Текст книги "Красные облака. Шапка, закинутая в небо"

Автор книги: Эдишер Кипиани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 30 страниц)

– В эту самую минуту, – Джаба остановился. – В эту самую минуту, Тамила, дверь отворилась и вошла младшая сестра Мзии, Марина Горделадзе.

– Моя подруга, – сказала спокойно Тамила. – Я все знаю, Джаба. – Она улыбнулась.

– Все знаешь? И то, что она сказала: «Я о вас слышала от моей подруги Тамилы Тиканадзе», – тоже?

– Да, Джаба, знаю. Но я хотела услышать от тебя самого. – Тамила прошла мимо освещенной витрины, под лучами световой рекламы, и бледные розовые буквы скользнули по ее лицу. – Сегодня на лекции мы с Мариной долго разговаривали обо всем этом. Тебе неприятно?

– Нет, но…

– Ты очень, очень хорошо рассказал… Как мне жаль Мзию, поверить не можешь. Знаешь, какая она хорошая?

– Догадываюсь.

– Видел ты ее портрет на стене? Правда, она была раньше красивая?

– Да, видел. А сама она все время закрывала щеку рукой.

– Она и при мне сначала закрывалась, бессознательно. Потом привыкла ко мне, перестала. Ты собираешься написать о ней?

– Если справлюсь. Это надо очень хорошо написать.

– Я смотрю на Мзию, и мне чудится: кто-то в припадке безумия изуродовал прекрасное изображение.

– И мне пришло в голову нечто в этом роде. Я подумал, что вижу лицо сфинкса, одна половина которого говорит о войне, а другая о жизни.

– Вот об этом и напиши.

– Это, пожалуй, выйдет чересчур высокопарно, с претензией…

– Ну и пусть! Лишь бы ее оправдать.

– Да, если оправдать – тогда неплохо. Но наперед трудно знать, сумеешь ли…

– Надо знать!

– Как будто знаешь, но все же боязно, не чувствуешь уверенности.

– Вот это плохо. А в претензии, по-моему, нет ничего плохого.

Они шли по Плехановскому проспекту. Тамила улыбалась своим мыслям.

– Помнишь, как ты однажды грохнулся в коридоре школы? Бежал по натертому паркету, поскользнулся и упал навзничь, ударился спиной. Ученики сбежались со всех сторон, а ты долго не мог вздохнуть, все стонал: «Оставьте меня!», когда тебя пытались поднять на ноги.

– Не помню.

– А помнишь, как ты дал мне ноты, нацарапанные карандашом, и сказал, что сам сочинил эту музыку? Велел мне разобрать дома и сказать, понравилось или нет.

– Не помню, Тамила… И что же, разобрала ты эти ноты? – Джаба прислушался к своему голосу и почувствовал вдруг, что тайное обаяние, запрятанное где-то в глубине существа Тамилы, покоряет его. Душа этой девушки была, как алмаз с множеством граней, но она почему-то скрывала от Джабы свое ослепительное сверкание и притворялась простым стеклом.

– Да, разобрала. Мелодия была простая и что-то мне напоминала. Я долго после того напевала ее про себя, а потом забыла.

– Наверно, я в шутку сказал, что сам ее сочинил.

– Может, ты и впрямь разыграл меня, а я не догадалась, думала, что песня в самом деле твоя… А теперь я пойду, Джаба. – Голос у Тамилы внезапно изменился.

– Куда? – удивился Джаба; он проследил глазами за ее взглядом.

У входа в кинотеатр «Ударник» стояла группа парней. беззастенчиво пялившихся на Джабу и его спутницу.

– Тебе непременно нужно уйти?

– Да, Джаба, непременно.

– Или… Или это я непременно должен тебя оставить?

– Я должна уйти, Джаба.

– Может, кто-нибудь другой не желает, чтобы…

– Кто – другой? – не дала ему договорить Тамила.

– Не знаю. До свидания, Тамила.

– До свидания. Спасибо, Джаба! – Тамила быстро повернулась и смешалась с толпой.

МЕСТОИМЕНИЕ

Самсон задыхается от смеха. С чего ему вспомнился этот случай? Даже своей Фати не рассказывал о нем Самсон! Вполне возможно, что Фати и не поверила бы ему!

