Текст книги "В Глубине (ЛП)"
Автор книги: Эли Хейзелвуд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)
ГЛАВА 37
Я жду в машине, пока он добывает еду. Во-первых, не уверена, что хочу, чтобы нас видели вместе. Во-вторых, я выгляжу непотребно. И в-третьих, он конфисковал мои чертовы трусики – они заперты где-то в королевстве его спальни и доступны мне не больше, чем марсоход «Кьюриосити».
Когда я спрашиваю: «Сколько я тебе должна?», он смотрит на меня так, будто я предложила ему отправиться на охоту за вымирающим орлом-гарпией. – Могу скинуть на Venmo, – добавляю я, но он отворачивается и делает вид, что слуховой центр его мозга только что вытек через ноздри.
Ладно, проехали.
Мы отъезжаем чуть дальше от кампуса и останавливаемся на небольшой поляне у дороги. Завтракаем прямо на капоте его машины под щебет птиц. Солнце греет мне щеки; ноги Лукаса кажутся бесконечными. Когда он сбрасывает обувь, я следую его примеру и шевелю пальцами, подставляя их легкому ветерку.
Мысли то и дело возвращаются к вчерашним соревнованиям – моему последнему, но вряд ли конечному провалу. Я одергиваю себя, заставляя оставаться в моменте и наслаждаться уютной тишиной, которая тянется почти без перерывов с самого выхода из его дома.
Я вгрызаюсь в бейгл с яйцом и сыром, постанывая от удовольствия, будто это блаженство вкалывают мне внутривенно. Я ничего не ела еще со вчерашнего дня, до начала стартов. После них я просто не была уверена, что заслуживаю еду. Может, это именно то, что мне нужно – быть к себе строже, наказывать тело и разум за неудачи, вытравливать слабость и...
Нет. Только не сейчас.
Я концентрируюсь на каждом кусочке. На шелесте листвы. На спокойном присутствии Лукаса рядом. Мы переглядываемся: я улыбаюсь, он – невозмутим. Когда я доедаю, он протягивает мне свой второй бейгл.
– О, нет, я...
– Скарлетт, – говорит он. Просто имя. Не приказ. И всё же в нем слышится так много: «Я знаю, что ты голодна. Я хочу, чтобы ты это съела. Сделай мне приятное. Наешься». Не представляю, как я умудряюсь всё это прочесть, но когда я забираю обернутую в бумагу булку, он выглядит таким довольным, что я понимаю: я права.
Я съедаю две трети и отдаю остаток ему. Он внимательно изучает мое лицо, словно что-то измеряя, а затем принимает подношение и приканчивает бейгл в один укус.
Меня не перестает поражать, каким тихим и стоическим бывает Лукас, когда не командует мной. Как расслабленно я чувствую себя рядом с ним, просто наслаждаясь молчанием. За едой мы обмениваемся куда меньшим количеством слов, чем во время секса. Эта мысль вызывает у меня смешок.
– Что? – спрашивает он.
Я качаю головой. – Так... всё это, – я жестом указываю на нас, – попадает под определение «фика»?
– Это завтрак.
– Но мы пьем кофе. И перекусываем.
Он хмурится: – Всё равно завтрак. Фика – это ближе к полудню.
– Ну, сейчас девять тридцать, а мы обычно встаем в пять.
– Фика – это перерыв между приемами пищи.
– Так мы и есть между ними: между вчерашним ужином и сегодняшним обедом. Если вдуматься, любой прием пищи находится между другими...
– Это не фика, – отрезает он. Точка. Его личный произвол.
Кажется, он начинает злиться. И мне это, пожалуй, нравится. – Но почему?
– Потому что я так сказал.
– То есть только потому, что ты швед, ты имеешь право решать...
– Верно.
Я прячу улыбку, уткнувшись в колени. – Мне никогда не дают использовать единственное шведское слово, которое я знаю. Просто потому, что ты так сказал.
Он фыркает и бормочет что-то под нос – что-то очень похожее на «тролль».
– Эй, почему ты вечно называешь меня...
– Я научу тебя другому слову.
– Какому еще?
– Шведскому.
Я смотрю на него в ожидании.
– Mysig (Мюсиг).
– Mysig, – медленно повторяю я, и он посмеивается. – Что не так?
