Текст книги "В Глубине (ЛП)"
Автор книги: Эли Хейзелвуд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)
Али Хейзелвуд
В Глубине
Пролог
Все начинается, когда Пенелопа Росс наклоняется над массивным деревянным столом и, подняв указательный палец, объявляет:
– Десятый круг ада: ты находишь любовь всей жизни, но секс просто до тошноты никакой.
И это на глазах у всего состава Стэнфорда по прыжкам в воду. В одиннадцать пятнадцать утра. Во время бранча в честь моего двадцать первого дня рождения.
Еще четыре секунды назад мы самозабвенно обсуждали проблемы с пищеварением, и такой резкий поворот сбивает с толку. Я как раз пользуюсь новообретенным правом на алкоголь, но никакое количество спиртного не мешает мне выпалить:
– Что?
Не самый тактичный момент. К счастью, мое недоумение тонет в реакции остальной команды: Бри чуть не поперхнулась, Белла возмущенно ахнула, а Виктория скептически уточнила:
– А Блумквист разве не любовь всей твоей жизни?
– Конечно, он, – кивает Пен.
Я отхлебнула «Мимозу». На вкус коктейль был куда хуже обычного апельсинового сока, но легкое опьянение пришлось очень кстати.
– Пен. Дорогая.
Бри вытерла брызги эспрессо-мартини со своих очков краем футболки сестры. Белла даже не возразила – близнецовые заскоки, не иначе.
– Ты сколько уже выпила?
– Ну, примерно половину того кувшина.
– Так. Может, нам стоит...
– Но в «Мимозе» истина, – Пен наклонилась еще ближе. Голос упал до шепота, когда она обвела всех широким жестом. – Ребята, я же вам доверяю. Открываю душу. У нас тут момент искренности.
Виктория вздохнула:
– Пен, я люблю тебя и готова идти за тобой хоть в огонь, хоть в воду, хоть в само пекло Мордора и все такое дерьмо, но сейчас не тот момент.
– Почему?
– Потому что ты несешь чушь.
– Почему?
– Потому что Блумквист трахается как бог.
Я откидываюсь на спинку стула в полусонном состоянии и заставляю себя подумать о Лукасе Блумквисте – что случается редко. Люди почему-то думают, что меня увлекает всё, что происходит в бассейне, но нет. Единственные виды спорта, которые мне хоть сколько-то интересны – это прыжки в воду и «прыжки на суше» (или, как говорят нормальные люди, гимнастика). Остальное проходит мимо. В водном спорте вечно слишком много суеты: я не всегда могу уследить за командами Стэнфорда по водному поло, что уж говорить о пловцах.
И все же Блумквиста трудно не заметить. Может, дело в тонне медалей и мировых рекордах. К тому же, раз капитан моей команды – часть «золотой пары», мне по статусу положено знать о ее второй половине. А Пен и Блумквист встречаются целую вечность. Насколько мне известно, их обручили еще при рождении, чтобы укрепить дипломатические отношения США и Швеции.
Я прикрываю глаза, восстанавливая в памяти его смутный образ. Черные плавки Speedo. Татуировки. Короткие, неровно подстриженные каштановые волосы. Размах рук больше среднего. Величественное и при этом неправдоподобное телосложение типичного пловца первого дивизиона.
Виктория права. Можно смело предположить: да, Блумквист трахается как бог.
– Я не говорила, что он плох. Он великолепен. Просто не...
Пен морщится. Это настолько не вяжется с ее привычной сияющей уверенностью, что пробивает даже мою алкогольную дымку.
Дело в том, что Пен сама по себе великолепна. Она из тех вдохновляющих людей, которые инстинктивно знают, как расслабить собеседника. Она напомнит тебе попить воды. Снимет с запястья резинку и протянет тебе, если волосы прилипли к губам. Вспомнит о твоем «полудне рождения». Я могла бы посещать семинары по личностному росту хоть до пятидесяти лет, нанять команду аналитиков для перепрограммирования личности, но у меня не появилось бы и трети ее обаяния – такая харизма зашита где-то в хромосомах. И теперь она грызет кутикулу, будто внезапно обнаружила у себя социофобию? Мне это не нравится.