Самсона назначили в Аликатэ, дежурным по станции. И вот он выехал из Тбилиси в Азербайджан. В вагоне не нашлось места, чтобы прилечь, – Самсон примостился в уголке, стащил фуражку с головы и, прислонившись к стене, заснул. А когда проснулся – шапка была полна медных и серебряных монет. Вернуть? Но кому? Надрываться, доказывать во всеуслышание, что он не нищий, не попрошайка? Совсем уж выставишь себя на посмешище…

Смеется Самсон, хохочет – зашелся от смеха, не может слова выговорить… «Дурная это примета, много смеяться – не к добру: будет неприятность».

И вспоминается ему другая история, действительно неприятная. 1914 год. Эшелон новобранцев – вагоны набиты битком, бедняг везут на фронт. А Самсон чуть было не завернул их прямиком на тот свет, не дав побывать в бою, пороху понюхать… А какие статные были ребята, красавцы на подбор! Иные, наверно, уцелели на той войне, да и на этой и превратились в дряхлых стариков, таких же, как Самсон. А он чуть было не истребил всех до одного! Случилось это так: начальник станции заболел, помощник был в отпуску; Самсон сразу отправил телеграмму в управление, чтобы ему прислали сменщика, но ответа не получил ни в тот день, ни на следующий. Он послал еще три телеграммы одну за другой, но напрасно ждал отклика: управление хранило молчание. Сорок восемь часов не смыкал глаз и оставался на ногах Самсон – принимал и отправлял поезда, раз даже чуть не попал под колеса проносившегося мимо станции паровоза – хоть убей, не вспомнит, как поднял руку, чтобы передать жезл: кожа совсем утратила чувствительность, ему казалось, что он постепенно окаменевает и вот-вот гранитной глыбой рухнет на землю.

На третий день утром, в восемь часов, он заснул, сидя за своим столом в кабинете дежурного.

Позвонили с соседней станции, сообщили, что идет военный эшелон; надо было переключить жезловый аппарат и пропустить его. Станционный сторож, старик-азербайджанец, оказал Самсону медвежью услугу: пожалел его, не разбудил, сам поговорил с соседней станцией; потом переключил аппарат, освободил жезл, перевел стрелки и открыл семафор третьего пути. А на третьем пути стояли два товарных вагона, рабочие производили погрузку… Лишь перед самыми стрелками заметил машинист военного эшелона, что путь занят, дал тревожный сигнал. А Самсону приснился человек с искаженным от страха лицом, зашедшийся в отчаянном вопле… И тут он проснулся. Вскочил, закатил в сердцах пощечину бледному, дрожащему сторожу – ударил старого человека! Машинисту удалось все же остановить поезд – в каких-нибудь пяти саженях от тех товарных вагонов. Из состава высыпали солдаты, офицеры, выскочил сам полковник. Целая толпа ворвалась к Самсону в кабинет, – наверно, растерзали бы его живьем, ничто бы их не остановило, если бы…

Почему-то в это жуткое мгновение в памяти Самсона ожила картинка из давнего прошлого. Когда ему было лет десять, он как-то положил перед проходом поезда на рельсы большую медную монету, и, когда состав миновал это место, не было на пятаке больше ни двуглавого орла, ни надписи: монета превратилась в тоненький горячий медный листок, обжегший ему пальцы. Удивительно, что Самсону вспомнился этот случай именно сейчас, когда он, зажатый в угол кабинета, окруженный разъяренными солдатами, ждал с пересохшим от страха ртом лютой расправы… Разумеется, его растерзали бы на части, если бы…

Если бы внезапно не вскочил на стол офицер железнодорожного батальона и не закричал: «Стойте, братцы, он не виноват, стойте! Я понял, что тут произошло».

Этот офицер спас Самсона. До сих пор стоят у Самсона перед глазами его густые, желтые, прокуренные усы. Потом все вместе, с помощью солдат, откатили эти два вагона в тупик… Эту историю Самсон не утаил от Фати, рассказал ей еще до венчания. Эх, Фати… Вот, оставила Самсона одного на старости лет! «Фати, помнишь, как мы венчались?» – «Как не помнить, Самсон!» – «Помнишь тот вагон?» – «Очень прошу, никому не рассказывай, на смех поднимут!» – «Почему, Фати, что в этом смешного? Обыкновенная церковь, только в вагоне, раскатывает на колесах взад-вперед…» Эх, Фати! Не вовремя ушла… Остался Самсон один-одинешенек в этом огромном мире.