– Иностранные языки – явно не твой конек, да? – Я сердито сверкаю глазами. – «Мю-сиг», – повторяет он. Судя по его улыбке, вторая попытка была не лучше. – Всё еще звучит как название какого-то кишечного паразита.
– Слушай, – мягко говорю я, – если ты не готов принимать меня в мои худшие минуты ксеноглоссофобии, то черта с два ты заслуживаешь меня в лучшие. Так что значит это «м...» это слово?
Он обводит рукой нас, деревья, этот момент. – Это и есть mysig.
– Но что оно значит?
– Уверена, тот сайт, что обучил тебя «фике», с радостью тебе это разъяснит.
– Злюка. – Я делаю долгий глоток из его стакана с соком. Кажется, связь между отличным сексом и аппетитом сделана из титана. – Ян нормально добрался до дома?
Лукас кивает: – Просит передавать тебе привет в каждом сообщении. А пишет он часто.
– Оу. Ты рассказал ему, что мы...?
– Он догадался сам.
– Когда?
Он жмет плечами: – Примерно через две с половиной секунды после того, как увидел, как я на тебя смотрю. По его словам.
– Ох. – К лицу приливает жар. – Прости, что навязалась. Не хотела мешать вашему «братскому времени».
Он смеется: – Братскому времени?
– Ну, разве вы, люди с братьями и сестрами, это так не называете?
– Может, монахи и называют. – Мы обмениваемся долгим, интимным, слишком многозначительным взглядом. – Я рад, что ты была с нами, – добавляет он наконец в тишине лесного утра. Мое сердце... не то чтобы пропускает удар, но явно спотыкается.
– Да?
– Мне нравится проводить с тобой время.
Ритм сердца окончательно сбивается. – Спасибо, – говорю я вместо того, о чем на самом деле думаю. Может, мы могли бы стать друзьями. Ну, кроме секса. У меня их немного. А мы с тобой – мы ведь ладим, верно? Но в итоге я выбираю самый пресный вариант: – Я люблю походы. Но почти никогда не выбираюсь.
– Почему?
– Не с кем. Одной идти как-то... – я пожимаю плечами. – Попробую спросить Пен, может, она захочет как-нибудь составить компанию.
– Она это не особо любит.
– Правда?
– Что-то там про насекомых. Она больше по скалодромам в залах.
Я вспомнила, что она об этом упоминала. – Ну, ладно.
– Я пойду с тобой.
Я моргаю, переваривая предложение. Смотрю в его чистые голубые глаза. На его серьезное лицо. – А тебе разве не нужно... выигрывать медали или что-то в этом роде?
– А тебе разве нет?
Я стону. – У тебя правда есть на это время?
– Я нахожу время на что-то, кроме бассейна и учебы, иначе я просто перегорю. Может, и тебе стоит.
– У меня есть хобби, – слабо протестую я. Иногда, если я заканчиваю домашку вовремя, я читаю мафиозную эротику, пока не засну. Ем крекеры в постели. Подумываю позвонить в службу спасения – просто чтобы с кем-то поговорить.
Ладно, мне нужны увлечения, о которых не стыдно рассказать в приличном обществе. – Пошли, – говорю я импульсивно. – Давай сходим в поход.
– Прямо сейчас? – В его голосе скепсис.
– Если только ты не... – Может, он не всерьез, а я поймала его на слове. – Если ты передумал...
– Скарлетт, ты на ногах едва стоишь. Я вчера был с тобой очень жестким.
Я, как ни странно, краснею. Он прав, я не в лучшей форме, но какая альтернатива? Поехать домой и изводить себя мыслями о предстоящем сезоне и серии позорных прыжков? – Вообще-то, мне уже лучше.
– Уверена?
Я киваю, в животе загорается азартный огонек.
– Хорошо. – Он выглядит... не то чтобы восторженным (это же Лукас Блумквист), но довольным.
– Мне нужно переодеться. – «И помыться», – не добавляю я, но он явно читает между строк.
– Я помогу тебе прибраться. – Его взгляд на мгновение становится пугающе пристальным. Затем он сжимает в руке ключи. – К тебе?
– Да. – Если повезет, Марьям не будет дома. А если будет... какая разница? Терплю же я ее видео с мычанием, которые она смотрит, чтобы расслабиться.
Он спрыгивает с капота, а затем снимает меня, хотя я легко могла бы сделать это сама. Я сижу на пассажирском сиденье, ожидая, когда Лукас заведет мотор, и предвкушаю чудесный день без самобичевания, когда у него звонит телефон.