– Просто это не то... чего я хочу. И честно говоря, это взаимно, – едва слышно бурчит она под нос.
– И чего же ты хочешь?
Благослови господь Викторию за то, что она спрашивает вещи, на которые мне не хватает смелости. В каждой команде должен быть такой экстраверт без тормозов.
– О боже. Я просто хочу... ну, знаешь, иногда...
Пен стонет. Я напрягаюсь, внезапно встревоженная.
– Блумквист заставляет тебя?..
– Нет. Боже, нет! – она качает головой, но, видимо, мой вид ее не убеждает, и она продолжает: – Нет. Он бы никогда.
Остальные отвлеклись: близнецы спорят, чей это напиток, Виктория отчаянно жестикулирует официанту.
– Лукас не такой. Просто... как сказать парню, что тебе нужно что-то другое?
Почему она спрашивает меня? Неужели морщинки у меня на лбу сложились в надпись: «Эта девушка когда-то просила, чтобы ее отшлепали»? Честно говоря, это было бы правдой.
– Разве скандинавы не очень открытые?
– Может быть? Он определенно открыт, когда дело доходит до...
Договорить она не успевает: нас прерывает отряд фальшивящих официантов с дежурным «С днем рождения!», и всё смешивается в кучу.
Я дую на одинокую свечку в лава-кейке. Мне вручают подарок от команды – новые эластичные бинты. На мгновение я даже тронута тем, что такой законченный интроверт, как я, нашел настолько милых людей. Виктории нужно в туалет. Пен звонит тетя. Бри допытывается, какие курсы я выбрала на осень.
Слишком много всего. Слишком мало времени. К теме загадочно-несовершенной половой жизни Пенелопы Росс и Лукаса Блумквиста мы так и не возвращаемся, и это к лучшему. Какая бы проблема у них ни была, она наверняка пустяковая. Ей не нравится марка презервативов. Он засыпает, не обняв ее. Они устали после тренировки и спорят, кто будет сверху. Это не мой цирк и не мои обезьяны, так что я выбрасываю это из головы – легко и гладко, как скользкий угорь.
Пока через несколько недель всё не меняется.
ГЛАВА 1
Самое страшное из того, что ждало меня на младшем курсе, начинается в среду утром, за пару недель до начала осеннего квартала. Это событие вписано в мой Google Календарь в слоте с десяти до одиннадцати – одно-единственное слово, которое весит больше, чем сумма составляющих его букв.
Терапия.
– Это несколько нетрадиционно, – говорит мне Сэм на нашей первой встрече.
В ее тоне нет ни осуждения, ни любопытства. Похоже, она достигла абсолютного нейтралитета во всем: бежевый брючный костюм, умеренно крепкое рукопожатие, грациозная внешность без возраста – ей можно дать и сорок, и семьдесят. Не слишком ли рано я захотела стать ею?
– У меня сложилось впечатление, что у департамента атлетики Стэнфорда есть своя команда лицензированных спортивных психологов.
– Есть, – отвечаю я, позволяя взгляду скользить по стенам кабинета.
Дипломы ведут в счете против личных фотографий: четыре – ноль. Похоже, мы с Сэм – один и тот же человек.
– Они великолепны. Я работала с ними последние несколько месяцев, но...
Я пожимаю плечами, надеясь показать: если что-то не сработало, то только по моей вине.
– У меня были некоторые проблемы несколько лет назад, не связанные со спортом. В то время мне хорошо помогла когнитивно-поведенческая терапия. Мы обсудили это с тренером, и, поскольку это ваша специализация, я решила обратиться в Службу консультирования.
Я улыбаюсь так, будто полностью уверена в этом плане. Если бы.
– Понимаю. А тогда, в прошлом, когда вы проходили КПТ, какие проблемы вы...
– Ничего спортивного. Это были... семейные дела. Отношения с отцом. Но теперь все это в прошлом.
Я ловлю себя на том, что выпалила это слишком быстро. Жду, что Сэм оспорит эту явно сырую, застывшую внутри правду, но она просто смотрит на меня – оценивающе и внимательно.
