Текст книги "В Глубине (ЛП)"
Автор книги: Эли Хейзелвуд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)
ГЛАВА 6
Я вцепилась в цепи качелей с такой силой, что их отпечаток, кажется, навсегда останется на моих ладонях. Я таращусь на Пен, отвалив челюсть. Затем перевожу взгляд на Лукаса – он выглядит не менее ошарашенным.
Впрочем, он быстро приходит в себя. Он скрещивает руки на груди, а уголок его губ приподнимается.
– Пен, – урезонивает он её спокойным тоном, каким журят непослушного карапуза или котенка, пойманного на краже лакомств из шкафа. – Я везу тебя домой.
Она его игнорирует.
– Нет, нет, это же гениально!
– Неужели?
– Да! Да! Как ты не понимаешь? О господи... ну конечно, ты не понимаешь. Ты же просто не в курсе.
Она смеется и неопределенно жестикулирует. Её щеки на чисто вымытом после тренировки лице пылают ярко-розовым. Может, тренер подмешивает в свое пиво МДМА?
– Люк, пожалуйста, не злись, но... мне пришлось рассказать Ванди о том, что тебе нравится. Всё было так запутано, мне нужно было с кем-то поговорить. Прости, ладно? – вскрикивает она, хотя Лукас не выглядит особо расстроенным из-за того, что я в курсе его личных дел. Пока она не добавляет: – Но вот в чем фишка... Ванди тащится ровно от того же самого, что и ты!
И тут я понимаю: нет. Пен не говорила Лукасу обо мне.
Потому что он поворачивается ко мне и смотрит... бесконечно долго, приоткрыв рот, будто я внезапно превратилась во что-то новое. Во что-то, что мгновенно стало ему понятно.
Я смотрю в ответ, не в силах вздохнуть. А Пен продолжает:
– Так что вам двоим стоит... ну, вообще-то никто не обязан спать друг с другом. Но раз уж мы тут все одинокие, я подумала...
Лукас отрывает взгляд от моих глаз.
– Пен, – говорит он твердо, излучая снисходительное, почти отеческое терпение. – Пошли.
Она хмурится.
– Что? По-моему, идея супер!
– Еще бы.
Голос Лукаса звучит настолько невозмутимо, что это только добавляет мне мучений. Почему он не сгорает от стыда? Неужели я единолично исчерпала все запасы позора в Северной Америке?
– Я везу тебя домой.
– Нет! Люк, она – то, что надо. Она же «саб»!
Он вздыхает. Я не сразу соображаю, о чем речь – а потом доходит.
Sub. Сабмиссив. Подчиненная.
Боже. Я не должна быть свидетелем внутренних секс-шуточек «золотой парочки» университетского плавания.
– Это же логично, – настаивает Пен, пошатываясь на качелях. – Просто прикинь!
– Окей. Давай прикинем. – Он кивает, будто и правда обдумывает ситуацию. – Мы расстаемся, и неделю спустя ты приходишь ко мне с рекомендациями, кого мне трахнуть следующим. – Его глаза останавливаются на мне. Холодные. Оценивающие. – И то же самое ты проворачиваешь со Скарлетт. Исключительно по доброте душевной.
– Я просто подумала, было бы здорово, если бы мы все...
– Были счастливо распределены по выданным государством секс-партнерам?
– Люк, – ощетинивается Пен. – Как действующий обладатель полдюжины мировых рекордов, ты – узнаваемая публичная фигура. Ты не можешь просто создать профиль в приложении для знакомств и выкатить там список своих кинк-пожеланий.
– И ты решила проблему, набралась в хлам и предложила мне свою подругу по команде. Которая, кстати, не дышит уже больше минуты.
Он прав. Я судорожно втягиваю воздух.
– Да брось, Люк. Я же знаю, ты считаешь её горячей. Ты сам говорил.
Тишина.
– И я вижу, как ты на неё смотришь.
В затылке вспыхивает тревожный звоночек.
– И как же я на неё смотрю?
– Сам знаешь.
Он снова складывает руки на груди.
– Что еще мне стоит знать о планах на мою половую жизнь? Где мы со Скарлетт будем встречаться? С чего начнем?
Пен вскакивает на ноги. Пошатываясь, подходит к Лукасу и тычет указательным пальцем ему в грудь.
– Люк, если ты не понимаешь моего видения... – Она заливается смехом. – Да пофиг. Поехали домой.