Это странно, потому что за последние двенадцать часов он не издал ни звука. Видимо, стоит режим для экстренных вызовов. Мои догадки подтверждаются, когда он берет трубку и спрашивает: – Всё в порядке?
На том конце Пен, но я не разбираю слов. Говорит в основном она. Вопросы Лукаса короткие и по делу.
– Где? Ты одна? Есть кто-то еще, кто мог бы...? Ладно. Скоро буду.
Спустя минуту он вешает трубку. Когда он поворачивается ко мне, его челюсть напряжена. – Пен нужно подбросить, – говорит он отрывисто. От недавнего довольства не осталось и следа. – У нее машина сломалась в Менло-Парке.
Внутри у меня всё падает. Дважды.
Сначала – от разочарования. Затем – еще больнее – от осознания того, что моей первой реакцией на звонок подруги было это самое разочарование. Подруги, которая всегда поддерживает меня, следит, чтобы у меня на спине не было пятен от крема, притаскивает мне протеиновые батончики и держала меня за руку после моего первого провала в сезоне. Она просто молчала, потому что знала: мне это нужно.
Мне становится стыдно. Настолько, что я не могу смотреть Лукасу в глаза.
– Конечно, – говорю я, глядя в окно.
– Скарлетт...
– Всё абсолютно нормально. – Я поворачиваюсь к нему с натянутой улыбкой. – Сходим в поход в другой раз. – Или никогда. Наверное, так даже лучше. Какого черта я вообще творю, планируя милые прогулки с Лукасом Блумквистом? – Просто высади меня где-нибудь у кампуса, раз тебе по пути. До дома я сама доберусь. – Пытаюсь звучать непринужденно, но он не улыбается в ответ. – Эй, хочешь расскажу, как продвигается моя модель для доктора Смита? Там кое-что интересное.
Он кивает не сразу и почти ничего не говорит, пока мы не заезжаем на парковку моего дома.
ГЛАВА 38
В следующую среду Сэм ушел на больничный. Это одновременно принесло облегчение, от которого замирало сердце, и стало невыразимой трагедией.
Разумеется, нет Сэма – нет прогресса. С другой стороны, психология, возможно, уже сделала для меня всё, что могла. Трудно не воспринимать терапию как сто пятидесятую по счету вещь, в которой я терплю фиаско. Особенно после того, что я подслушала через приоткрытую дверь кабинета тренера Симы.
Я заглянула к нему, чтобы предупредить об опоздании на дневную тренировку, но тон его голоса заставил меня замереть за мгновение до стука.
–...пустая трата сил, – говорил он. – Но это выше её контроля.
– Это точно, – отозвался тренер Урсо. – В остальном она вроде в неплохой форме? Шансы на высокие результаты еще есть, ведь требуется всего пять групп прыжков.
– На национальные она всё равно не квалифицируется, – вставил ассистент.
Затем последовало невнятное бормотание, которое я не смогла разобрать. А потом:
–...может, она просто перерастет это? – Это был Брэдли, директор по физподготовке.
– Ну, – сказал Сима, – психологические блоки – дело обычное, но чтобы это длилось так долго... – Снова неразборчивые слова. Мне стоило уйти. Зря я здесь стою. —...талантливая девчонка, но... мне её жаль. Травма была серьезная, но физически она полностью восстановилась. Оправданий больше нет.
– Она посещает специалиста?
– Второго за полгода. Прогресса ноль.
–...она на третьем курсе, верно?
– Ага.
– Нам придется крепко подумать, стоит ли ей и дальше занимать место в команде...
Я отпрянула от двери. Руки дрожали, к горлу подступил ком – то ли слезы, то ли желчь.
Ненавижу это. Черт возьми, как же я это ненавижу.
Ненавижу их – этих мужчин, обсуждающих меня так, будто я неисправная вафельница, которую пора разобрать на запчасти и отправить на свалку.
Но больше всего я ненавижу себя. Ведь какой выбор я им оставила своими бесконечными провалами?
– Эй.
Я едва не врезалась в Пен. Видимо, ноги сами принесли меня в раздевалку.
– О. Привет.
Я запихала свою самоненависть поглубже.
– Привет!
Голос прозвучал слишком тонко и чересчур бодро. Явно переигрываю.
