Текст книги "Красные облака. Шапка, закинутая в небо"

Автор книги: Эдишер Кипиани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 30 страниц)

– Спасибо, садитесь вы сами! – Джаба безотчетным движением взял у Бенедикта из рук альбом. Из-под запыленного переплета виднелись уголки листов; стараясь не запачкать пиджак, Джаба осторожно приподнял пальцем толстый переплет – и вздрогнул. Он увидел самого себя – словно не на альбомный лист смотрел, а в родник. Потом, сообразив, в чем дело, вынул из альбома круглое необрамленное зеркальце и положил его на полку.

– Сейчас он получил заказ на неоновую рекламу для парфюмерного магазина. Хочет купить мотоцикл – только мне ничего не говорит. Правда, Ромул? Хе-хе… Я тебе покажу мотоцикл!

Золотокудрый робот безмолвствовал. Лишь когда он наклонялся в сторону, чтобы смешать краски на палитре, раздавался легкий скрип половицы под его ногой.

Джаба перелистывал альбом – страницы в нем были чисты. Лишь поближе к концу попался ему первый рисунок, – видимо, он держал альбом перевернутым. На рисунке была изображена по пояс молодая женщина или девушка, снимающая – а может быть, надевающая – рубашку; обе руки ее были подняты, скрывая лицо. На другом листе были нарисованы стройные женские ноги – одна нога выпрямлена, другая согнута и чуть отведена вбок.

«Наверно, эскиз для рекламы чулок», – подумал Джаба.

Следующий рисунок сразу приковал к себе его внимание то ли гармоничной композицией, то ли законченностью исполнения, то ли еще чем-то неуловимым. Это была опять девушка – на этот раз спящая. Тело ее было закрыто тонкой простыней, какую набрасывают обычно на себя на юге в душные, жаркие ночи. Из-под простыни высовывалась по щиколотку голая нога, и благодаря этому вся простыня казалась, как бы прозрачной, невидимой. Девушка лежала на боку; от крутого, несколько подчеркнутого изгиба бедра растекались, как от водораздельного хребта, два потока линий. К лицу женщины, к разметавшимся по подушке волосам бежали нежные, мягкие, притушенные контуры, а к голой ступне стремились в вихревом движении чувственные, взволнованные, резкие кривые.

«Так нарисовать без натуры невозможно», – мелькнуло в голове у Джабы. Он посмотрел на юношу и сказал:

– Замечательно! – Ромул быстро обернулся, увидел раскрытый альбом и окаменел. – Это в самом деле превосходно! Батоно Бенедикт, Ромул непременно должен поступить в Академию художеств.

– Ты думаешь? – донеслось откуда-то снизу; Джаба посмотрел туда: Бенедикт, присев на корточки, пытался вытащить застрявшую между половицами красную резинку.

Вдруг альбом выхватили у Джабы из рук – так грубо, что он даже пошатнулся. Около него стоял Ромул; белые как мел щеки юноши медленно заливались багрянцем, глаза блуждали, тонкие ноздри раздувались. Он учащенно дышал. Сознание Джабы тотчас же забило тревогу, требуя немедленного выяснения причины этого внезапного взрыва.

– В чем дело – я что-нибудь испортил? – криво улыбнулся Джаба.

«Стыдится? Того, что рисует обнаженное тело? Но ведь он художник…»

У Ромула дрожали руки, казалось, он сейчас выронит альбом. Он взглянул в лицо Джабе и опустил голову.

«Прощения просит!»

– Ну-ка, покажи, что ты там нашел замечательного? – с трудом распрямился Бенедикт и тут же зажмурил глаза. – Черт побери, голова закружилась. – Он потер лоб ладонью, потом повертел пальцем перед носом. – Сумеешь эти круги изобразить, художник, а? – И он раскрыл глаза, улыбаясь своей шутке.

– Я сказал, что ваш Ромул прекрасно рисует, превосходно. Он должен непременно поступить в академию, из него выйдет настоящий художник.

«Или там еще что-нибудь нарисовано, чего он не хочет показывать?»

– Он и сейчас настоящий художник. Не был бы настоящим, так и денег ему не стали бы платить.