Она проходит мимо него, но, отойдя метров на пятнадцать, плюхается прямо на газон тренера и ложится на спину, «принимая солнечные ванны».
– Ребят, обожаю это время суток!
Лукас качает головой и глубоко вздыхает, его босые ступни утопают в траве. И в этом движении его плеч я, наконец, вижу это. Напряжение, которое сопровождает мучительный разрыв. Я представляю эти ночные разговоры, бесконечные переписки, ссоры, которые привели их к расставанию.
– Ей не следовало рассказывать мне о твоих... не без твоего разрешения, – говорю я. – Наверное, тебе стоит попросить её больше так не делать.
Довольно самонадеянно с моей стороны – давать советы этому классическому красавцу-атлету с гражданством страны, где есть бесплатная медицина. Но я помню, каким был отец со мной и Барб. Как он выгрызал нас изнутри, слой за слоем, пока наши желания не теряли значения, а мир не начинал вращаться только вокруг него. Право сказать «нет» – это то, что я никогда не буду воспринимать как данность.
– Я не против, – говорит он почти успокаивающе. Невысказанное «не волнуйся» висит в воздухе. От него исходит такая спокойная, уверенная аура человека, готового взять на себя любые проблемы, что это говорит мне всё необходимое о том, насколько хорош он был бы в... ну. Во всем том, из-за чего мы и оказались в этой позорной ситуации.
– Я понятия не имела, что она это ляпнет, – выпаливаю я.
– Я догадался. Ты выглядела так, будто сейчас упадешь в обморок.
– Была близка к этому.
мы обмениваемся усталой, мягкой улыбкой. Скорее даже улыбаемся одними глазами.
– Сомневаюсь, что Пен сама знала, что скажет это. И вряд ли она что-то вспомнит завтра.
– И всё же... мне жаль. Я рассказала Пен о своем опыте, думая, что это поможет, но я не хотела лезть в твои дела или...
– Лю-ю-ук, мы можем уже поехать домо-ой? – перебивает она.
Он кусает губу изнутри. Бросает на меня последний взгляд.
– Прощай, Скарлетт.
Я машу рукой и провожаю его взглядом. Его походка расслаблена, русые волосы кажутся почти золотыми в лучах заходящего солнца. Как только он и Пен скрываются за домом, я запрокидываю голову и смотрю в небо. Выбрасываю из головы это его «Где мы со Скарлетт будем встречаться?» – его почти идеальное произношение, эти закрытые гласные, характерные «с». Заставляю сердце вернуться к нормальному ритму и внушаю себе: пройдут десятилетия, и когда я, дряхлая и сморщенная, буду сидеть в доме престарелых, а медсестра-робот, кормящая меня тушеной брюссельской капустой, спросит: «Что самое безумное случалось с вами в жизни?», – мой мозг мгновенно выцепит этот разговор.
Я даже не представляю, насколько я ошибаюсь.
ГЛАВА 7
– Простите, что вы сказали?
Каждый наш сеанс с Сэм наполовину состоит из тишины. Всё потому, что она задает сложные вопросы, на которые у меня нет ответов, и не двигается дальше, пока не получит хоть какую-то реплику.
Полагаю, именно так и работает терапия.
– Я спросила: случалось ли с вами подобное раньше?
– И под «подобным» вы имеете в виду...?
– Этот ваш ступор.
– Понятно.
Я качаю головой.
– Нет. Нет, никогда.
– Даже в меньшем масштабе?
– Не особо.
Она опускает взгляд в свой блокнот.
– Я навела справки. Похоже, «синдром потерянного движения» – типичное явление среди спортсменов. Внезапная неспособность выполнить навык, которым вы до этого владели в совершенстве.
Последнюю фразу она произносит так, будто цитирует определение из учебника. Её глаза находят мои сквозь роговую оправу очков.
– Это описание соответствует тому, что вы сейчас переживаете?
Я выдерживаю максимально долгую паузу, прежде чем кивнуть. Возможно, чем дольше я тяну, тем меньше шансов, что это окажется правдой.
– «Твисти», – говорю я наконец. – Так это называют у нас, прыгунов.
ГЛАВА 8
ПЕНЕЛОПА: Улетная история.
ПЕНЕЛОПА: Проснулась сегодня утром с жуткой головной болью. Не могла понять почему. А потом вспомнила, что было вчера, и начала молиться, чтобы мои кости превратились в лаву.