– Ты со всем разобралась?
– Со всем?
Она выглядела растерянной. До меня дошло: в последний раз она видела меня, когда спрыгивала с подиума после блестящего выступления. Она, скорее всего, и понятия не имеет, что я была с Лукасом, когда она позвонила, и что он бросил всё – бросил меня, – чтобы поехать ей на помощь. Она просто обратилась к бывшему, с которым у нее прекрасные отношения. Кто знает, может, они до сих пор...
– Ванди? Ты в порядке?
– Ага. – Моя улыбка стала еще шире. – Готова к тренировке по синхрону?
– Нет. Но разве это имеет значение?
Я сделала несколько глубоких, успокаивающих вдохов и переоделась в купальник. Пусть мне паршиво как никогда, но я могу притвориться человеком, у которого всё просто зашибись.
В последующие дни я была одновременно подавленной и взвинченной. Всё наперекосяк. Всё неправильно. Словно я больше не имела права голоса в том, каким человеком мне положено быть. Олицетворение энтропии – запутанный моток ниток, который разматывается сам собой, и спасти его невозможно.
Я старалась не думать о Лукасе слишком много, но Вселенная, похоже, сговорилась против меня. Перед сном, в бесконечном думскроллинге, алгоритм подсунул мне видео, от которого я непроизвольно прижала ладонь ко рту.
Это было... просто прелестно. Мальчик, поправляющий очки, – это Лукас. Тот же серьезный изгиб бровей, полные, вечно недовольно опущенные уголки губ, те самые скулы. Но в миниатюре. Худее. Длинный торс, длинные руки, сильные ноги. Пропорции уже тогда были видны, и он, вероятно, уже был выше меня нынешней, но выглядел таким... юным.
Видео было на шведском, поэтому я нашла другое. Сто метров. Фристайл. Полуфинал. Чемпионат мира во Франции – нет, в Монреале, Канада. Здесь Лукас чуть старше. Должно быть, он побил рекорд скорости, потому что, когда его рука коснулась финишной панели, трибуны взорвались.
«Четырнадцатилетний Лукас Блумквист выглядит искренне шокированным тем, как быстро он проплыл», – сообщил комментатор.
Лукас просто снял очки и уставился на табло, словно проверяя, не померещилось ли ему. Камера панорамно прошлась по трибунам, и – боже мой – Ян! Выглядит совсем иначе, но в то же время так же. Другие братья тоже там, аплодируют, хлопают друг друга по спинам. Мужчина, их копия в среднем возрасте, обнимает за плечи...
Маму Лукаса.
Она не слишком на него похожа, но я просто знаю, что это она. Камера приближает её лицо, видны слезы в глазах, и вот – она перегибается через пластиковое ограждение, и два влажных плеча заключают её в крепкое объятие.
Четырнадцатилетний Лукас. Бьет рекорды. Празднует с мамой. Я пыталась это осознать, пока не началось следующее видео, уводя меня по извилистому пути.
Комплексное плавание на последних Олимпийских играх. По Википедии я знала, что он там победил. Лукасу было лет восемнадцать, лето перед поступлением в Стэнфорд, но видео могло быть снято хоть сегодня утром на тренировке. Разве что «рукав» татуировок еще не закончен.
Он не участвует в предстартовых ритуалах, которые так любят другие пловцы: никаких огромных наушников, тряски трицепсами, медитативного дыхания или слов на ладонях для камеры. Просто снимает разминку и садится – тихий, сосредоточенный, невозмутимый посреди хаоса. Он на четвертой дорожке. Тот, кто режиссировал трансляцию, честно пытался уделить внимание другим атлетам, но Лукас настолько очевидный фаворит, что камера неизменно возвращалась к нему. Затем план перевели на трибуны, и я снова увидела знакомые лица. Ян. Рядом женщина, еще одна – с сияющим карапузом на руках. Два старших брата. Отец и...
И всё.
Я закрыла видео, гадая, почему на сердце стало так тяжело. Я не могу делать выводы. Я ничего не знаю. Это не мое дело. Почему я вообще...
– Идиотка, – отругала я себя и открыла Google, вспомнив, что хотела найти. То слово, которому меня научил Лукас. Мю... Мюс? Я перебрала десяток вариантов написания, пока не нашла.
Mysig.
Шведское прилагательное. Уютный. Теплый. Успокаивающий. Состояние комфорта в компании приятного человека.