Внимания слишком много, и всё оно направлено на меня. Я ерзаю в кресле, чувствуя привычную ломоту в мышцах. Присутствие Сэм не то чтобы успокаивает, но я здесь для того, чтобы меня починили, а не утешили.
– Понимаю, – говорит она наконец.
Благослови господь КПТ и отсутствие лишней болтовни. Есть нечто, что ты делаешь и что тебе вредит. Я научу тебя этого не делать, страховая перечислит мне деньги, и мы разойдемся. Травму приноси с собой, салфетки – за мой счет.
– И чтобы прояснить ситуацию, Скарлетт: вы сами хотите здесь находиться?
Я решительно киваю. Может, я и не жажду агонии, которая неизбежна при обнажении уязвимых мест души, но я и не клишированный детектив из криминальных шоу восьмидесятых, который отказывается идти к мозгоправу. Терапия – это привилегия. Мне повезло, что она мне доступна. И прежде всего – она мне нужна.
– Должна признаться, я мало знаю о прыжках в воду. Кажется, это очень сложная дисциплина.
– Так и есть.
Многие виды спорта требуют тонкого баланса физической и ментальной силы, но прыжки в воду... Прыжки в воду долго и упорно тренировались, чтобы стать самым мозговыносящим из них всех.
– Согласитесь объяснить подробнее?
– Конечно.
Я прочищаю горло, бросая взгляд на свои джоггеры и компрессионку. Черный и фирменный кардинальский красный. «Плавание и прыжки в воду Стэнфорда: Бойся Дерева». Тот, кто разрабатывает нашу форму, явно хочет, чтобы личность спортсмена сводилась к его достижениям. Никогда не забывай: ты – это твои баллы.
– Мы прыгаем с высоты. Ныряем в бассейн. И выполняем акробатические трюки в процессе.
Я пытаюсь ее рассмешить, но Сэм не склонна к веселью.
– Полагаю, есть и что-то еще?
– Масса правил.
Я не хочу ее утомлять или казаться трудным клиентом.
– Я спортсменка первого дивизиона NCAA. Соревнуюсь в двух дисциплинах. Первая – трамплин, та самая упругая доска, которая...
Я имитирую ладонью движение вверх-вниз.
– Она три метра в высоту. Примерно десять футов. «Ростом с африканского страуса», как говорил мой первый тренер.
– А вторая дисциплина?
– Вышка. Десять метров.
Тридцать три фута. Два жирафа.
– Оценка системы схожа с гимнастикой?
– В целом, да. Судейская коллегия ищет ошибки и вычитает баллы.
– И сколько прыжков вы выполняете за одно соревнование?
– По-разному. И дело даже не... не совсем в количестве.
Я прикусываю щеку изнутри. Сэм не торопит, но слушает очень вовлеченно.
– Дело в группах.
– И сколько всего этих групп?
– Шесть, – я тереблю кончик хвоста. – Вперед. Назад. Обратное. С винтом. Стойка на руках.
– Понимаю. В электронном письме вы упомянули, что восстанавливались после травмы?
– Верно.
– Когда это произошло?
– Около пятнадцати месяцев назад. В конце первого курса.
Я сжимаю кулаки под бедрами, ожидая, что она потребует кровавых подробностей, и уже готовлюсь зачитать свой список. Но Сэм меня щадит.
– Вы сказали, групп всего шесть?
– Да, – я удивлена сменой темы и немного расслабляюсь.
Это оказывается ошибкой катастрофических масштабов.
– И эта ваша травма, Скарлетт... имеет ли она отношение к тому, что вы перечислили только пять?
ГЛАВА 2
– Ну ты и влипла, – говорит Марьям в первую же неделю занятий.
Всё, о чем я могу думать сквозь жужжащее в ушах отчаяние – это то, что я заслуживаю больше сострадания от своей соседки. Я помогала ей оттирать пятна крови с бесчисленных борцовских трико – неужели я не заработала хотя бы на капельку тактичности?
– Я на четверть немка, – возражаю я. – Моя мать там родилась. У меня должно быть к этому призвание.
– Твоя мать умерла, когда тебе было два года, Ванди. А мачеха, которая тебя вырастила, из богом забытой дыры в Миссисипи.
Жестоко. Но справедливо.