Ромул что-то искал на столе, на полу, на полках. Он закрывал и раскрывал альбом несколько раз в сильном волнении. Наконец он заметил круглое зеркало на полке, схватил его, вложил в альбом. Потом поднялся на цыпочки – над головой у него показался черный четырехугольник и на нем четыре длинных, бледных, словно написанных белилами пальца, – заложил альбом на самую верхнюю полку – белый рисунок пальцев стерся с четырехугольника, белила пролились вниз.

«А может, отец не должен видеть, кого он нарисовал?»

Юноша вернулся к мольберту, взялся за кисть.

– Почему Марго нас не зовет? Верно, готовит что-то особенно вкусное в честь гостя, – сказал Бенедикт. – Я голоден как волк.

Он вдруг потянулся к серебряному блюду на столе, выхватил из горки фруктов покрытую блестящими водяными капельками грушу и, вонзив в нее зубы, откусил едва ли не половину. Струйка густого сока потекла у него по подбородку. Джаба похолодел, чуть было не закричал: «Что вы делаете!» Рука Ромула застыла в воздухе; он обернулся, вырвал из пучка кистей самую большую, намешал красок на палитре и широкой красноватой полосой замазал янтарно-желтую грушу на холсте. Бенедикт усердно работал челюстями.

Настоящая и нарисованная груши исчезли одновременно. Бенедикт выдернул из завитков яблочной кожуры фруктовый нож, подцепил им вторую грушу, разрезал ее и протянул половину Джабе.

– Он же не сможет их написать!. – вскричал Джаба, указывая обеими руками на картину.

Взгляд у Бенедикта на мгновение остановился.

– Фу, черт… Извини меня, Ромул, сынок! Подумай-ка, а? Совсем забыл!.. Убью Марго! Морит голодом столько времени! – Он сложил вместе две половинки плода и поставил его обратно на поднос; груша повалилась набок и вновь распалась надвое. – По-моему, так она получится еще лучше, а, Ромул? Посмотришь – слюнки потекут… Что ты делаешь, дурень?!

Ромул лихорадочно водил по холсту – не водил, а бил ею, мазал, пачкал холст, – живой натюрморт умирал на глазах… Вот он исчез, сгинул – остались на холсте, как после мощного взрыва, лишь цветные лохмотья, клочья краски.

– Слушай, Ромул, ведь я же сказал, что ошибся, прощенья прошу, – никак не мог прийти в себя Бенедикт.

Ромул отшвырнул кисть в сторону, встал на цыпочки, снял с полки черный альбом и пошел к двери.

– Дурень, да я тебе десять тонн груш куплю вот сейчас, сию же минуту… Что случилось особенного?

– Пойду вымою руки.

Наконец-то услышал Джаба голос Ромула! Он подумал что, вероятно, и эта короткая фраза брошена в знак извинения перед гостем. Иначе юноша ни за что не нарушил бы, видимо, клятвенно обещанного кому-то молчания.

– Поди, дружок, поди, вымой, – сказал Бенедикт вслед выходящему сыну. – Ну, слыхано ли так разъяряться? Ничего не поделаешь, мальчишек в таком возрасте трудно обуздывать. Каждый день ругаемся. Не знаю, как быть… Может, женить пора? Я-то сам женился в двадцать девять лет… И жена на пять лет меня старше. А до тех пор я ни о чем таком и не думал, глаз на девчонок не поднимал, делом был занят… «Не нужно, говорит, мне заработанных мной денег, и от тебя ни копейки не хочу». – «А чего же ты хочешь?» – спрашиваю. «Хочу, говорит, быть свободным». – «Без денег, – отвечаю, – будешь рабом» – «Раб, говорит, я сейчас». Но почему он раб, не мог мне объяснить, не знает он, что это значит….. Не поймешь его никак! Сначала и слышать не хотел, когда я предложил устроить его в рекламное ателье, долго упрямился, потом в один прекрасный день вдруг согласился и с тех пор работает днем и ночью, как каторжный. Часть денег я откладываю для него – видно, хочет что-то купить. Думает, я так и дам ему, без всяких вопросов!.. Теперь я за младшего мальчика все тревожусь – как бы не вырос такой же неслух… Твердят: способности, талант, а на что мне его талант, если человека из него не получится? Думаешь, я не видел, как он вырва т у тебя из рук альбом? Я только притворился, будто ничего не вижу и не слышу… Наверно, и ты был такой сумасшедший в восемнадцать лет? – улыбнулся Бенедикт.