– Мюсиг, – прошептала я своему телефону, будто я из тех людей, что ведут задушевные беседы с пожарными гидрантами. – Мюсиг, – повторила я с легкой улыбкой.
Я – сплошное недоразумение. Провал. Комок нервов. Вся перекрученная изнутри. Но при этом – уютная.
По крайней мере, один человек во Вселенной, кажется, считает именно так.
ГЛАВА 39
Наступили выходные встречи выпускников. Ежегодные соревнования назначены на пятницу, пять вечера.
Я их никогда не любила. Какой смысл соревноваться со «старичками», большинство из которых в последний раз прыгали еще до моего рождения? Это скорее выставка достижений служебного собаководства, чем реальный спорт. Вечно мучаюсь вопросом: должна ли я из уважения к старшим поддаваться или обязана выпендриваться во славу родного вуза? Не говоря уже о псевдообязательных посиделках у багажников машин, которые всегда следуют после.
Так что в пятницу днем я иду в водный центр без малейшего намерения развлекаться. Впрочем, мои ожидания всё равно недостаточно низки – их стоит макнуть головой в унитаз еще глубже.
Первый удар – письмо, пришедшее около четырех: мои результаты медицинского экзамена MCAT готовы. Я тупо смотрю в экран, занеся палец над ссылкой. Пытаюсь смириться с пугающей перспективой того, что баллы могут оказаться еще ниже, чем те, к которым я себя готовила.
«Срывай пластырь», – приказываю я себе. «Жми».
Но не могу. Этот простой хлопок по экрану кажется таким же невозможным, как все прыжки из передней стойки в мире. И когда пятнадцать минут спустя Белла спрашивает, не «зависла ли я в интимном моменте со своим телефоном», я лишь качаю головой и запихиваю его в сумку. Это проблема для «потом» – в отличие от другой, которая предстала передо мной во плоти.
Мистер Кумар.
Мой школьный тренер.
Женатый на Кларе Кац.
Которая пару десятилетий назад прыгала за Стэнфорд.
Именно они помогли мне попасть в команду. Мне следовало догадаться, что такая встреча возможна, и всё же...
Тупица, тупица, тупица.
Я еще не сняла разминочный костюм, когда вижу, как они входят в необычно переполненный зал. Остановившись, чтобы пожать пару рук, они направляются прямиком ко мне.
Мы не виделись вживую два года. Волосы тренера Кумара стали седее, чем я помнила. У миссис Кац – светлее. Они всегда в меня верили. Так сильно.
А я...
– Ванди!
Я обнимаю их по очереди, обмениваюсь любезностями, едва осознавая движения собственных рук и губ. Знала ли я, что они приедут? Говорил ли что-нибудь тренер Сима? Как здорово, что получился сюрприз! Нравится ли мне в Стэнфорде? Восстановилась ли я? Как проходит предсезонка? Передала ли мачеха их пожелания? Скучаю ли я по Миссури? Ничего страшного, если нет, мы все в колледже становимся калифорнийскими девчонками, верно?
– Не терпится увидеть твой прыжок, Скарлетт, – говорит миссис Кац, сжимая мои плечи ладонями. – Ты мне так напоминаешь меня саму.
– Я так рад, что операция прошла успешно, – добавляет тренер Кумар. – Мы то и дело твердили: потеря такого таланта была бы катастрофой.
– О! – прерывает его миссис Кац, глядя мне через плечо. – Я тебя знаю! Пенелопа Росс, верно? Ты прекрасно выступила на чемпионате NCAA в прошлом году. Золото было заслуженным.
– О боже, спасибо! – Пен подходит ближе, бросая на меня любопытный взгляд – она ждет, что я представлю её фанатку. Но я слишком заторможена от неожиданности, паники и чего-то очень похожего на стыд.
Миссис Кац берет инициативу на себя и представляется сама. Затем к нам присоединяются Бри и Белла. Чем больше людей вокруг, тем проще мне стать маленькой.
Капля воды, затерянная в хлорке.
И вот тогда я бормочу тихое: «Извините». Никто вокруг не слышит – все слишком заняты смехом, шутками и воспоминаниями. Я марширую к креслу, где сидит тренер Сима с ассистентами, сверяя протоколы прыжков со списками имен.
Это самый трусливый поступок в моей жизни; я знаю это еще до того, как открываю рот.