ПЕНЕЛОПА: У меня нет слов, чтобы описать, какой дурой я была. Кажется, я выпила всего два стакана – без понятия, как я так надралась. И это не оправдание. Прости меня, Ванди.
И поделом.
СКАРЛЕТТ: Думаю, домашнее пиво тренера покрепче обычного. Близнецы тоже были в хлам, мне в итоге пришлось сесть за руль машины Виктории, чтобы всех развезти.
ПЕНЕЛОПА: Спорим, NCAA ОБОЖАЕТ такие новости.
СКАРЛЕТТ: Давай на будущее: пожалуйста, не выбалтывай факты о моей сексуальной жизни.
ПЕНЕЛОПА: Боже, обещаю! Клянусь, я обычно не такая гадкая. И если честно, я твой капитан. То, что я сделала – чистой воды сексуальное домогательство, ты имеешь полное право накатать на меня жалобу.
СКАРЛЕТТ: Всё нормально. На первый раз прощаю. К тому же, это даст нам обеим козырь в будущих играх типа «Я никогда не...».
ПЕНЕЛОПА: ЛОЛ, и в «Две правды, одна ложь» тоже.
ПЕНЕЛОПА: «Я писаю в бассейн». «Я ненавижу помидоры». «Однажды я так нарезалась, что пыталась свести своего бывшего с подругой по команде, чтобы они трахнулись».
СКАРЛЕТТ: Начинаю всерьез беспокоиться, потому что я своими глазами видела, как ты ешь помидоры.
ПЕНЕЛОПА: Да туда столько хлорки вкачивают!
СКАРЛЕТТ: Официально заявляю: я стираю эту информацию из памяти. Никогда больше об этом не упоминай.
СКАРЛЕТТ: Лукас злится?
ПЕНЕЛОПА: Звонила ему утром посыпать голову пеплом, но он просто отмахнулся. Лукаса невозможно разозлить. Он буквально самый невозмутимый человек во Вселенной.
Еще несколько дней назад я бы предположила обратное – что он из тех, кто предпочитает «игру в молчанку», угрюмый и вспыльчивый. Но это было лишь предчувствие, основанное на моем общем убеждении, что мужчины могут быть пугающими и непредсказуемыми.
Не все, конечно. Наверное, даже не большинство. Но с моим прошлым я не могу не относиться к ним с недоверием, пока они не дадут повод для обратного. Лукас Блумквист, впрочем, кажется вполне безобидным.
У меня нет реального представления о его характере, но после пикника у тренера он становится для меня чем-то вроде навязчивой идеи. Я ловлю себя на том, что отвлекаюсь от раздумий над структурой немецких предложений, чтобы... собрать о нем информацию. В основном, из собственных воспоминаний.
Как бы я ни старалась, я не могу вспомнить нашу встречу во время моего ознакомительного визита. Но в памяти всплывают обрывки, как конфетти, застрявшее в волосах после новогодней ночи. Я не собиралась уносить их с собой, но всё равно рассматриваю, и я этому рада.
Первый курс, Хэллоуин. Какие-то придурки забрались в прыжковый сектор, чтобы забросать бассейн яйцами и туалетной бумагой. Лукас, который уже тогда был капитаном, вызвался вместе с мужской командой всё это убрать. Когда парни начали ныть, ему хватило одного движения брови, чтобы все замолкли.
Или тот случай, когда какой-то парень принял покрытие бассейна за твердый пол и провалился внутрь вместе с рюкзаком и одеждой. В памяти всплывает картинка: рука Лукаса в татуировках выуживает его оттуда. Та же рука, которая в прошлом году разняла двух старшекурсников, затеявших драку – он просто растолкал их и прижал к стене для строгого внушения.
А еще крупицы информации, которые Пен выбрасывала мимоходом. Что-то о том, как ему предлагали спонсорские контракты, но он отказался «торговать шампунем и кукурузным сиропом». Посты в её инстаграме на годовщины – фотографии за несколько лет: мощная фигура Лукаса, широкая улыбка Пен. То, как небрежно она упоминала, что никогда не была у него в Швеции – «Слишком занята, сама понимаешь».
Вот и весь мой багаж знаний, но это не имеет значения. Потому что теперь, когда Пен попыталась втиснуть нас в этот странный треугольник, когда я знаю о нем, я замечаю его повсюду.
