к нему принадлежать. Ярлыки нужно заслуживать, а в моих карманах всегда пусто.
– Но очевидно, что они что-то в этом находят.
– Очевидно. А вы с твоим парнем еще вместе?
Её взгляд становится острее.
– Мне кажется, я так мало о тебе знаю.
Какое совпадение. Я о себе тоже знаю немного.
– Мы расстались.
– А парень, с которым ты встречаешься сейчас...?
– Я ни с кем не встречаюсь.
– Но это ведь не из-за твоих предпочтений?
– Не совсем.
По крайней мере, не полностью. Обычно я говорю себе и всем, кто спрашивает (в основном Барб), что я слишком занята учебой и спортом. Но моя фаза целибата затянулась так надолго, что я уже не уверена в её добровольности. А еще мне не хочется упоминать, что после того, что случилось с моим отцом, мне бывает не по себе рядом с мужчинами.
– Подозреваю, что такие вопросы задавать не стоит, но я правда не знаю, как это сформулировать по-другому, так что... Твой бывший причинял тебе боль? Я имею в виду – во время секса.
Я киваю.
– Иногда. Немного.
– И тебе было нормально?
– Абсолютно. Всё было оговорено заранее. Мы постоянно проверяли состояние друг друга, и у нас было стоп-слово.
– О боже, ну чистые «Пятьдесят оттенков». И ты никогда не чувствовала...?
– Чувствовала что?
– Будто спускаешь в унитаз семьдесят лет феминизма?
Её лицо кривится в виноватой гримасе, но я и сама задавала себе этот вопрос.
– Для меня выбор быть сексуально подчиненной имеет мало общего с гендерным равенством. Я не отказываюсь от своих прав. Джош всегда останавливался, когда я просила – и наоборот. Я понимаю, как уязвимо обсуждать такие вещи. Тебе. И даже Лукасу. К тому же у кинкеров иногда бывает дурная репутация, будто мы по определению агрессивны или склонны к насилию...
– Я знаю, что это не так, – торопливо вставляет она, выставив ладони вперед. – Клянусь, я не ханжа. Я не считаю Люка извращенцем или психом из-за того, что он этого хочет.
Я чувствую искреннее облегчение.
– Это хорошо.
– Просто мне это не нравится.
– Это твое полное право.
Я чешу затылок, который забыла намазать лосьоном перед прыжками. Привет, хлорный зуд, старый друг.
– И если ты сказала Лукасу, что тебе не интересно исследовать эту динамику, а он продолжает настаивать, то это огромный «красный флаг»...
– В том-то и дело, что он не настаивает. Мы пробовали. Потому что было... ну, очевидно, что он этого хочет. И я предложила сама.
Она обхватывает ладонями свой нетронутый айс-латте, но не пьет.
– Я просто ненавижу это. Когда мне говорят, что делать. Когда нужно спрашивать разрешение. Мне и так в уши постоянно жужжат комментарии тренера Симы о технике прыжка – я не хочу слышать «Ты так хорошо это делаешь, Пен», когда мы трахаемся. Без обид.
Пожалуй, это самая чуждая мне мысль из всех, что я когда-либо слышала.
– Никаких обид. Ты сказала ему, что тебе не понравилось?
– Ага. И он тут же перестал. Больше ни разу не поднимал эту тему. Но он всё равно этого хочет. Я знаю.
Этот разговор сворачивает с тропы «ликбеза по БДСМ» в сторону колонки секс-советов в мужском журнале. Кажется, я заплываю на глубину.
– Значит, он принял осознанное решение поставить ваши отношения и твой комфорт выше своих предпочтений. Это достойно уважения.
– Это глупо.
Это слово она произносит с шипением, полным разочарования. Она подается ближе, её глаза снова становятся влажными и ярко-зелеными.
– Я люблю его. Правда люблю. Но...
Желвак на шее дергается. Она выпрямляется.
– Я хочу и других вещей. Хочу пойти на вечеринку и свободно флиртовать. Хочу, чтобы со мной заигрывали, и я при этом не чувствовала себя предательницей. Хочу веселиться. Хочу переспать с другими людьми. Узнать, каково это.
Для меня это звучит так же весело, как брить подмышки консервным ножом. Но Пен – не я. Пен общительная и смешная. У Пен есть баланс между работой и жизнью. Пен знает, что и когда делать. Пен все любят.