Самсон открывает глаза. В комнате темно. Вдруг он вспоминает, что и вчера раскрыл глаза – не во сне, а наяву. И удивился, что не увидел длинного ряда составленных вместе столов. «Должно быть, соседи успели разобрать по домам после поминок».

С улицы доносится шум автомобилей. Проспект, должно быть, ярко освещен. Неужели он так мало спал? С кладбища вернулись в семь вечера… А что было потом? Совсем ничего не помнит Самсон – как он поднялся по лестнице, как вошел в квартиру. Не помнит людей за столами – здесь, в этой комнате. Что с ним стряслось? Наверно, стало дурно. Проклятая старость! Не выдержал! Надо было ему осушить стакан за упокой бедной Фати… Эх, не вовремя она его покинула…

«Но почему я не помню, как шел по лестнице?»

Самсон слышит звонкий женский смех. Кто-то смеется в соседней комнате. «Должно быть, Лида. Вот что такое мы, люди, – грош нам цена! Сегодня только вынесли покойницу из дому – и уже…»

К женскому смеху присоединился мужской: Самсон явственно его слышит. «Заткнуть бы хоть уши! Что это, право, не звери же мы в самом деле, ведь еще утром здесь стоял гроб с покойницей!»

Женский голос стал напевать.

«Нет, это немыслимо! А Фати так любила Лиду! Это невообразимо… Может быть, это не Лида, а кто-нибудь другой? Но кто бы это ни был…» Постой, постой, уж не во сне ли опять Самсон? Проверим… Руки свести вместе он не может. Ногой пошевелить тоже. Только глазами моргает. Что, если его разбил паралич? Эта мысль словно таилась в засаде, в темноте, и как только Самсон прошелся поблизости, набросилась на него, напугала, вогнала в дрожь, словно маленького ребенка. Да, глазами он моргает. И только.

Самсон втягивает воздух во всю глубину своих легких и чует аппетитный запах какого-то сдобного печенья.

Он бодрствует. В этом нет никакого сомнения. Никогда во сне он не чувствовал запахов. Позвать Лиду? Неловко. Стыдно станет Лиде, захочет сквозь землю провалиться. Но что это за бесстыдство – напевать здесь, сейчас. Дала бы хоть остыть покойнице в земле!

– Лида! – наконец не вытерпел, вспыхнул Самсон.

Но вместо крика из глотки его вырвался лишь слабый хрип. Даже если бы Лида сидела тут же рядом, и то она могла бы не услышать. «Бессовестная, бесстыжая! Не считает ли она и меня за мертвеца? Вот скажу ее мужу – шкуру спустит с негодницы!»

Пение смолкло.

– Джаба, – сказала Лида, – я полагаюсь на твои часы. Смотри, как бы мне не опоздать.

– А на меня ты не полагаешься?

А это кто? Какой там еще Джаба?

Самсон еще раз обводит взглядом комнату – потолок, стены. Вон какой-то портрет виднеется на стене, стекло блестит под пробившимся с улицы светом; Самсон не различает лица, но догадывается: это портрет Фати, должно быть повешенный здесь соседями. Два окна, дверь, ведущая на балкон. Да, он у себя, в своей квартире. Но кто такой Джаба?

Самсон закрывает глаза, чтобы убедиться, что они в самом деле были открыты. Теперь он напрягает слух. Он не будет думать ни о чем – совсем ни о чем. Любопытно – послышатся ли ему еще какие-нибудь разговоры?

– Эти фото никуда не годятся. Я сделаю новые отпечатки.

– Что ты, Джаба, мне они очень нравятся.

– Правда нравятся, Дудана?

«Дудана? Нет, я все же, видимо, сплю. Мне опять что-то снится. Но кто это такие – Дудана, Джаба? Почему я не вспоминаю их лиц? Верно, я знал их когда-то… Но когда?»

– Если бы я отнесла в киностудию вот это фото, снимок твоего приятеля-москвича, Гураму не понадобилось бы даже пробы, – смеется Лида.

«Не Лида, а… как ее зовут? Дудана».

– Дудана, ты в самом деле едешь? А как дядя Бенедикт – отпускает тебя? Я все еще не могу поверить, что ты уезжаешь.

– Дядя Бенедикт ничего не знает. Он думает, что я собираюсь на экскурсию, с нашими студентами.

– Мне от этого ничуть не легче.

– Поеду я, Джаба. А то как бы Гурам не обиделся. Да и что тут особенного, поездка ведь всего на неделю.