Но я не могу, правда не могу через это пройти.
– Тренер?
– Да, Ванди?
– Я... неважно себя чувствую, – говорю я, не встречаясь с ним взглядом. Следовало заранее продумать оправдание. Придумать какой-нибудь недуг – внезапный и выбивающий из колеи. Я не готова отвечать на вопросы, но, как выяснилось, это и не требуется.
Потому что тренер Сима бросает на меня единственный взгляд. Взгляд, который ощущается в точности так же, как звучал его голос несколько дней назад в кабинете. Всё, что он мне говорит:
– Тогда иди домой, малая.
Мое сердце полно благодарности, но у меня не хватает сил произнести ни слова. Я просто ухожу.
ГЛАВА 40
Хотелось бы сказать, что я делаю домашку или хотя бы залипаю в приложение с пазлами. Но жалкая правда в том, что когда голос Марьям долетает до моей комнаты, я лежу лицом в подушку и медленно дышу в сырой хлопок одеяла.
– К тебе пришел манекенщик из рекламы трусов! – орет она.
Я принимаю волевое решение ее проигнорировать.
Минуту спустя дверь распахивается. – Мать, тебе что, уши пробкой залило?
Я поднимаю голову: – Чего тебе?
– Там парень пришел. К тебе.
Я моргаю: – Кто?
– Высокий. В экипировке «Стэнфорд Атлетикс». Выглядит так, будто в нем прорва протеина.
Снова моргаю.
– Мне передать джентльмену, что вы дома и готовы его принять? – добавляет она с ехидным, исковерканным акцентом из романов Джейн Остин. Я растерянно киваю. Спустя мгновение Лукас закрывает дверь моей комнаты и прислоняется к ней спиной.
Я поднимаюсь на колени, усаживаясь на пятки. Сразу становится неловко: растрепанные волосы, хлопковые трусы, клетчатая детская футболка – я сейчас похожа на пародию на рекламу секс-кошечек из Victoria's Secret середины нулевых. Но его взгляд прикован к моему лицу.
Он босиком, хотя даже поверхностный микробный анализ показал бы, что наши полы – это биологическая угроза, достойная атомного дыхания Годзиллы. Он скрещивает руки на груди, пригвоздив меня взглядом, и спрашивает: «Что случилось?» – в той самой прямолинейной североевропейской манере, которую я сейчас просто не вынесу.
Разве он не должен быть на вечеринке выпускников? Праздник никак не мог закончиться так быстро. Наверняка ветераны спорта сейчас как раз рыдают над чашей с пуншем.
– Это теперь так и будет? – плоско спрашиваю я. – Ты собираешься предлагать мне «секс из жалости» после каждых соревнований, которые я солью?
– Конечно. Я ведь само воплощение бескорыстия. Но прямо сейчас мне больше интересно в тебе разобраться.
Я хмурюсь: – Я не пятилетний план бюджета.
– Что произошло, Скарлетт? – Его взгляд сфокусирован как лазер. – Ты просто исчезла.
– Всё нормально. Просто плохо себя почувствовала. Не понимаю, почему это стало такой проблемой.
– Потому что ты пришла в бассейн, начала разминаться и ушла. Подозрительно резкий поворот для твоего здоровья.
– Откуда ты вообще знаешь, что я была в «Эйвери»? У тебя на мне GPS-трекер?
– О, милая. – От этого ласкового обращения у меня внутри всё переворачивается. В его голосе – смесь сочувствия и иронии. – Если ты думаешь, что я не замечаю твоего присутствия каждую секунду, ты вообще не понимаешь, что происходит.
К щекам приливает кровь, и я... просто не могу.
– Слушай, Лукас, большое спасибо за... проверку связи, но мне сейчас хреново, и я не в настроении для грубостей, так что...
– Я здесь не за этим, и ты это знаешь. – Он читает мою ложь так легко, что даже не обижается. – Я хочу поговорить. Можешь сказать мне «уходи», и я уйду.
– Уходи, – выпаливаю я.
Он кивает без колебаний. Отталкивается от двери, в полтора шага пересекает мою крошечную комнату и наклоняется, чтобы прошептать мне в висок: – Если тебе что-то понадобится, что угодно, у тебя есть мой номер. Воспользуйся им.
Он целует меня в лоб. Его широкая спина уже загораживает дверной проем, и я...