– Мой генетический код...
– Твой генетический код ничего не гарантирует и зачет по немецкому за тебя не получит, – отрезает она с презрением человека, выросшего в двуязычной среде.
Не помню, какая часть мозга отвечает за изучение языков, но у Марьям она работает как новенькая турбина. Отличный источник возобновляемой энергии, способный питать небольшую европейскую страну.
– У меня нет к этому способностей, – ною я.
Да и с какой стати? Глупо, что в медицинских школах требуют знание иностранного языка.
– Ничего не глупо. А если ты решишь пойти во «Врачи без границ»? Твоя способность спасти жизнь будет зависеть от того, знаешь ли ты, какого рода слово «скальпель».
Я чешу шею.
– Die skalpellen?
– Бам, пациент мертв. Ты облажалась, подруга.
И не без помощи моего куратора. «Сначала пройди подготовительные курсы, – сказал он. – Тебе понадобятся знания, чтобы сдать вступительный тест в медблок. Это правильный шаг».
И я послушала. Потому что всегда хотела быть на коне. Потому что я студентка-спортсменка, и мое расписание – это нечто среднее между башней «Дженга» и уроком по шибари. Спонтанность? Только если она заранее внесена в график. В день окончания школы я составила план на пятнадцать лет вперед и намеревалась его придерживаться: как минимум один титул NCAA, медицинская школа, ортопедия, помолвка, брак и обязательное счастье.
Конечно, я сама всё испортила, впихнув химию и биологию в первые два года обучения – и не подумав о том, что естественные науки никогда не были моей сильной стороной.
Наступает третий курс, и мой средний балл дрожит от страха. Психология до ужаса расплывчата. Немецкий дательный падеж преследует меня в кошмарах. Сочинение по английскому требует убедительных аргументов на скользкие темы: поэзия, этика борьбы с вредителями, сроки полномочий чиновников... существуют ли люди, когда мы их не видим?
Раньше я была отличницей. Раньше я всё контролировала. Раньше я жила в погоне за превосходством. А сейчас я просто пытаюсь избежать катастрофы. Было бы чудесно, если бы я могла перестать постоянно подводить окружающих.
– Переключись на другой язык, – предлагает Марьям, будто я еще не изучила все пути к отступлению.
– Не могу. Расписание как черепичная крыша – всё идет внахлест.
Утренние тренировки. Дневные практики. Миллион других дел, на которые меня подписал Стэнфорд. И это должен быть год, когда я реализую свой спортивный потенциал. Если он у меня еще остался. Если он вообще когда-либо был.
Там, в средней школе в глухомани Миссури (я перестала поправлять Марьям), полдесятка тренеров первого дивизиона агрессивно толкались локтями, заманивая меня к себе. Еще бы: бывший юниор-олимпиец, член национальной сборной, призер чемпионата мира. Топовый новобранец. С шести лет каждый тренер пускал мне пыль в глаза: «Ты отлично справляешься, Ванди. Ты добьешься успеха. Ты наше будущее». Я купалась в этой лести, как блаженная полевка – пока не поступила в колледж, где меня быстро привели в чувство.
На самом деле я едва стояла на ногах.
Мой мозг, должно быть, решил сделать мне одолжение: у меня нет воспоминаний о тех тридцати секундах, что изменили мою жизнь. К счастью, всё записано на пленку – это произошло в финале NCAA. Запись даже идет с комментариями.
– А это Скарлетт Вандермеер из Стэнфорда, бронзовый призер Юниорской Олимпиады. Определенно, открытие сезона, она на грани нового рекорда на вышке. Была... до этого прыжка.
– Да, она пыталась выполнить внутренний прыжок в два с половиной сальто согнувшись. Утром на квалификации она сделала его безупречно, получив восьмерки и девятки. Но на этот раз что-то пошло не так при отталкивании.
Всегда подводят те, кому доверяешь больше всего.
– Да, прыжок явно не удался – судьи поставят нули. Но она к тому же вошла в воду под неправильным углом. Будем надеяться, она не пострадала.
На что мое тело ответило: «К черту надежду».