– Хотя бы и на неделю. Дело не в этом.

– А в чем?

– Во мне.

Долго дожидался ответа девушки Самсон. «Наверно, это все, что я помню. Должно быть, когда-то слышал этот разговор – вот так, случайно подслушал, не видя, кто говорит».

– Ты не хочешь, чтобы я поехала?

Ага! Вот и вспомнил Самсон! Да, так она сказала: «Ты не хочешь, чтобы я поехала?» Разве не Фати это сказала? Ну конечно, Фати!

– Мне кажется, вопрос этот лишний, Дудана.

– Я поеду, Джаба… Пожалуйста, прошу тебя, не…

«Как расслабляет, обезоруживает, отнимает волю этот голос! Мужчина не может противиться, когда его так просят… Не может, если любит».

Самсон погружается в сон и сразу лишается слуха. Да, когда-то Фати упрашивала его именно так: «Я поеду, Самсон, пожалуйста, прошу тебя, позволь…» – слышится ему, но это уже мысль, мысль во сне, оставшаяся от мгновений бодрствования. Долгий, долгий сон переплелся с минутной явью, но такой смутной, туманной, такой безжизненной была эта явь, что Самсон не ощутил возвращения к действительности, не узнал привычного мира и вновь выпал из него, отдался сонным волнам реки воспоминаний. Чего только не несли эти волны! Чего только не несли, не мчали эти волны – голоса людей и животных, паровозы с прицепленными к ним длинными составами, перепачканных в саже машинистов; и сам Самсон плыл по реке, десять, двадцать, сто Самсонов – молодые, в летах, улыбающиеся, разгневанные; кружились в волнах книжки учебники четырехклассной школы, красные отблески огней семафора на рельсах…

Сейчас река воспоминаний несет вагон, из дверей которого вырывается сладковатый запах ладана…

– Разорву я эти фотографии! – Джаба сгреб в кучу разбросанные по столу фотоснимки.

– Что ты делаешь, Джаба! Я обижусь, Джаба, клянусь тебе, я обижусь.

Уже напрягшиеся было руки Джабы стали вдруг словно тряпичными. Дудана отобрала у него снимки.

– Ах, как мы с тобой здесь хорошо получились… Не всякий поймет, как снято. Можно подумать, что с нами был еще кто-нибудь.

– По-видимому, я только мешаю моему фотоаппарату. Самые лучшие снимки он сделал без моего участия!

– Вот этот тоже хорош; и этот – водопад чудесно вышел, больше, чем он есть на самом деле.

Самсон больше не слышит молодых голосов из соседней комнаты. Самсон бежит вдоль железнодорожных путей с фонарем в руках и что-то про себя бурчит. Холодно. Темная ночь. Лишь вдали, в сотне саженей от станции, виднеются красные хвостовые огни почтового поезда. Так быстро промчался почтовый поезд перед платформой, что Самсон не успел передать жезл на паровоз и теперь бежит вдогонку поезду, чтобы вручить его машинисту и заодно сказать ему пару крепких слов, – ведь на этом перегоне остановки почтовому поезду не полагается! Машинист рассыпается в извинениях, но что от них толку! Поезд уходит, Самсон возвращается и видит в темноте три тени, три человеческих силуэта, плывущих в сторону станции.

Это оказались мать Самсона, его сестра и Фати, его невеста. Обрадованный Самсон высоко поднимает фонарь и всматривается в лица женщин. Фати опускает глаза, стыдливо улыбается.

– Разве ты знал, что мы приедем с этим поездом? – спрашивает мать.

– А я и не знал, поезд случайно остановился, – смеется с многозначительным видом Самсон, смеется так, чтобы правду приняли за шутку. Что тут особенного, грех невелик, можно позволить себе маленькую невинную ложь, чтобы покрасоваться перед Фати.

– Ну, спасибо тебе, что остановил, а то пришлось бы торчать на соседней станции, дожидаясь встречного, – говорит мать. – Но какой же ты упрямый, Самсон! Приехал бы домой, в деревню, сыграли бы свадьбу на славу! А то заставил нас, трех женщин, сорваться с места, отправиться за тридевять земель… Разве это дело?

– Не отпустили меня, мама…

– Церковь отсюда далеко? – спрашивает сестра.

– Церкви тут нет.

– А как же…

– Православная церковь есть только в Баку, а ближе нигде.

– Что ж, мы в Баку поедем? – воскликнула Фати.