– А что Лукас по этому поводу думает? Он злится? Ревнует?
Она закатывает глаза.
– Люк слишком уверен в себе, чтобы опускаться до таких низменных чувств.
Хотела бы я знать, каково это.
– А ты? Ты бы ревновала, если бы он спал с другими?
– Не особо. У нас с Лукасом есть общее прошлое. Мы любим друг друга. Честно говоря, даже если мы расстанемся, я подозреваю, что в будущем мы снова найдем друг друга. Мы вроде как созданы друг для друга.
Откуда у этих людей бездонные резервуары уверенности? Находят горшочек с золотом на конце радуги?
– Созданы друг для друга... если не считать «никакого» секса?
– Он не... секс хороший.
Впервые за весь этот разговор Пен краснеет.
– Люк – он очень целеустремленный. Просто...
Её телефон вибрирует, заставляя весь стол дрожать. Пен бросает на него взгляд, прервавшись на полуслове. Потом смотрит дольше.
– Черт.
– Всё в порядке?
– Моя учебная группа. Забыла, что мы сегодня встречаемся.
Она вскакивает и быстро собирает вещи. Выпивает латте в рекордно короткие сроки и бросает стакан в урну.
– Прости. Это так грубо с моей стороны – вывалить на тебя всё это за двадцать минут и...
– Никаких проблем. Иди.
– Ладно. Черт, мне еще бежать до дома Джеки.
Её голос затихает, когда она вылетает из кафе, а я остаюсь одна, размышляя о запредельной странности этого дня, о собственной глупости и о полной непостижимости отношений Пенелопы Росс и Лукаса Блумквиста. Внезапно Пен вбегает обратно и останавливается у моего стола.
– Эй, Ванди?
Я поднимаю голову.
– Ты что-то забыла?
– Я просто хотела сказать...
Она широко улыбается. И я понимаю, какими натянутыми были её улыбки до этого.
– Спасибо, что нашла время поговорить. И за то, что ты такая крутая и не судишь меня. Я рада, что ты поправилась и вернулась в команду.
Я едва успеваю кивнуть, и она снова убегает, оставляя меня гадать: называл ли меня когда-нибудь еще хоть кто-то «крутой»?
ГЛАВА 5
К следующей неделе я начинаю понимать, как обстоят дела на академическом фронте.
Курс английской словесности не так уж невыполним (моему профессору плевать, обоснованны ли мои суждения, ей важно лишь, чтобы я отстаивала их с пеной у рта). Психология оказалась не такой уж туманной, как я думала (в безумии человеческого поведения есть своя методика). Вычислительная биология – сущий пустяк (даже если вечно хмурый взгляд доктора Карлсена немного нервирует). И, наконец, немецкий. Многорукое болото-убийца, кишащее акулами, тарантулами и разумными сосисками-карривурст, готовыми меня растерзать.
– Разве нет каких-нибудь программ репетиторства для тех, кто... не особо одарен в плане языков? – спрашивает Барб во время нашего еженедельного созвона, выслушав мои тридцатиминутные излияния германофобской пропаганды.
– Ничего не вписывается в мой график. Мне стоило озаботиться помощью раньше.
Например, еще в утробе матери.
– Но, думаю, я справлюсь. За первое задание я получила два балла из десяти, за второе – три. Ура восходящему тренду.
– Уверена, что справишься, Скар.
После того как Барб ушла от папы, после эпической битвы, в которой она отвоевала опеку надо мной, когда наша жизнь стала только нашей, Барб перевезла нас в Сент-Луис. Там она правит отделением ортопедической хирургии, как самодержавное государство. Её работа невообразимо ответственна, оплачивается почти неприлично и поглощает столько времени, что одна из моих школьных учительниц подозревала, будто я беглянка и тайно живу одна.
Она, вне всяких сомнений, и есть причина, по которой я хочу стать врачом. Клише, знаю, но это не возникло на пустом месте. Меня всегда тянуло к науке, но только когда я начала делать уроки в кабинете Барб, я осознала, насколько достойна восхищения её работа. То, как она меняет жизни. Широту её знаний и глубину заботы.
– Почему доктор Мэдден или доктор Дэвис не могут заняться твоим пациентом? – ныла я когда-то, когда она сказала, что не сможет прийти на мои соревнования.