Это смешно в каком-то запредельно несмешном смысле. Я ясно помню ярость – на воду, на себя, на свое тело, – но совершенно не помню боли. Девушка на видео, которая хромает прочь от бассейна – это двойник, укравший мою оболочку. Длинная коса, мокрая на красном купальнике, принадлежит самозванке. Ямочки, когда она поджимает губы? Поразительное сходство. И почему щербинка между передними зубами точь-в-точь как моя? Камера безжалостно следует за ее шаткой походкой, пока тренер Сима с помощниками бегут на помощь.
– Ванди, ты в порядке?
Ответ не разобрать, но тренер любит пересказывать, как девчонка ответила: «Да, но мне понадобится адвил перед следующим прыжком».
Оказывается, она была права. Ей действительно понадобился адвил. И операции. И реабилитация. Окончательный список?
Сотрясение мозга. Разрыв барабанной перепонки. Вывих шеи. Разрыв суставной губы левого плеча. Ушиб легкого. Растяжение запястья и лодыжки.
Тяжелый, вязкий ком застревает в груди каждый раз, когда я смотрю это видео и представляю, через что ей пришлось пройти – пока не вспоминаю, что эта девушка и есть я.
В приложениях для знакомств каждый второй парень спрашивает: «Прыжки в воду – это почти то же самое, что плавание, верно?». Нет. Как и бокс или хоккей, это контактный вид спорта. Каждый раз, когда мы входим в воду, удар сотрясает скелет, мышцы и внутренние органы.
– Тебе нужно подготовиться к тому, что ты, возможно, не сможешь больше прыгать, – сказала мне Барб перед операцией.
Трудно списывать слова мачехи на пессимизм, когда она – блестящий хирург-ортопед.
– Мы просто хотим, чтобы плечо полностью восстановило подвижность.
– Я знаю, – ответила я и разрыдалась как ребенок. Сначала у нее на плече, потом одна в постели.
Но Барб перестраховалась, и мне повезло. Восстановление оказалось возможным. Я взяла академический отпуск на втором курсе. Отдыхала. Лечилась. Сидела на противовоспалительной диете. Вкалывала на ЛФК и растяжках так же рьяно, как монахиня на ночной молитве. Я визуализировала прыжки, лелеяла свою боль и всё равно приходила на тренировки. Наблюдала, как тренируется команда, вдыхала хлорку, глядя на мерцающую синеву бассейна – такую близкую, но недосягаемую.
Два месяца назад мне разрешили вернуться. И это было...
– Кажется, у меня есть идея, как решить твою проблему с языком.
Я подозрительно смотрю на Марьям. Но всё же подаюсь вперед – сама надежда и внимание.
– Ты предложишь мне принять ванну с кислотой?
– Выслушай меня: Латынь 201.
Я вскакиваю.
– Мне пора.
– Подумай, как это поможет, когда «Врачи без границ» отправят тебя в Древний Рим!
Я хлопаю дверью и ухожу на тренировку на сорок минут раньше – лишь бы не придушить соседку.
Нас поселили вместе на первом курсе, и, несмотря на злобность Марьям и мою привычку не менять вовремя рулоны туалетной бумаги, мы почему-то прикипели друг к другу. В прошлом году мы добровольно (кажется?) съехались в квартиру вне кампуса и только что добровольно (наверное?) продлили аренду еще на два года. Правда в том, что жить вместе нам просто и это почти не требует эмоциональных затрат. А для такой, как я – помешанной на контроле перфекционистки – Марьям просто подарок.
Сомнительный, но я его принимаю.
Аквацентр Эйвери – лучшее место из всех, где я тренировалась. Открытое небо, четыре бассейна, вышка. Здесь тренируются все водные команды Стэнфорда. В женской раздевалке сейчас блаженная тишина. Редкий момент: пловцы уже ушли, прыгуны еще не подтянулись. Ватерполистов недавно сослали в другое здание, о чем многие до сих пор вспоминают со слезами благодарности.
Я надеваю купальник, натягиваю сверху футболку и шорты. Завожу будильник и сажусь на неудобную скамью, обдумывая свой жизненный выбор. Ровно через десять минут телефон вибрирует. Я встаю, так и не обретя ни ясности, ни покоя. Иду в прачечную за полотенцем и слышу знакомый голос.