– Зачем? Вызову церковь, прикатит сюда, и обвенчаемся.

– Ты шутки с богом не шути, Самсон, – предостерегающе говорит мать и входит в кабинет дежурного по станции вместе с будущей снохой.

– Я и не шучу. Это его самого на шутки потянуло – никогда на поездах не разъезжал, так вот решил теперь покататься.

– Ты что, басурманом заделался? – прикрикнула на него сестра.

– Заботится господь бог о бедных железнодорожниках, а как вы думали?

– Если б заботился, не было б здесь темно, как в преисподней! – шепчет Фати.

На глазах у женщин, к великому их изумлению, Самсон составляет телеграмму, в которой просит управление железной дороги прислать такого-то числа передвижную церковь.

Мать крестится.

– Что это такое, Дудана? – воскликнул Джаба; в руках у него была тоненькая тетрадка, раскрытая посередине. – Ты получила двойку?

Дудана расчесывала перед зеркалом волосы; густые пряди падали ей на грудь. Заметив тетрадку в руках у Джабы, она быстро направилась к нему.

– Брось, не смотри… Этот лектор вечно мне ставит двойки. – Тетрадь была по латинскому языку. – И ставит зря.

– Как это – зря?

– Ну да, по пустякам. Я спутала местоимения – приняла латинское «ego» за русское «его», первое лицо за третье… Велика важность – мог бы догадаться, что это механическая ошибка.

– Что, что? – удивился Джаба. – По-твоему, если перепутаешь местоимения, это не важно?

– Нисколько! – улыбнулась Дудана, поддразнивая Джабу.

– По-твоему, «ты» все равно, что «я»?

– Все равно! – снова улыбнулась Дудана.

От этого невинного шутливого спора в душе Джабы вдруг воздвиглось сказочной башней до самых небес потрясающей важности признание. И Джабу охватило волнение, так как он понял, что сейчас, сию минуту эта башня из слов предстанет перед Дуданой.

– Если «я» и «ты» означают одно и то же, тогда…

…Вагон-церковь стоял в станционном тупике. Бог пребывал на колесах, словно опасался поставить стопу на землю. Он как бы держался, по народному поверью, за железо, чтобы сатана не подступился к нему. Бог пребывал на колесах и дожидался сотворенных по образу и подобию своему.

Дьякон, покадив ладаном, изгнал из вагона запах мазута, родственный адской вони смолы и дегтя. Священник облачился.

Начальник станции и стрелочник были шаферами. Присутствовали на венчании и другие железнодорожники. Фати, поддерживаемая с обеих сторон, с трудом поднялась по лестнице в вагон. Она все смотрела на свое белое подвенечное платье – как бы оно не запачкалось. Внутри все было устроено, как в настоящей церкви: образа, свечницы, алтарь, иконостас…

Священник затянул трехколенную ектенью:

– Благословен господь наш в вышних ныне и присно и во веки веко-ов…

– Ами-инь! – подтянул ему дьякон.

– Если «я» и «ты» – одно и то же, тогда слушай… – Джаба был бледен; лицо Дуданы смотрело на него из зеркала. – Ты… уже давно любишь меня, Дудана! – Джаба тщетно старался скрыть напряженной улыбкой сотрясавшее его волнение. – Ты не можешь жить без меня, ни минуты не можешь. – Дудана застыла в зеркале; рука, державшая гребенку, как бы тщетно пыталась вспомнить, что она делала мгновение тому назад, – Ты безумно, ты страстно любишь меня, Дудана, но до сих пор не смела мне признаться… Сейчас, когда ты это говоришь, у тебя дрожит голос. – В зеркале показалась спина Дуданы. – Ты тоскуешь по мне, даже когда ты со мной. Ты больше не можешь молчать, Дудана… Ты не собиралась заговаривать со мной о любви, хотела, чтобы я сам догадался, но…

«Джаба! – как бы простонали глаза Дуданы. – Джаба, помоги!.. – Стон перешел в отчаянный крик: – Спаси меня, Джаба!»

Но тут большие синие глаза внезапно умолкли, и в то же мгновение опаляюще-яркое пламя обожгло влажные губы Дуданы.

… – Паки и паки миром господу богу помолим-ся-я! – продолжал священник.

– Господи поми-илуй! – басил дьякон.

– Спаси и помилуй и избави нас от всяческия напасти, господи, милостию твоею…

– А-ами-инь!