– Потому что, – она перешла на шепот, – доктор Мэдден – засра... анец, а доктор Дэвис настолько феерически некомпетентен, что я до сих пор не уверена, за кого он болеет: за пациента или за болезнь. Миссис Рейес мучается от боли уже очень долго. Она заслуживает того, чтобы её лечил кто-то не заурядный, кто примет её всерьез. Согласна?
Мне тогда было четырнадцать, и это звучало логично. Я не только гордилась тем, какая Барб крутая, но и сама не хотела ничего больше, чем стать незаурядным врачом, который будет принимать людей всерьез.
И вот она я. Грежу о печеночной недостаточности, лишь бы сбежать от подготовки к MCAT.
– Кстати, – говорит Барб, – я на днях видела тренера Кумара.
Я вздрагиваю. Мой школьный тренер.
– Как он?
– Хорошо. Передавал привет. Спрашивал о тебе.
– И ты соврала, сказав, что я двенадцатикратная чемпионка NCAA и надежда олимпийской сборной?
– Я подумывала об этом, но потом вспомнила, что такие вещи фиксируются в официальных отчетах. Ну, знаешь, в интернете. В одном клике от поиска в Google.
Я вздыхаю.
– Он в ужасе? Я позорю свой старый клуб?
– Что? Нет. Скарлетт, ты же не адвокат по уголовным делам на зарплате у фармацевтических магнатов. У тебя была тяжелая травма. Все за тебя болеют.
Жду не дождусь, когда снова их разочарую.
– Как там любовь всей моей жизни?
– На данный момент занята запланированным вылизыванием собственных гениталий.
– Важное дело.
– Погоди, кажется, она хочет с тобой поговорить.
Пипсквик – помесь хаски и мопса, которую когда-то выставили на Facebook Marketplace из-за «скверного характера» (клевета и наветы) и «неискоренимой привычки ездить на заднице» (которая так и не была искоренена), – воет о своей любви ко мне и пытается облизать моё лицо через экран мачехиного телефона. Я сюсюкаю с ней минут пятнадцать, после чего ухожу на тренировку.
Сейчас предсезонка, а значит – физподготовка. Оттачивание навыков. Отталкивания, входы в воду, положения тела, вращения, правки – часы в зале, в прыжковом бассейне, в качалке, а потом еще часы дома, на занятиях, в постели, под аккомпанемент ноющей тревоги в затылке: вдруг всех этих тренировок окажется мало.
Я хороший атлет. Я столько раз пересматривала записи своих прыжков, что знаю это наверняка. Мое тело, наконец, сильное и здоровое. Мой разум... Разум иногда меня ненавидит. Особенно когда я стою на вышке, в десяти метрах над всей своей остальной жизнью.
Потому что десять метров – это высоко. Люди не осознают, насколько, пока им не приходится преодолеть пятьдесят ступеней, чтобы взобраться на башню. Они доходят до верха, смотрят вниз и внезапно чувствуют тошноту в желудке. Это высота трехэтажного дома. Целый особняк, растянувшийся между тобой и водой. За эти десять метров может случиться многое – включая ускорение тела до пятидесяти километров в час и превращение воды в самую твердую яичную скорлупу во Вселенной.
На вышке расплата наступает мгновенно и безжалостно. Права на ошибку нет. Плохой прыжок – это не просто неуклюже и унизительно. Плохой прыжок – это конец карьеры. Плохой прыжок становится последним.
– Бассейн закрывается в восемь, но не торопись, Ванди! – кричит мне снизу тренер Сима.
Я улыбаюсь, прижимая ладони к шершавому краю, и медленно выхожу в стойку на руках. Плечи, пресс, бедра – всё ноет той приятной, зажатой болью, которая означает контроль. Я задерживаюсь в этом положении, вытянувшись в идеальную прямую линию, просто чтобы доказать себе: я на это способна. Во мне есть то, что нужно. Это облегчение – видеть мир в другом масштабе. Освобождающее чувство: какими ничтожными кажутся все остальные отсюда – маленькие и неважные.
– Никакой спешки! Я тут вовсе не умираю от скуки!
Я фыркаю и позволяю прыжку выплеснуться из меня: согнувшись. Пол-оборота. Сальто. Еще одно. Я вхожу в воду, оставив после себя лишь горстку пузырьков. Когда я выныриваю, тренер сидит на корточках у края.
– Ванди.
Я подтягиваюсь на локтях, хватаясь за плечо. Не болит. Не кровит. Всё на месте.