–...всё не так, – говорит Пенелопа.
Она стоит в коридоре в паре метров от меня, но не замечает.
– Совсем не так, – продолжает она. В голосе слышны слезы. Я помню этот тон – она так звучала в Юте, когда завалила прыжок и скатилась с первого места на девятое. – Нам это не подходит.
Ответ тише и глубже. Лукас Блумквист стоит перед ней – полуголый, руки скрещены на груди, очки на шее, в пальцах болтается шапочка. Он явно только из воды, с него еще капает. Трудно понять выражение его лица: то ли он злится, то ли это просто обычная суровость шведа. Я не слышу, что он говорит, но это и не важно – Пен его перебивает.
–...в этом нет смысла, если...
Снова низкий, рокочущий ответ. Я отступаю. Это не мой разговор. Не так уж мне и нужно это полотенце.
– Так будет лучше, – Пен наклоняется ближе. – Ты сам это знаешь.
Блумквист глубоко вздыхает. Плечи расправляются, делая его еще выше. Я вижу, как напряглась его челюсть, как дернулась голова, как перекатились мышцы на руках.
Угрожающий. Опасный. Страшный. Вот он какой. Рядом с ним Пен кажется крошечной и беззащитной. Мой мозг мгновенно переключается.
Плевать, мое это дело или нет. Я выхожу вперед, сверля Блумквиста взглядом. Пальцы дрожат, так что я сжимаю их в кулаки. Он раза в четыре сильнее нас с Пен вместе взятых, и это явно паршивая затея, но я спрашиваю:
– Пен, всё в порядке?
ГЛАВА 3
Мой голос рикошетит от кафельного пола. Пен и Лукас смотрят на меня, оба в одинаковом замешательстве.
Я сглатываю и заставляю себя повторить:
– Пен, тебе что-нибудь нужно?
– Ванди? Не знала, что ты здесь...
Её губы кривятся в недоумении. Затем до неё, видимо, доходит, как подозрительно я кошусь на Лукаса: глаза Пен расширяются, рот приоткрывается.
– О господи, я... о, нет. Нет, он не... мы просто...
Она издает прерывистый смешок и поворачивается к своему парню, чтобы разделить с ним комичность ситуации. Но взгляд Лукаса задерживается на мне.
– Всё в порядке, Скарлетт, – говорит он.
Я не то чтобы горю желанием ему верить, но в его голосе нет ни оправданий, ни раздражения, ни даже злости на моё очевидное предположение, что он представляет угрозу для Пен. А ещё он, оказывается, знает моё имя. И это при том, что для всего спортивного сообщества я – Ванди с шести лет. Поразительно.
– Не хотела мешать, – бросаю я без тени раскаяния.
Возможно, я гиперчувствительна в таких ситуациях (ладно, я – это просто стопка гиперчувствительностей в длинном плаще), но у меня есть на то причины. И я лучше выставлю себя дурой, перестраховавшись, чем... чем допущу альтернативный вариант.
– Просто хотела убедиться, что...
– Я знаю, – тихо говорит Лукас, всё так же глядя мне прямо в глаза. – Спасибо, что присматриваешь за Пен.
От этой мягкой похвалы у меня в мозгу на секунду происходит короткое замыкание. Пока я прихожу в себя, он нежно сжимает плечо Пен и проходит мимо. Я провожаю взглядом игру мышц на его широкой спине, пока он не скрывается за углом: сохнущие волоски на затылке, чернильные контуры татуировок, перетекающие с левого плеча на руку. Это полноценный «рукав», но я не успеваю разобрать рисунок. Деревья, что ли?
– Дерьмо, – роняет Пен.
Я оборачиваюсь. Она закрывает лицо рукой. Я определенно перегнула палку.
– Прости. Я не хотела лезть не в своё дело...
– Дело не в тебе, Ванди.
Её зеленые глаза блестят, она в волоске от того, чтобы разрыдаться. Я была готова стать для неё живым щитом, если потребуется, но утешать плачущую девушку? Вряд ли я с этим справлюсь.
– Хочешь... позвать Викторию?