Священник пропустил тропари, и импровизированный хор возгласил: «Исайя, ликуй!..»

И Дудана все глубже погружалась в это жгучее сияние, влеклась к нему сама… словно хотела достичь истока этих испепеляющих лучей…

…Потом, лет через сорок, когда Самсону пришла пора выйти на пенсию, он не смог найти свидетельство о венчании – исчезла бесследно бумага, выданная вставшим на колеса богом. Тем, у кого была на иждивении жена, пенсия назначалась в большем размере. И вот Самсон, которому уже минуло семьдесят, подхватил под руку Фати и потащил ее в загс, расписываться. Уж и потешались над ним сослуживцы, то-то было смеху…

Дудана сбежала стремглав по лестнице, вылетела на улицу. Казалось, она вырвалась из горящего дома, охваченная пламенем, и в смятении, в ужасе мчится невесть куда, ища спасения…

Джаба очнулся, только когда автобус совсем опустел; он незаметно доехал до конечной остановки – площади Ленина. Было половина двенадцатого ночи. Пустынная улица внезапно заполнилась толпой зрителей, высыпавших из театра.

Вдруг Джаба заметил невдалеке Ромула. Заложив руки в карманы, юноша брел нетвердой походкой по краю площади. «Подвыпил! – подумал Джаба. – Куда это он держит путь?» Его потянуло поболтать с Ромулом: быть может, узнать какие-нибудь новости. Не прошло и часа, как он расстался с Дуданой, и он уже тревожился, хотел что-нибудь услышать о ней.

Ромул остановился перед парфюмерным магазином, прислонился к дереву и посмотрел через площадь, на здание «Пассажа». На остановке такси выстроилась длинная очередь. Владельцы индивидуальных машин выжидающе замедляли ход перед усталыми от долгого стояния людьми. «Возьму машину, отвезу его домой», – подумал Джаба.

Он подошел поближе. Ему показалось, что Ромул плачет, так у того блестели глаза. «Куда он смотрит?» Джаба проследил за взглядом юноши, и вдруг сердце у него заколотилось. Это невозможно, невероятно, наверно, это мерещится ему! Над зданием «Пассажа» вспыхнули изогнутые зеленые нити световой рекламы; на фоне темного неба возник профиль Дуданы. Потом в руках у Дуданы появился желтый флакон – очевидно, с духами. Дудана долго нюхала его, томно опустив ресницы; потом все исчезло.

– Ромул!

Юноша вздрогнул, словно его застигли на месте преступления, и вскинул на Джабу испуганный взгляд.

– Здравствуй, Ромул!

– Извините, не узнаю! – усмехнулся юноша, видимо, успокоившись. – Нет, не узнаю. – Он многозначительно хихикнул, как бы говоря: в этом нет ничего удивительного. – Я, кажется, немного пьян.

– Ромул, я Джаба… Помнишь – ты еще писал натюрморт?

Ромул посмотрел в сторону, потом быстро повернул голову к Джабе:

– Натюрморт? Тот, что съел мой отец? Помню.

– Вот именно… – Джаба засмеялся. – Ты куда – домой? – Он сделал вид, что хочет только заполучить попутчика.

– Нет! – Ромул пошатнулся, ухватился за дерево, чтобы удержать равновесие. – Пока еще не домой.

– Хороший вечер! – Джаба посмотрел на небо, – Как поживает твой отец?

– Отец! Какой отец?

– Твой. Уважаемый Бенедикт.

– Уважаемый? В первый раз слышу! – сказал со смешком Ромул.

– Ромул, так не следует говорить об отце!

– Об отце Горио…

– При чем тут Горио?.. Идем, Ромул, нам по пути.

– Горио ни при чем? В нем-то и все дело! Все дела. Ин-те-ресные дела… Если заглянуть внутрь…

– Пойдем, уже поздно! – Джаба не вдумывался в смысл пьяной болтовни Ромула, так как в эту самую минуту перед его глазами снова вспыхнул над зданием «Пассажа» зеленый профиль Дуданы; в руках у нее появился желтый флакон, Дудана, казалось, наклонилась к нему, понюхала.

– Не понимаете? И я сначала не понимал… – продолжал Ромул, покачиваясь. – А сейчас я твердо знаю, что в «Отце Горио»… внутри, между страницами… лежат сторублевки, сторублевки, сторублевки… Да, он из Бальзака при вас не цитировал?

Джаба сразу все понял.