Вот он шлепает босиком по бортику. Вот он в кабинете физиотерапии. Поднимает по-настоящему безумные веса. На тех раздражающих субботних собраниях за прыжковой вышкой – хотя там он молчит. Пловцы по очереди поздравляют друг друга и объявляют о своих достижениях за неделю, но Лукас Блумквист, пятикратный олимпийский чемпион (две медали – эстафеты, что делает его чуть менее подавляющим), никогда ничем не делится.
Может, у него застой. Может, он ненавидит выступать на публике. Может, это какая-то шведская фишка.
Я никогда особо не заботилась о карте социальных связей в водных видах спорта, но, похоже, он ладит с товарищами по команде. «Свиди» – так они его называют. Не «Милахи» как я сначала подумала, а производное от «швед». Это озарение накрывает меня прямо во время подтягиваний, и я несколько секунд просто вишу в зале, задыхаясь от смеха, пока Бри не спрашивает, не случился ли у меня нервный срыв.
Я вижу, как он сталкивает в воду другого шведа из команды, и фыркаю, когда единственное, что показывается из воды в ответ – средний палец.
Я вижу его в кампусе с двумя другими старшекурсниками-олимпийцами: Хасаном, милым англичанином, который приглашал меня на свидание на первом курсе, и Кайлом – одной из «надежд американского плавания», который выглядит так, будто двадцать стереотипных качков из студенческого братства засунули в блендер и намазали на кусок белого хлеба.
Я смотрю, как Лукас плавает. Сначала из любопытства. Позже – потому что не могу оторваться, в полнейшем неверии, что мы с ним сделаны из одного и того же материала (углерод, водород, кислород), и при этом его тело способно на такое.
Наверное, он хороший парень. Или человек, лидер, пловец – какое там сегодня модное словечко в NCAA? Иногда мы проходим мимо друг друга и обмениваемся кивком. Сардонической улыбкой. Общим моментом понимания в духе: «Помнишь, как твоя бывшая хотела, чтобы мы переспали?». В остальном же он кажется слишком сосредоточенным на тренировках, чтобы обращать на меня внимание.
И я тоже. Двадцать часов тренировок в неделю, плюс занятия, домашка, подготовка к MCAT и та штука, которую, как мне говорят, людям стоит делать, если они планируют оставаться в живых дольше пары месяцев. «Сон», как называет это тренер. Слышала много хорошего. Хотела бы как-нибудь попробовать.
– Мы даже спорт нормальный выбрать не смогли, – напоминает мне Марьям за ужином.
Мы безжизненно пялимся в тарелки со спагетти, прекрасно осознавая, что впереди еще как минимум три часа учебы.
– Борьба? Прыжки в воду? Плохое финансирование, мало зрителей. Никаких шансов на славу и величие. У меня, блин, глаза болят, и ради чего?
– По крайней мере, у тебя есть вариант с WWE.
– Может быть. Но мне нужно имя профессионального рестлера.
– Как насчет «Скалы»?
– Разве оно не занято?
– Не-а. Всё твое.
Но пахота дает свои плоды. Плиометрика. Изнурительные тренировки на руки, пресс и ноги. Упражнения по визуализации. Я в хорошей форме, особенно учитывая, как мало я прыгала в прошлом году. Я правда...
– Ты что, издеваешься надо мной, Ванди? – спрашивает тренер Сима в пятницу вечером, через неделю после пикника.
Он появляется из ниоткуда, пока я вытираюсь полотенцем, чуть не обеспечив мне сердечный приступ.
– Что это был за последний прыжок?
– Мои два с половиной оборота назад...
– А что я просил тебя сделать?
Я отступаю на шаг. Я не боюсь тренера Симу – он грубоват, резок, но добр. Зато я в ужасе от того, что он собирается сказать.
– Простите.
Я на секунду отвожу взгляд. Когда я смотрю снова, его глаза смягчились.
– Как там дела с тем психологом?
– Мы... – Я сжимаю полотенце в кулаке. – Мы работаем над этим. Обещаю.
Он сканирует моё лицо, выискивая ложь.
– Ладно. Ладно. – Он кивает, не до конца убежденный. – Смотри, не бросай это дело, хорошо? Если я могу чем-то помочь – говори.
Я расслабляюсь от облегчения, когда он переключается на синхронные прыжки Пен и Виктории. У них разная высота вылета. Вращения не согласованы. И обе они делают что-то диаметрально противоположное понятию «идеально».
– Просто уточняю: вы двое вообще пытаетесь сделать один и тот же прыжок? – орет тренер.