– Я и сейчас такой.

– Ну, тогда помоги тебе бог! – Бенедикт умолк, потом вдруг схватил серебряное блюдо и протянул его Джабе: —Давай, угощайся, фрукты не для того существуют, чтобы с них картины рисовать!

Марго попросила у гостя и мужа «еще полминуты терпения». Бенедикт повел Джабу в свой кабинет. Вытащив из кармана английский ключ, он отпер дверь и пригласил гостя войти. Прелый запах отсыревшей штукатурки бросился Джабе в нос. Бенедикт растворил окно. Джаба стоял у письменного стола и разглядывал книги на полках книжного шкафа.

Бенедикт усмехнулся в душе: ведь из ящика этого самого письменного стола достал он давеча тетрадку, чтобы одним росчерком пера решить участь этого молодого человека! Мог ли тогда подумать Бенедикт, что пострадавший явится к нему сам, собственной персоной, чтобы попытаться изменить пути судьбы!

«Посмотрим, – думал Бенедикт – Увидим».

Джаба тоже в свою очередь усмехался в душе: на колках шкафа он заметил тома собрания сочинений Бальзака. «Так вот откуда он черпает свои цитаты!» Рядом с книжным шкафом, на стене, висела надпись – кусок белого картона с черными буквами: «Книги не просите, лучше жизнь возьмите!» Должно быть, писал Ромул под диктовку отца.

– Диккенс здесь уже не поместится, батоно Бенедикт, – Джаба попробовал открыть шкаф, но дверца была заперта.

– Новый шкаф куплю или… Хе-хе, ну-ка посмотри в эту штуку! – Бенедикт держал в руках бинокль. – Только с обратной. стороны. – И сам поднес бинокль к глазам Джабы.

Шкаф убежал куда-то вдаль вместе со стеной, пол стал покатым, глаз Джабы едва доставал до противоположного конца кабинета.

– Удивительно, правда? А? Поместится здесь хоть сто шкафов или нет? – Бенедикт отобрал у гостя бинокль и сам посмотрел в него. – Это у меня еще из деревни. Когда я впервые приехал в Тбилиси, мне еле удалось достать комнатку в восемь квадратных метров. Я был в ней, как рука в перчатке. Жены тогда у меня еще не было. Возьму, бывало, этот вот бинокль, посмотрю с обратной стороны – и на душе станет легче, дух переведу… И мечтаю, все мечтаю.

– Что ж, сбылись ваши мечты, вон какая у вас большая квартира!

– Да нет, до того, что видно было в бинокль, ей еще далеко. – Бенедикт принял серьезное выражение лица, и Джаба почувствовал, что сейчас он скажет что-то особенно нелепое. – Как вы думаете – по-моему, нет на свете другого такого удивительного изобретения, как бинокль. Куда там телефон или, скажем, фуникулер! Посмотришь в стеклышки – и крохотная комнатка превратится в целый дворец. Или, если угодно, самолет пролетит у тебя над самой макушкой. А то еще вон та женщина, в окне напротив, вдруг окажется носом к носу с тобой. Поразительное изобретение…

В дверь постучали.

Это был Ромул – он передал от хозяйки приглашение к столу.

– Пожалуйте, пожалуйте, заморила я вас голодом, но зато вот… – встретила их в дверях столовой Марго.

За столом уже сидел маленький, хорошенький мальчик, весь потный и запыленный, – видимо, он только что прибежал со двора, набегавшись всласть, и сейчас с аппетитом уплетал горячий хачапури, обжигая себе пальцы и губы.

– Это мой младший сын, Рем, – сказал Бенедикт. – Ну-ка. Рем, подай дяде руку.

– Какой же славный мальчик, умница! – сказал Джаба и погладил ребенка по голове.