– Не надо, – говорю я. Почему я так с ним себя веду? Он ведь не сделал ничего, кроме... боже, он только и делал, что заботился. – Тебе не обязательно уходить. Прости, я срываюсь на тебе, потому что... – Мой смех звучит как-то натужно и хрипло. Класс. – Потому что я себя ненавижу, наверное?
Он оборачивается. Его это ничуть не удивляет. Словно я предсказуема. Или, по крайней мере, просчитана этим человеком, который не должен знать обо мне ровным счетом ничего.
Я не знаю, что сказать. И спрашиваю: – Хочешь секса?
Он спокойно улыбается: – С тобой – да. Но это мои настройки по умолчанию, так что не обольщайся.
Я опускаю голову: – Может, стоит. Это помогло бы отвлечься.
– Да, помогло бы. Я бы об этом позаботился. Но дело в том, что я не уверен, что тебе нужно отвлекаться.
– И что мне делать? Просто сидеть тут? Выброшенной на берег собственных неудач?
Он наклоняет голову: – А что для тебя является неудачей, Скарлетт?
– Не знаю, Лукас. – Я поджимаю губы. – Ты сейчас больше похож на моего психолога, чем на того классного парня, который угрожает мне кляпом, когда я дерзко себя веду.
– Мы выяснили, что кляпы не нравятся ни тебе, ни мне, и что твоему рту я найду применение получше.
Я краснею и отворачиваюсь.
– Что случилось сегодня?
– Просто... – Я тру глаз основанием ладони. – Мой мозг отказывается делать этот дебильный прыжок. И письмо с результатами экзамена – я не могу его открыть. И мой... мой школьный тренер, его жена – выпускница, и, конечно, именно в этот год она решила приехать. И я скучаю по своей дурацкой собаке.
Я несу какую-то бессвязную чушь. Лукас, однако, кивает, будто я рисую ему предельно ясную картину. И спрашивает:
– У тебя психологический блок?
Ненавижу это слово. Ненавижу то, как точно, твердо и массивно оно звучит. – Можно подумать, это новость.
– Ты мне не говорила.
– Мне нужно было указать это в списке? Поставить звездочку между интрамаммарный секс и пунктом про инфекции? Зачем тебе это знать? Ты принципиально не общаешься с атлетами, которые не входят в топ-один своего вида? – Я морщусь, закрывая лицо рукой. – Прости, Лукас. Не знаю, что со мной не так. Вообще-то... – Я поднимаю взгляд с грустной улыбкой. – Может, я просто конченая стерва?
– Это касается всех прыжков? Или только того, про который ты говорила – из задней стойки?
– Я не хочу об этом говорить.
– Очень жаль, потому что я хочу знать.
Я подавляю стон: – Спроси у Пен. Она объяснит.
– С какой стати мне узнавать, что у тебя в голове, от Пен? – Он озадачен, и у меня нет ответа. – Это началось после травмы?
Я киваю.
– Тот прыжок, на котором ты травмировалась, был...?
Снова кивок.
– И с тех пор ни одного прыжка из задней стойки?
Я качаю головой. Кажется, он удовлетворен полученной информацией: Лукас резко выдыхает и еще сильнее опирается на дверь, словно на его плечи внезапно лег тяжкий груз. Он запрокидывает голову, глядя в потолок, и замирает так надолго, прежде чем снова перевести взгляд на меня.
Я жду, что сейчас он скажет мне то, что я слышала миллион раз. Всё наладится. Ты не виновата. Есть методики, чтобы это исправить. Не сдавайся. Я знал одного парня, у которого блок просто – пуф! – и исчез. По крайней мере, ты физически здорова. Ну-ну, тише.
Но он этого не делает. То, что говорит мне этот чертов Лукас Блумквист – будь он проклят, – звучит так:
– Мне жаль, Скарлетт.
Это беспрецедентно. Это выбивает почву из-под ног.
За весь прошлый год самобичевания, тренировок, попыток, провалов, визуализаций, упражнений, катастрофизации и борьбы с ней, обид, страхов, притворства и требований к себе... За весь этот год «мне жаль» – это то, чего я себе ни разу не позволила. Мне это просто не приходило в голову.
Но теперь, когда эта простая, незамутненная печаль оказалась здесь, светясь у меня на ладони, я больше не могу в ней себе отказывать.