Я избавляю себя от созерцания этой комедии, переодеваюсь в сухое, беру протеиновый батончик из кладовки со снаряжением и иду делать растяжку.
Мой физиотерапевт дала мне список упражнений, которые должны уберечь мое травмированное плечо от повторного фиаско. Трижды в неделю, больше часа. Когда она сказала, что пропуск этих занятий гарантирует повторную травму, я пожелала себе скорой смерти, но со временем втянулась. Они мягкие, медленные – повод проявить доброту к своему телу. Не гнать его за пределы физических возможностей, а следовать за ним.
Когда я заканчиваю, солнце уже зашло. Центр Эйвери пуст. Когда я провожу картой, дверь раздевалки не открывается, сколько бы раз я ни пробовала. А пробую я много.
Мои ключи от дома, ноутбук, кошелек – всё там. Марьям уехала на соревнования по борьбе. Мне неловко звонить Пен, но у капитанов команд есть настоящие, старомодные ключи.
– Привет, – говорю я, когда она берет трубку. На заднем фоне шум. Надеюсь, она еще в кампусе. – Привет! Всё в порядке?
– Не совсем. – Кажется, я слышу музыку. – Дверь в раздевалку опять глючит, а персонала нигде нет.
– О, черт. Погоди... я... дай мне секунду.
Дальше звук становится приглушенным, будто микрофон телефона прижали к ткани футболки. Я улавливаю короткий диалог между Пен и глубоким мужским голосом, но разбираю только два слова: «кто-то» и «другой».
– Ванди? Слушай, ты не могла бы... не могла бы позвонить Люку? Или любому другому капитану? У всех есть ключи.
«Но разве Лукас не с тобой?» – чуть не спрашиваю я. Прежде чем я успеваю, всё встает на свои места.
– О. – Пауза затягивается. – Конечно, позвоню, – говорю я, не имея ни малейшего намерения это делать. Во-первых, у меня нет его номера. Во-вторых – к черту всё это. Лимит моего невольного участия в их отношениях исчерпан. Я не стану звонить Лукасу, пока Пен...
– На самом деле, я сама скину ему твой номер и всё объясню, ладно?
Черт.
– Я не хочу его беспокоить.
– Он капитан. Это входит в его обязанности. Просто подожди, он будет через пару минут.
Спустя тридцать секунд я всерьез подумываю утопиться в бассейне, когда мой телефон пиликает сообщением с незнакомого номера.
ГЛАВА 9
НЕИЗВЕСТНЫЙ: Скоро буду.
Я пялюсь в бездну этих двух слов – и, боже мой, бездна пялится в ответ. Знает ли Лукас, почему Пен не пришла сама?
Я закрываю глаза и прислоняюсь к стене, делая несколько глубоких вдохов. Это скоро закончится. Щепотка дискомфорта – ничтожная цена за то неприличное количество ло-мейна, которое я запихну в себя, как только окажусь дома. Я могу быть храброй. Ради лапши я могу быть какой угодно.
Лукас прибывает меньше чем через десять минут: влажные волосы падают на лоб, на указательном пальце болтается связка ключей. Он приближается расслабленной, длинноногой походкой человека, пребывающего в полном мире с Вселенной. Я смотрю на него, он смотрит на меня, и я не совсем понимаю, как заставить себя перестать.
Важное наблюдение дня: он в обуви.
Мне приходит в голову, что кто-то из нас должен что-то сказать – «привет», или «как дела», или «ты испортил мне вечер, придурок», – но по неясным причинам, не связанным лишь с нервами или неловкостью, мы оба молчим слишком долго. Пока он не заговаривает первым:
– Хочешь сразу с этим покончить?
«Насыщенный». Вот так я бы описала его голос. Может, чуть рокочущий.
– С чем покончить?
– Со слоном в комнате.
Я сглатываю. Он имеет в виду...?
– С тем самым слоном, у которого во рту кляп.
Смех вырывается из меня сам собой.
– Ого. Кляпы?
Он пожимает плечами.
– Вообще-то, не совсем в моем вкусе.
Я сдерживаюсь, чтобы не ляпнуть: «В моем тоже», потому что... ну, ему-то какое дело? Тем не менее, узел напряжения между нами ослабевает.
– Может, у этого слона просто... завязаны глаза?
Он медленно кивает.
– И он связан.
– И делает то, что ему велят.
Похоже, эта мысль кажется ему более привлекательной.