Мальчик не обратил на него никакого внимания.

– А я новую загадку знаю, – сообщил Рем отцу.

– Ну-ка, что за такая загадка? Задавай, а потом мою отгадаешь, – вступил с ним в разговор Джаба.

– Что такое – камень как камень… – Рем проглотил кусок, поднес ко рту целый кусок хачапури, но удержался, не откусил и докончил загадку:

Что такое – камень как камень,

А ходит, шевелит ногами.

Не корова, а травку жует,

Не курица, а яйца кладет.

Что это такое? – И тотчас же набросился на хачапури.

– Почем я знаю? – улыбнулся Бенедикт. – Сейчас нам недосуг загадки отгадывать. Если не курица, так, наверно, гусь или утка.

– Нет, нет! – обрадовался Рем. – Ты не говори, если отгадаешь, – предупредил он старшего брата.

– Может быть, черепаха? – подмигнул ему Джаба.

– Да, черепаха… – Мальчик был явно огорчен, что загадку разгадали, и взгляд у него погас. – Хоть бы черепахи вовсе не было на свете, – внезапно сказал он.

– Почему?

– Кому я ни загадал загадку, все сразу сказали – черепаха.

– Садитесь, садитесь, батоно, вот здесь вам будет удобно, – пододвинула Джабе стул хозяйка; потом повернулась к Бенедикту: – Отчего так долго нет Дуданы?

Джаба явственно почувствовал, чуть ли не увидел, как он изменился в лице.

– А ты ее ждала к обеду? – спросил Бенедикт.

– Да, она хотела выкупаться, так заодно уж и пообедала бы у нас.

– Ромул, – обратился к сыну Бенедикт, – знаешь, тебе и сегодня придется ночевать у Дуданы, а то она боится…

Джаба заметил, как вздрогнул юноша, как вспыхнули у него щеки, и вновь сознание его забило тревогу.

– Дудана сказала, чтобы я не приходил. У нее будут ночевать подруги.

– Она так сказала? А ты все же пойди к ней, вдруг подруги не явятся – что тогда? Пойди, пойди на всякий случай… Ну-ка, положите себе для начала вот этого, батоно Джаба, кладите, кладите смелей…

Только из-за Дуданы – ни из-за кого и ни из-за чего больше! – пришел Джаба сюда, домой, и на службу к Бенедикту. Только ради Дуданы!

Сила земного притяжения, казалось, вдруг исчезла, крылья, обломанные входной дверью этого дома, выросли снова.

«Я должен уйти. Сейчас я встану и уйду. Они ошалеют, сойдут с ума, но я должен уйти!»

Он украдкой посмотрел в сторону двери, и глаза его встретились с искрящимися глазами Ромула.

АВТОБУС С КОСИЧКАМИ

Вначале был хаос, вихревое кружение мрака. Потом появились белые точки. Мрак постепенно испещрялся ими, точек становилось все больше. Ночь теряла силу, мир как бы наполнялся светящейся пылью.

И вдруг стало светло.

Старик понял, что это – он сам. Это ему чудились и вихревой мрак, и белые точки. Он догадался, что еще жив и что если бы мог открыть глаза, то увидел бы настоящую темноту или настоящий свет. Но открыть глаза он не мог. Он не чувствовал своих рук, не знал, где они… Белые точки были его спасением: это они неизменно помогали ему.

Наверно, скоро коснутся Самсона женские руки, и все, все всплывет в его памяти.

Он вспомнил! Фати умерла! Самый близкий, любимый человек, его жена, его подруга. Две недели тому назад ее похоронили, а что было потом, он не помнит… Вернулись домой, товарищи подняли чарку за упокой… Может, с тех пор прошло уже два года?

Что, если и Самсон умер?