– Да?
– Вот это уровень NCAA.
Я выжимаю воду из косы.
– Проблема в том, что я просил тебя сделать не этот прыжок.
Я оглядываюсь. Куда я зашвырнула свою тряпку?
– Ванди. Посмотри на меня.
Я смотрю. Приходится.
– Ты можешь и дальше делать свои «прыжки для психологической поддержки», да. Но у нас есть другие проблемы, на которых нужно сосредоточиться.
Он стучит костяшками пальцев у меня между глаз, будто проверяет кокосы в магазине.
– Тебе нужно работать над тем, что здесь.
– Я знаю.
– Тогда делай, что я говорю, и не смей менять прыжок, когда стоишь там, наверху.
Он вздыхает и качает головой.
– Всё нормально, малая. У нас есть время. Иди переодевайся. Вы все сегодня идете ко мне.
Пикник. Ежегодная традиция тимбилдинга. Он подмигивает мне, и морщинки у его глаз множатся в десять раз.
– Нет лучше вечеринки, чем вечеринка у тренера Симы.
Трагическая правда. Потому что вечеринка у тренера Симы – это обязаловка.
Я иду в раздевалку, бросив последний взгляд на то, как близнецы вместе отрабатывают прыжок вперед в группировке на трамплине. Раньше я тоже занималась синхронными прыжками, еще в Сент-Луисе, но в команде Стэнфорда нас всего пятеро, и это делает меня «лишней». Белла и Бри выступают вместе (два атлета, которые одновременно исполняют один и тот же прыжок и при этом выглядят идентично? Судьи обожают это дерьмо). Пен и Виктория в паре уже три года, и у них всё отлично. Может, в следующем году придет новичок и встанет со мной в пару. А может, я умру в одиночестве в долине слез, прижимая к груди карточки с неправильными немецкими глаголами. Кто знает?
До Симы я еду с Викторией, которая всю дорогу просвещает меня по поводу недавно подтвержденного случая бубонной чумы у человека. Мы приезжаем последними и оказываемся единственными двумя неудачницами без «плюс один».
– Обожаю это демоверсию моих Дней благодарения на ближайшие пятьдесят лет, – ворчит она, нацепив улыбку и бросаясь обнимать миссис Симу.
Я болтаю с Лео, тринадцатилетним сыном тренера, который примерно так же неловок, как и я, пока он не делает вид, что вспомнил про не сделанные уроки, и не смывается в дом. Затем я отправляюсь на поиски чего-нибудь выпить – и врезаюсь в стену.
И под «стеной» я имею в виду Лукаса Блумквиста.
Если говорить о пловцах первого дивизиона, он не так уж сильно выделяется. Большинство из них высокие. Большинство мускулистые. Многие красавцы. Его пропорции – широкие плечи, длинные руки и торс, огромные кисти и стопы – буквально учебное пособие по анатомии. То есть: мои мысли затормозили вовсе не из-за его внешности.
– Прости.
Я физически не способна выдавить улыбку. Временный парез лицевого нерва. Впрочем, ничего страшного, потому что он тоже не улыбается. Его взгляд пригвоздил меня к месту.
– Без проблем.
У него приятный голос, глубокий и звучный. Знакомый, но лишь смутно, как реклама посреди подкаста: слышала раньше, но не вслушивалась. Должно быть, побочный эффект того, что последние два года он вращался на периферии моей жизни – бассейн, где тренируются пловцы, находится прямо напротив прыжкового сектора.
– Где ты это взял?
Я указываю на спортивный напиток, который в его руке выглядит до смешного крошечным. Он кивает в сторону переносного холодильника, который я и сама могла бы легко найти. Если бы не была идиоткой.
– Точно. Спасибо.
Лукас кивает, всего один раз. Мне интересно, пришел ли он с Пен, удалось ли им решить свои проблемы, но её нигде не видно. Мы с ним, по иронии судьбы, оба в джинсах и одинаковых серых футболках «Stanford Swimming and Diving» – с той лишь разницей, что он босиком. Почему он босиком на заднем дворе моего тренера? И почему он так на меня смотрит? Почему я смотрю в ответ?
Я не могу отвести взгляд, и, думаю, всё дело в его глазах. Они изучающие. Сосредоточенные. Внимательные. Сверхъестественно голубые. Где-то в Балтийском море треска проплывает через участок воды именно такого цвета, и...