– Какой послушный слон.
Кровь приливает к моим щекам. Я отвожу взгляд, пытаясь спастись от тяжести его глаз.
– Ладно. Что ж. Рада, что мы преодолели неловкость ситуации, когда мы толком и не разговаривали никогда, но почему-то в курсе сексуальных предпочтений друг друга.
– Я не знаю, что нравится тебе, – говорит он.
В этой фразе будто что-то недосказано. Какое-то невидимое «пока», или «но хотел бы узнать», или «к сожалению». А может, это просто его интонация. Английский для него не родной.
Я откашливаюсь.
– Спасибо, что пришел.
– Без проблем.
Он отпирает дверь и придерживает её, осторожно сохраняя дистанцию – что я очень ценю. Пустой коридор. Огромный мужчина. Я не большой фанат таких сочетаний.
– Я подожду, пока ты выйдешь.
– Не обязательно.
– Двери заедало в обе стороны.
– Всё хорошо. Я справлюсь.
Он смотрит на меня, не двигаясь с места, и... ладно. Хорошо. Спасибо. Вежливые, достойные люди, которые заботятся о твоей безопасности – просто ненавижу их. Я торопливо забираю свои вещи. Ужин, напоминаю я себе. Моя награда. Обетованная земля.
Как оказалось, он был прав. Изнутри дверь тоже не открывается. Мне приходится стучать. Просить, чтобы меня выпустили, будто он мой личный тюремщик.
– Терпеть это не могу, – бормочу я.
– Я еще раз напишу в техотдел, – говорит он. Куда изящнее, чем простое «я же говорил».
Я ставлю рюкзак на пол, чтобы собрать волосы в хвост, а когда поднимаю голову, обнаруживаю, что он смотрит на меня. Он уже закинул мою сумку себе на плечо.
– Тебе не нужно...
– Пошли.
Мы идем к выходу. Обычно мне комфортно в тишине – приходится, раз уж я никогда не знаю, как её нарушить, – но эта тишина меня подначивает. Может, потому что я не могу перестать думать о Пен. О том мужском голосе. О том, чего Лукас может не знать.
– Прости, я бы позвонила другому капитану, но...
– Всё в порядке, Скарлетт.
Тон у него простой и твердый, не терпящий дальнейших расшаркиваний с моей стороны, так что я затыкаюсь и краем глаза изучаю его профиль. Щетина на челюсти – он явно не брился пару дней. Типичный вид пловца в предсезонке, но на нем это выглядит не неряшливо, а как в журнале GQ. И эти веснушки, которые вроде не должны ему идти, но на деле смотрятся очень круто. Интересно, в Швеции он считается красавцем или просто обычным парнем? Выгодный ли там «обменный курс» – Стокгольмская «троечка» превращается в американскую «десятку»?
– Что у тебя с плечом? – спрашивает он.
– Ничего.
Это автоматическая реакция – смесь попытки материализовать желаемое и старого доброго спортивного отрицания. Уже спокойнее добавляю:
– Как ты понял, что с ним что-то не так?
Он бросает на меня полунедоуменный, полупрезрительный взгляд. Затем уголок его рта дергается.
– Ах, точно. Я и забыл.
– Забыл что?
– Что ты не помнишь нашей первой встречи.
Я краснею. Неужели это было так очевидно?
– Мне следовало представиться, – продолжает он. – Я пловец.
– О. Да неужели?
– Вообще-то из твоей же команды.
– Я в курсе.
– Один из тех ребят в шапочках и плавках-спидо.
– Я. В КУРСЕ.
Мой испепеляющий взгляд его не прошибает.
– Почему ты всё время массируешь плечо?
Разве я массирую?
– Я думал, операции прошли успешно и ты восстановилась.
Откуда он... Пен, должно быть, рассказала.
– Так и есть. Я в норме.
Мы выходим из центра Эйвери. Лукас держится на расстоянии – чуть дальше, чем принято, будто знает, что меня легко спугнуть. Может, не хочет, чтобы я чувствовала угрозу, находясь на улице после захода солнца с известным сексуальным девиантом. Но я ведь такой же девиант, а площадь так и кишит людьми, спешащими по своим явно веселым делам.
Я смотрю на них с легкой завистью, но мысль о том, чтобы накраситься и потащиться в бар, звучит для меня утомительнее, чем десятиборье – нормальное чувство для двадцатиоднолетней девушки, ага.