И вот как это происходит: мое лицо кривится в уродливой гримасе, становясь пятнистым и мокрым раньше, чем я успеваю закрыть его руками. Гортанный, жуткий вопль вырывается из моего горла. Мне нужно – мне нужно, чтобы Лукас ушел прямо сейчас, чтобы он не видел это неприглядное, дефектное нечто, в которое я превратилась. Но я не замечаю, как оказываюсь у него на коленях. Моя макушка упирается ему в подбородок, одна его ладонь обхватывает мое бедро, а другая мерно поглаживает край моих трусиков.
Безмолвное: Мне жаль, Скарлетт.
Я не просто пускаю слезу. Я не тихо плачу. Это рыдания. Навзрыд. Сбивчивые, дрожащие вдохи. Пальцы впиваются в его футболку, цепляются за нее как за единственную истину. Я икаю, выплакивая свое дурацкое сердце, громко, некрасиво, с соплями. Но Лукас не отпускает, даже когда его телефон несколько раз вибрирует, даже когда мои глаза наконец высыхают.
– Скарлетт. – Его голос – глубокая вибрация где-то в районе моего ребра, полная вещей, от которых щемит сердце.
Наверное, это самое постыдное, что когда-либо со мной случалось – а ведь я целый год публично проваливала прыжки.
– Я никогда не плачу, – говорю я, шмыгая носом, вместо извинения.
– Лгунья. – Он целует меня в висок. – Я заставлял тебя плакать кучу раз.
– Это другое...
– Разве?
–...и у тебя просто кинк на слезы.
Я чувствую, как он улыбается, прижавшись к моей щеке. Его щетина царапает кожу. – То, что ты знаешь это слово, – лишнее доказательство того, как мы подходим друг другу.
Я издаю мокрый смешок. Конечно, мы оба те еще извращенцы. Только он – олимпийский медалист, а я не могу прыгнуть в бассейн, чтобы не струсить.
– Ты не поверишь, но когда-то я была действительно хорошим прыгуном. – Я не всегда была на дне, Лукас. Несколько лет назад я была человеком, которого стоило знать.
– Почему это я не поверю?
Я пожимаю плечами в его объятиях. Он сжимает меня крепче, будто готов отпустить не больше, чем я.
– Иногда мне кажется, что моя жизнь расколота надвое. Была первая часть, где я всё контролировала и могла заставить себя делать то, что нужно. И... нынешняя.
Его рука приподнимает мой подбородок, заставляя встретиться взглядами. – Когда настал этот «день ноль»? Когда ты получила травму?
Я киваю. – Нет никаких причин так на этом зацикливаться. Мне сделали операцию, и... мне так повезло. Но вместо того чтобы воспользоваться шансом, я даже не могу...
Я высвобождаюсь и прячу измазанное слезами лицо у него на шее. Его ладонь ложится мне на затылок.
– А что ты делала раньше?
– М-м? – От него пахнет уютом и чем-то знакомым: сандалом, Лукасом и безопасностью.
– Когда у тебя не получался прыжок, что ты делала?
– Такого не было. У меня всегда всё получалось. Я была хороша.
Он переваривает эту информацию минуту. – А как насчет блоков?
– Что с ними?
– Это твой первый?
Я киваю. Если уж начинать, то с размахом.
– Но они нередки среди прыгунов.
– О чем ты?
– У Пен их было несколько с тех пор, как я её знаю. Не такие долгие, как твой, но, думаю, это распространенная штука. А травмы? Были до колледжа?
– Нет.
– То есть... – Он убирает прядь волос мне за ухо, снова заставляя посмотреть на него. – Давай подытожим: в день твоего первого финала NCAA ты впервые провалила прыжок и получила первую серьезную травму.
– Боже, это было так ужасно... – Я выпрямляюсь у него на коленях, вытирая щеки тыльной стороной ладоней. Снова чувствую тот самый прилив ярости. – Всё навалилось разом. Накануне мне позвонил отец – сказал, что следил за моими выступлениями онлайн и гордится мной. А ему запрещено это делать по решению суда. Я пыталась дозвониться Барб, чтобы понять, что делать, но у нее были срочные пациенты. Я не могла уснуть, меня колотило. А утром Джош... Ну, я рада, что он решил мне не изменять, но неужели нельзя было подождать двенадцать часов и только потом говорить, что он встретил другую?