Они обе на последнем курсе, и Вик – её ближайшая подруга в команде. Выбор невелик: близнецы поглощены друг другом, а я почти не появлялась.
– Или мне попросить Лукаса вернуться?
– Зачем меня звать?
Появляется Виктория в авиаторах (в помещении!) и с фиолетовым смузи в руке. Её темный кудрявый маллет, который на ком угодно смотрелся бы нелепо, на ней выглядит сногсшибательно.
– Я же сказала, что больше не буду соучастницей в убийстве пауков... Какого черта?
Всё происходит слишком быстро. Пен заливается слезами. Виктория скандально ахает. Коридор заполняют голоса команды по водному поло. Прежде чем я успеваю деликатно смыться, нас троих заносит в каморку со снаряжением. Виктория решительно подпирает дверь спиной.
– Да что тут, мать вашу, стряслось?
Она переводит взгляд с Пен (с тревогой) на меня (с намерением убить), и я внезапно чувствую сострадание к Лукасу. Пожалуй, не стоит так огульно испепелять людей взглядом.
– Мы поссорились с Люком, – Пен вытирает щеку тыльной стороной ладони.
– Оу, детка. Из-за чего?
– Я, пожалуй, оставлю вас, – бормочу я, потянувшись к дверной ручке.
Пальцы Пен смыкаются на моей руке.
– Нет, останься. Я не хочу, чтобы ты думала, будто Люк способен на...
Она делает глубокий вдох. Я переминаюсь с ноги на ногу и с тоской мечтаю оказаться в раздевалке, в ванне с солью, на заводе жутких фарфоровых кукол – где угодно, только не здесь.
– Он никогда не был жестоким или злым. Он лучший человек из всех, кого я... Просто у нас сейчас процесс...
– О боже. Это опять та песня про расставание? – спрашивает Виктория. На этот раз куда менее нежно.
Не моё дело. Не моё дело. Совсем не моё дело. Но Пен сквозь слезы кивает.
– Послушай, – Виктория вздыхает так, будто они обсуждали это тысячу раз. – Детка. Дорогая. Я понимаю, вы с Лукасом вместе лет с двенадцати...
– С пятнадцати.
–...и лишили друг друга девственности, а теперь тебе интересно, каков на вкус необрезанный член?
Всхлип.
– Вообще-то, в Швеции большинство...
– Слишком много подробностей. Суть в другом – какого хрена ты творишь?
Мне всегда нравилась прямолинейность Виктории, но сейчас это звучит резковато. Пен, кажется, согласна, потому что её плач сменяется недовольством.
– Ты должна быть на моей стороне!
– Я и есть на твоей. И как человек, который на твоей стороне и последние два года активно ходит на свидания, говорю тебе: ты не хочешь потерять этого мужика. Вокруг полно козлов, а Лукас – умный, порядочный, горячий парень, который опускает сиденье унитаза и до сих пор не подцепил «французскую болезнь». Это встречается гораздо реже, чем ты думаешь.
– Но я не счастлива. И он тоже не получает от этих отношений того, чего хочет.
– Пен, да ладно тебе. Если он сказал, что его устраивает отсутствие этого...
– Он идет на компромисс. Так же, как и я. Если мы останемся вместе, то поженимся, купим дом в пригороде, заведем двоих детей, и всегда будем гадать, что же мы упустили. Я так и не узнаю, каково это – быть молодой и свободной, а он затаит обиду, потому что ему пришлось бросить всю эту кинки-хрень: порку, связывание и доминирование.
Я замираю. Мне действительно не стоит здесь находиться, но я не могу уйти: ноги стали свинцовыми, а вся кровь в организме прилила к щекам.
– Я понимаю, – Виктория уже на грани терпения. – Но тебе нужно решить...
Громкий стук в дверь. Мы все вздрагиваем.
– Эй? Есть там кто?
Виктория кричит:
– Да, секунду!
– Я там сумку оставила, так что, если вы не против, перенесите свою оргию в душ...
Виктория закатывает глаза, но открывает дверь. Мы проходим мимо «Девочки-с-сумкой»: Виктория – с вызывающим видом, Пен – вытирая остатки слез, я – упорно избегая любого зрительного контакта.