Тем временем Лукас мог бы быть где угодно. Перед ним открыт весь мир, а я украла жемчужину его пятничного вечера.
– Разрыв суставной губы, верно? – спрашивает он.
Я киваю.
– Почти восстановилась. Но сегодня переборщила.
Трудно привыкать к новому телу. Новым лимитам. Новым правилам.
– А у тебя что? Были травмы?
– Спина, когда-то давно. Ничего серьезного... пока.
«Пока». Будто это лишь вопрос времени. Вода – жестокая любовница, и всё такое.
– Подойди ближе, – приказывает он.
Лукас остановился на шаг позади меня. Я оборачиваюсь и хмурюсь.
– Зачем?
– Потому что я тебя об этом попросил, Скарлетт.
Это может показаться странным, учитывая мои... наклонности, но я терпеть не могу, когда мной командуют люди, не имеющие на то полномочий. Однако в серьезном, деловом тоне Лукаса есть что-то такое, что действует на меня ровно наоборот. И я решаюсь – делаю шаг к нему. Меня окутывает его аромат: мыло, хлорка и что-то теплое.
Что теперь?
Его руки опускаются на меня – одна на запястье, другая на плечо. Они железные, и вызывают еще кучу мыслей, о которых я не собираюсь думать. Он с легкостью разворачивает меня спиной к себе, прижимает мое запястье к пояснице, мягко, но неумолимо следя за тем, чтобы позвоночник оставался прямым, и...
Боже, какое блаженство. Мышцы растягиваются просто идеально. Очень, очень хорошо.
Я закрываю глаза, и с моих губ срывается тихий стон. Эта растяжка с партнером могла бы стать эталоном – пока бывшая партнерша Лукаса сейчас где-то там «растягивается» с...
– Почему ты так нервничаешь, Скарлетт?
– Я? Вовсе нет.
Ложь.
– Это из-за того, что тебе неуютно со мной...
– Нет, я...
– Или из-за того, что ты думаешь, будто я не знаю, где Пен?
У меня всё внутри обрывается. Я пытаюсь обернуться, но он держит крепко.
– Успокойся. – Его голос звучит ровно. – Ты ведь знаешь, что не должна чувствовать вину из-за всего этого? Тебя в это втянули насильно. Я просто рад, что то кислородное голодание на прошлой неделе не убило в тебе клетки мозга.
Из меня вырывается короткий смешок. Он такой... прямолинейный. Резкий. Трудно не отвечать ему тем же.
– Ты знаешь, где она? – тихо спрашиваю я. Как она вообще познакомилась с тем парнем? Мы спортсмены первого дивизиона. Вечно измотанные. Мы не боги в общении с другими студентами. Может, она в Тиндере? Или крутит с другими пловцами?
– Я не спрашивал, – отвечает Лукас.
– И тебе не хочется знать?
– Нет.
– И тебе... нормально?
– Что моя бывшая спит с кем-то другим? Почему должно быть важно, нормально ли мне?
Он мог бы вложить в эти слова тонну упреков и жалости к себе, но он прямой как стрела. Я чувствую лишь искреннее недоумение.
Он и Пен правда идеально подходили друг другу. Экстраверт и бука. Хмурый парень и солнечная девушка. Холод и тепло. Они напоминают мне нас с Джошем – с той лишь разницей, что Лукасом в тех отношениях была я.
– Вы только недавно расстались. Ты правда не ревнуешь?
– Нет.
– Это шведская фишка?
– Может быть. Спрошу у братьев, вдруг они в курсе.
Я замечаю краем глаза его мимолетную улыбку, и это расслабляет меня достаточно, чтобы спросить:
– У тебя еще остались к ней чувства?
Это совершенно не моё дело. Но он отвечает:
– Конечно. Мы многое прошли вместе.
Это не совсем ответ, но он вторит словам Пен. Интересно, что их связывает? Кровная клятва? Тело в багажнике? Одна шпионская ячейка на двоих?
Мне стоит сказать, что мне уже лучше, что он может меня отпустить, но моё плечо сейчас в экстазе от сотни маленьких оргазмов. Должно быть, поэтому я ляпаю вопрос, который жужжал у меня в голове несколько дней:
– Если бы Пен не... если бы вы не расстались, ты бы так и довольствовался «ванильным» сексом до конца жизни?
Он бормочет что-то неразборчивое себе под нос.
– Сформулировано так, что звучит... – Он выдыхает смешок. Хватка остается твердой.