– Ну как же, цитировал.

– Во всех двадцати четырех томах, откройте любую страницу… Всюду сторублевки, сторублевки! Впрочем, я вру, я мерзко вру – местами попадаются и пятидесятирублевки… Как же, я вас прекрасно помню. Мы и у Дуданы встречались. – Ромул бросил украдкой взгляд на зеленую рекламу, потом с подчеркнутым безразличием повернулся к «Пассажу» спиной. – Теперь настала очередь Диккенса, – лицо его выразило отвращение, – знаменитого английского писателя Чарльза Диккенса. Теперь уже в Диккенсе будет дело… будут дела… Внутри Чарльза Диккенса, – он вдруг прыснул, отрывисто расхохотался. – Если узнает… убьет!

– Кто? – спросил Джаба с невинным видом.

– Никто… Я просто так. Зато он каждую строчку наизусть… Надо же, считая деньги, иной раз и передохнуть! Нельзя ведь все считать да считать, пока дух из тебя вон! Остановится, проглядит строчку, другую и снова за счет. Если бы люди всегда считали таким манером… Возникла бы великая цивилизация… Величайшая цивилизация…

– Я ничего не понимаю, Ромул!

– И не нужно! Это все бред… Я болтаю вздор… – Он вдруг переменил тон – Посмотрите, в чем я хожу! – Он вывернул полы заношенного пиджака. – Есть у вас сигареты?

Джаба достал из кармана пачку.

– Моего младшего брата…

– Помню его, – улыбнулся Джаба.

– Разве вы его знаете?

– Видел у вас, за обедом.

– Моего младшего брата зовут Рем. Смешно, правда? Ромул и Рем. Как это случилось, я не помню, – знаю только, что мы очутились в волчьем логове и кормимся волчьим молоком…

Джаба положил юноше руку на плечо, притянул его к себе.

– Зато ты потом уйдешь, Ромул, и оснуешь великий город, новый, победоносный город!

– Не смейтесь! Хватит с меня моего смешного имени!

– Я и не думал над тобой смеяться! Я верю в это.

– Правда, верите? Почему же именно город?

– Так говорит история.

– Сейчас не история. Сейчас просто осенняя ночь… – Ромул искоса глянул на «Пассаж»; у Дуданы еще не было в руках желтого флакона. Вот он вспыхнул, Дудана наклонилась, понюхала. Исчезла.

Ромула словно пригнетала к земле тяжесть собственного тела; он казался теперь совсем пьяным – ссутулясь, бессильно свесив руки, он пошатывался, переминался с ноги на ногу и смотрел в землю – точно собирался схватиться с нею врукопашную.

– Люблю, люблю Дудану! О, как я ее люблю, – сказал он неожиданно.

– Кого? – У Джабы кровь похолодела в жилах.

– Дудану…

– Знаю, – холодно сказал Джаба.

– Неправда! Этого никто, никто не знает.

– Знаю, – Джаба обернулся. – Я видел, как ты смотрел на эту рекламу, – в это мгновение как раз погас зеленый профиль Дуданы, – и догадался, что ты ее любишь. – Джаба удивился собственному спокойствию.

– Так вы догадались, батоно Джаба? Правда, догадались? Как я ее люблю, о, как я ее люблю… – Ромул закрыл лицо обеими руками.

– А Дудана знает об этом?

– Вы разве знакомы с Дуданой?

– Ты же сам сказал, что встречал меня у Дуданы.

– Да, да, верно… Батоно Джаба, имею ведь я право любить Дудану? Имею я право или нет?

– Дудана знает?

– Не знает! И недостойна знать! – внезапно рассердился Ромул.

– Почему? Чем она провинилась?

– Недостойна, недостойна!.. – В голосе Ромула прозвучали слезы. – Потому что она очень хорошая, очень, о-чень… – Ромул умолк и прислонился всей тяжестью к витрине комиссионного магазина; Джаба подставил руку, чтобы он не проломил зеркального стекла. – Это по моему эскизу, – он показал пальцем на световую рекламу. – Теперь ее распространят всюду, по всей Грузии!

Джаба посмотрел на «Пассаж». Разговаривая, они незаметно отошли от места, где стояли, и теперь профиль Дуданы был наполовину заслонен домами – виднелись только лоб и волосы.

– Я сразу понял… Ты ведь художник и работаешь в рекламном ателье. Нетрудно было понять. – Джаба чувствовал, как стучит кровь у него в висках.