Пен рассказала ему обо мне? Пен рассказала ему, что рассказала мне о нем? Поэтому Лукас выглядит таким... не знаю. Любопытным? Поглощенным? Каким-то таким.
– Что ты говорил о чемпионате Швеции, дорогой? – спрашивает миссис Сима.
Лукас поворачивается к ней, и я понимаю, что влезла прямо в середину их разговора. Или, скорее всего, её допроса. Я не раз бывала на его месте за эти годы, и это то еще удовольствие.
– Когда он будет?
– В следующем году. Через неделю после финалов NCAA.
– О боже мой. И тебе нужно там быть, чтобы пройти квалификацию на Олимпиаду в Мельбурне, верно?
– Не после чемпионата мира.
У него есть акцент, тот едва уловимый североевропейский налет. Я даже не уверена, на каких буквах он проявляется, но время от времени я его улавливаю.
– Ах да, в начале года. И ты там победил, так что ты официально едешь в Австралию в следующем году?
Он кивает с безразличием, будто статус олимпийца – это пустяк. Его лицо... эта челюсть заставляет меня думать о скалах для прыжков, а ямочка на подбородке – чистой воды голливудщина. Он мог бы быть Капитаном Америкой. Капитаном Швецией. Плевать.
– Это потрясающе, дорогой. Теперь будем надеяться, что Пенелопа тоже пройдет отбор. Она взяла бронзу на Панамериканских играх прошлым летом, но с таким количеством ошибок...
Типичный выпад миссис Симы. Она обожает намекать, что команда по прыжкам – это сборище бездарностей, хронически недостойных тренерского таланта её мужа. Я бы поспорила, но когда дело касается меня, не уверена, что она не права. У Лукаса, к счастью, таких сомнений нет.
– Она всё еще восстанавливалась после травмы.
– О, да. Да, конечно. – Нервный смешок. – Ну, всё равно. Ты-то выиграл все свои заплывы, не так ли?
Ответом ей служит неопределенное хмыканье.
– Бьюсь об заклад, твоя мать так тобой гордится.
Никакого ответа, но татуировки на коже Лукаса приходят в движение, будто он напряг мышцы. Может, его отношения с матерью такие же прекрасные и безоблачные, как мои с отцом?
– Она тоже будет в Мельбурне?
Лицо Лукаса напоминает каменного истукана с острова Пасхи.
– Представляю, как ей не терпится поболеть за тебя.
Внезапный тик на челюсти – кажется, он в одном вопросе от того, чтобы сорваться. Ну же, миссис Сима. Считай этого шведа.
– Будь это один из моих детей, я бы взяла всю нашу огромную семью...
– Кстати, Лукас, – перебиваю я, – Пен искала тебя минуту назад.
Его глаза впиваются в мои.
– Неужели.
Это не вопрос. Он знает, что я вру.
– Ага.
Лети, птичка. Будь свободен.
– Прошу прощения, – бросает он в сторону миссис Симы.
Я наливаю себе кокосового молока, но когда оборачиваюсь, чтобы убедиться, что он благополучно сбежал, его внимание снова приковано ко мне, и... Может, Пен и правда рассказала ему обо мне, и поэтому он так заинтересован? Хочет со мной поболтать? Излить душу? Найти того, кто посочувствует? Хочет разговора по душам, кинкер с кинкером?
Может, мне стать семейным психологом. Неплохая альтернатива меду. Глядишь, там и требование по иностранному языку отменят.
– Первая партия готова! – кричит тренер из зоны барбекю. – Налетайте!
Я ем куриный бургер медленно, молча, пока вокруг текут разговоры. Пен сидит напротив меня, в центре внимания, раздаривая смешные истории и флюиды тепла. Лукас сидит рядом, скрестив руки на груди, почти не говорит, редко улыбается. Похоже, он тихий и замкнутый парень. Вместе они до безумия, до неправдоподобия красивы. Я вовсе не считаю себя уродиной, но у меня были годы брекетов и постоянных высыпаний, которые до сих пор свежи в памяти. Эти двое, очевидно, всегда сияли. Трудно это переварить, честное слово.