– Грустно?
– Фрустрирующе. – Пауза. – Но да, я бы довольствовался.
– Потому что так сильно любишь?
– Потому что я взял на себя обязательство.
«Это скорее упрямство, чем благородство», думаю я. А может, я говорю это вслух, потому что из него вырывается тихий смех, а мои щеки начинают гореть.
– Я имела в виду, что выбор в пользу неудовлетворительной сексуальной жизни ради верности обязательствам не делает тебя автоматически лучше Пен, которая...
– Я понял, что ты имела в виду, Скарлетт.
Его большой палец, впивающийся в мою трапециевидную мышцу, дарит такое блаженство, что я забываю о своем стыде.
Дело в том, что я люблю читать эротику про мафию не меньше любой другой девчонки с комплексами из-за отца, и моя тяга к вымышленным парням, устраивающим эффектные сцены ревности – одна из моих самых пагубных черт. Но ревность рождается скорее из неуверенности, чем из любви. И меня интригует то, как Лукас явно заботится о Пен, не пытаясь ею владеть.
Его спокойная уверенность в себе кажется на редкость зрелой. Парни вокруг меня... они кажутся просто парнями. А Лукас, возможно, уже мужчина.
– Так, – спрашиваю я. – Ты собираешься...
Он, наконец, отпускает меня. Плечо умоляет заскулить и попросить его продолжать, но я заставляю его замолчать и поворачиваюсь к нему.
– Начать встречаться с другими? Использовать кляпы или... что ты там предпочитаешь.
Его улыбка застыла в уголке рта.
– Всё еще раздумываю.
– Почему?
– Всё сложно.
– Ты свободен. Разве это не просто?
– Не знаю. А ты как думаешь?
– Ты наверняка можешь пойти сегодня в бар и найти пятьсот вариантов.
– Пятьсот.
– Ну... много. Несколько.
Он кивает, будто я привела веский аргумент, но затем спрашивает:
– А как насчет тебя?
– Меня?
– Ты с кем-то встречаешься?
– О. Нет.
– Значит, ты вольна трахаться с кем хочешь.
Искристое, необычное тепло капает мне в желудок. Растекается по всей груди.
– Полагаю, что так.
– Ты могла бы пойти в бар. Найти варианты.
– Пятьсот? – я улыбаюсь.
Он – нет.
– Реалистично – нет. Но несколько. Много. Ты могла бы найти того, кто даст тебе то, что тебе нужно.
Кап. Кап.
– Да. Могла бы.
– И ты это сделаешь?
– Это не так...
– Просто?
Я влетела в эту ловушку с разбегу. Я переминаюсь с пятки на носок, пытаясь придумать остроумный ответ, но мой мозг превратился в выжженную пустыню.
Его губы изгибаются.
– Не думаю, что свидание Пен было настоящей причиной твоего беспокойства.
– Нет. Думаю, причина была в этом.
– Мы с этим разобрались, но ты нервничаешь не меньше. – Он наклоняет голову. – Дело во мне? Или в мужчинах в целом?
Господи. Он всегда просто берет и... говорит то, что думает? Озвучивает мир таким, каким его видит? Разве некоторые вещи не должны оставаться невысказанными?
– Мне пора, – говорю я, протягивая руку, пока Лукас не возвращает мне рюкзак. Но даже после этого я еще несколько мгновений стою перед ним как вкопанная, пока не осознаю, что надеюсь услышать от него что-то еще.
Может, еще один вопрос. Или просьбу...
О боже мой. Пьяный бред Пен явно просочился в мою префронтальную кору.
– Еще раз спасибо. Я правда ценю, что ты пришел.
– Я провожу тебя до дома.
И что? Мы будем мило болтать о тяготах студенческого спорта? Не думаю, что я этого хочу. И я бы предпочла не думать о том, чего хочет он.
– Нет, спасибо. Хорошей ночи, Лукас.
Я ухожу – и через несколько шагов оглядываюсь. Он всё еще там, руки в карманах джинсов, его силуэт окружен ореолом уличных фонарей. Он неуязвим. Он золотой. И он полностью сосредоточен на мне.
– Я правда надеюсь, что у тебя будет хорошая ночь, – бормочу я. Слишком тихо, чтобы он услышал, но я всё равно желаю ему чего-то... приятного. Странное чувство родства с этим человеком, с которым я не обменялась и парой сотен слов.