– Батоно Джаба, правда, нет другой такой девушки, как Дудана?

– Думаю, что нет… Во всяком случае я не встречал.

– В самом деле не встречали? И я тоже не встречал… Батоно Джаба…

– Не говори мне «батоно».

– Батоно Джаба… Уважаемый Джаба… Вы не знаете, какая она чудесная, красивая… Вы не знаете, не знаете, никто не знает!

– Я знаю.

– Не хочу Дуданы, не нужна мне Дудана, она у меня дома под замком!

«Рисунки!» – мелькнуло у Джабы.

– Но если кто-нибудь посмеет влюбиться в нее, если кто нибудь прикоснется к ней… Убью, в землю затопчу! Разве я неправ, батоно Джаба?

Если бы не этот внезапный взрыв, быть может, Джаба ничего и не сказал бы. Но это уж было слишком. Это было унизительно – его словно ударили по лицу, словно и впрямь втоптали в землю.

– Слушай, Ромул…

– Разве я неправ? Разве…

– Я люблю Дудану.

Выражение лица Ромула изменилось не сразу. Он словно все еще спрашивал Джабу: «Разве я неправ? Неправ?», словно отказывался осознать слышанное, но не сумел отмахнуться от признания Джабы, впустил его в сознание; у него как бы вдруг открылись глаза – и рука сама собой сжалась в кулак.

Удар пришелся по адамову яблоку; у Джабы перехватило дыхание, он закашлялся. Воображение, распаленное нестерпимой болью, рисовало одну за другой картины «избиения до смерти» этого «негодного мальчишки»: Ромул с разбитой в кровь физиономией, Ромул со стиснутым пальцами Джабы горлом, полупридушенный, еле хрипящий, – но разум отверг все эти картины. Джаба схватил юношу за лацканы пиджака и притянул его вплотную к себе, так что тот едва мог пошевелиться.

– Убирайся! Отстань! Прочь от меня! – хрипел Ромул и весь извивался, пытаясь выскользнуть из рук Джабы.

Джаба оттолкнул его с силой – Ромул ударился о каменную стену, упал. Поднявшись, он даже не взглянул на Джабу, отвернулся и побрел к площади. Поравнявшись с «Пассажем», он остановился и посмотрел наверх. Но его так шатало, что казалось, он продолжает идти.

Уличцые фонари были уже погашены, здание тонуло в сумраке. Обольстительный профиль Дуданы висел в небе – словно новое созвездие, образованное слетевшимися отовсюду и слившимися в сплошные линии зелеными звездами.

Джаба увидел, как затряслись плечи Ромула. Безотчетное чувство толкнуло его к юноше.

Ромул стоял, прислонившись лбом к стволу дерева, обхватив голову руками, и, всхлипывая, отрывисто бормотал:

– Какой я дурак… какой дурак… Зачем я тебя ударил? Ты любишь Дудану? Ну и что же – зачем я тебя ударил? Она такая хорошая… Дудана… Такая хорошая…

ВСЕ НАСЕЛЕНИЕ ЗЕМНОГО ШАРА

«Дорогой Джаба!

Предупреждаю: то, что я собираюсь тебе написать, либо очень важно, либо глупо до крайности. Я еще сам не знаю, серьезно все это или мне в голову приходит всякий вздор. Здесь никто не может ответить на этот вопрос – только один человек способен разрешить мои сомнения, но его я не стану спрашивать.

Заранее прошу тебя: не сердись и не думай, что я попросту обрадовался случаю сунуть нос не в свое дело.

Ты, наверно, ждал, что мы скоро вернемся. И недоумевал – уехали на несколько дней, чтобы выбрать место для съемок, и так задержались! А потом, когда за нами поехала и Дудана, должно быть, совсем сбился с толку, заподозрил, уж не морочат ли тебя друзья, и терялся в догадках: зачем нам мог понадобиться этот обман?

Но дело в том, что мы с Гурамом и не думали тебя обманывать. Когда мы приехали сюда (потом, при встрече, я опишу тебе здешние места), нежданно-негаданно настала такая теплая, солнечная погода, что Гурам решил вызвать из Тбилиси съемочную группу и приступить к работе. Ты понимаешь – если и дальше будут стоять такие погожие дни, мы можем покончить с натурными съемками уже в этом году и останется только отснять в Тбилиси павильоны. В противном случае пришлось бы отложить натуру до будущего лета.