Впервые всем в команде больше двадцати одного. Тренер раздает свое домашнее пиво, бормоча под нос, что это наш последний глоток алкоголя в этом сезоне. Я представляю, как он варил и сбраживал его в той самой ванне, где Лео познал радости мастурбации, и решаю воздержаться. Лукас и Виктория, которые приехали на машинах, останавливаются после первой бутылки. Близнецы выпивают по две и комментируют, насколько это пиво крепче обычного. Пен... не знаю. Может, она и сама не знает. Смеется она громковато, но по-прежнему очаровательна.
После ужина я перебираюсь во внутренний дворик с Бри, Беллой, Девином и Дейлом, где изо всех сил стараюсь не показывать, как меня выносит тот факт, что два монозиготных близнеца встречаются с другой парой монозиготных близнецов.
Это было спланировано? Как они познакомились? Одна пара нашла любовь, а потом заставила вторую вступить в отношения? Там замешаны кинки? И почему я, черт возьми, так любопытствую по поводу чужой частной жизни? Смело для той, кому нравится быть связанной, как сетка с лаймами. Настоящее облегчение, когда Пен подходит, чтобы «украсть Ванди на секунду», и шепчет мне:
– Странновато, да? Близнецы встречаются с близнецами?
– Я думала о том же самом, и мне было так неловко.
– Знаю, мне тоже.
– Вообще неприлично, что мне это пришло в голову, но если у каждой пары родится ребенок...
– То они будут генетическими братьями!
– О боже, да!
Мы даем друг другу «пять», будто расшифровали геном человека, и оказываемся за домом, возле качелей, которые тренер, должно быть, установил, когда дети были маленькими.
– Всё в порядке? – спрашиваю я, когда мы садимся.
Я немного раскачиваюсь, проверяя конструкцию на прочность.
– Ага. – Она хихикает. Глаза у неё стеклянные. – Просто тренерское «туалетное» пиво дало мне в голову. Мне нужно было немного тишины. Ты выглядела так, будто тебе тоже.
А когда мне не нужно?
– Хочешь, я найду Лукаса и попрошу его отвезти тебя домой?
– Боже, отличная идея.
Я собираюсь встать, но она меня останавливает. Тыкает в телефон.
– Я просто напишу ему. Он пришел только потому, что я уже сказала тренеру, что он будет.
– О. Так вы в итоге...
– Расстались? Ага. Свободна как птица.
Слова у неё немного заплетаются. Счастливой она не выглядит.
– Хочешь... ну, поговорить об этом?
Я не уверена, что справлюсь с такой ролью, но мысль о том, что Пен хочет мне довериться, разливается в груди приятным теплом. Из-за травмы и неспособности перестать пахать, пока не достигну совершенства (то есть никогда), у меня почти не появилось друзей в колледже. Да и раньше тоже.
– Хочу ли я? – Нервный, натянутый смешок. Затем её взгляд замирает где-то за моей спиной, и она повторяет громче: – Хочу ли я?
Я оборачиваюсь. К нам идет Лукас, и первая моя мысль: ему не нужно было сюда идти. Я сама собиралась доставить ему Пен. К его машине. Но его босоногая походка тверда. Солнце окружает его короткие волосы пушистым ореолом, когда он спрашивает:
– Отвезти тебя домой?
Пен смотрит на него с любовью долгое, тягучее мгновение – так долго, что я начинаю сомневаться, не пьянее ли она, чем мне показалось.
– Ванди, ты ведь официально не знакома с моим бывшим парнем, верно?
И тут возникает моя вторая мысль: это явно тяжелое расставание, болезненный процесс, который еще не завершен. И я не хочу в этом участвовать.
– Знакома. – Бесстрастный взгляд Лукаса перемещается на меня. – Во время её ознакомительного визита.
Не помню такого, но всё равно киваю, радуясь, что не встала пожать ему руку.
– О, круто. – Она жмет плечами. – Да, Люк, отвези меня до...
Пен внезапно замолкает, её вздох переходит в улыбку настолько маниакальную, что по затылку пробегает холодок.
– О боже мой, ребят. Мне только что пришла в голову лучшая идея во Вселенной!
Она переводит взгляд на Лукаса, на меня, снова на Лукаса. Сейчас она предложит какую-нибудь дичь, которая кажется здравой только пьяному. Поедем в Тако Белл. Позвоним и разыграем школьных учителей. Сбреем брови. Я отчаянно ищу способ вежливо отговорить её от караоке – и замираю.
Потому что на самом деле Пен говорит:
– Вам двоим нужно переспать!