Быть может, это и есть смерть? Не видишь самого себя, не ощущаешь собственного тела, только вспоминаешь стародавние истории, прожитую жизнь… Но не можешь мыслить, связать одно с другим… Быть может, смерть такова? Что ж, хорошо, если так, если можешь хоть вспоминать. Может, после смерти Самсона прошла уже тысяча лет? Но тогда оставался бы один лишь скелет, а скелет ничего не мог бы вспомнить. Чего только не говорили люди: одни – будто бы душа человеческая после смерти пойдет либо в рай, либо в ад, другие – что после смерти настанет блаженная потусторонняя жизнь… А иные доказывали, что там ничего нет. только вечное безмолвие и небытие. Оказывается, и те, и другие были неправы: не оказалось после смерти ни того, ни другого, ни блаженной потусторонней жизни, ни вечного небытия. Просто вспоминаешь всю прожитую жизнь – обрывками, вперемешку, но вспоминаешь. Этого живым не понять… Только детей жалко, вот почему, оказывается, особенно большое несчастье – смерть маленького ребенка… Оттого, что маленький ребенок мало что может вспомнить после смерти, почти что ничего… Разве что куклу, или мячик, или конфету… Вот оно, оказывается, почему так жалко, когда умирают маленькие дети? Смерть ребенка – это и есть настоящая смерть. А как Митуша? Двадцать лет прожил единственный сын Самсона, не очень-то много у него накопилось воспоминаний… И погиб он так давно, что теперь уже небось вспоминает в который раз одни и те же вещи! Быстро истощился, верно, у него запас воспоминаний, короткую жизнь прожил бедный мальчик. Охотно подарил бы ему свои воспоминания Самсон, отнял бы у себя и отдал бы сыну, чтобы тот подольше жил после смерти. Жаль, что это невозможно… Интересно, вспоминает ли Митуша, как он лишился жизни, кто застрелил его, где это было?.. Незадолго до его гибели Самсон получил от полковника поздравление по поводу награждения Митуши орденом. Митуша вел самоходное орудие, на него напали фашисты, а он, схватив орудийный снаряд, вышиб им дух из двух немцев. Обо всем этом подробно рассказал в своем письме полковник. А сам Митуша написал позднее отцу, что уничтожил двух врагов снарядом, даже не выстрелив им…

Почему Самсон не вспоминает своей собственной смерти? Как он скончался и какая болезнь доконала его? Да нет, наверно, он еще не умер! Не будь он жив, как он мог бы чувствовать прикосновение заботливой женской руки, уколы, еду во рту?.. Но так, должно быть, думают все покойники, хватаются за соломинку, всячески стараются уверить себя, что они еще живы. Не будь Самсон мертвецом, перед ним вставало бы не только давнее прошлое-он знал бы, где находится, разговаривал бы, вставал бы, испытывал бы боль, мог бы радоваться. Но ничего похожего нет – ему мерещатся только стародавние картины без всякой связи друг с другом. Ни один голос не вызывает в памяти другого, ответного голоса, ни одно воспоминание не имеет продолжения. Сознание – словно изодранная в клочья книга.

Сжатый, стиснутый, как резиновый мяч, необъятный мрак бьется, пульсирует у него в мозгу, распирает изнутри череп. Есть только одна светлая щелка в этой сплошной черноте, и через эту щель всплывают картины былого, врываются забытые голоса:

… – Самсон, вот ты меня ни во что не ставишь…

Ах, это Иваника, верзила Иваника, сцепщик!

Как это было? Когда Иваника в первый раз приехал в Чиатуру? Самсон тогда работал стрелочником. Обрадовались встрече давно не видавшиеся соседи.

Посидели за чаркой, кутнули.

И захмелели.

Самсону надо было идти на дежурство. Он встал, пошатываясь, из-за стола, отыскал свой фонарь, взял петарды, цветные флажки.

– Это что у тебя за знамена? – спрашивает Иваника.

Совсем тогда еще был молодой Иваника.

– Этим я, дру… дружок, – сказал порядком уже хмельной Самсон, – ежели что слу… случится, могу поезд остановить.

Как тогда смеялся Иваника!

– Что ты за богатырь такой, чтоб поезда останавливать? Да и слыхано ли, тряпками поезд задержать?

– А н… не веришь, так по… побьемся об заклад!

И поспорили.

Шел скорый поезд, которому полагалась стоянка только на больших станциях.

Самсон поднял красный флажок, и – чш-ш-ш, пс-с-с – поезд резко затормозил с разгону, замедлил ход, стал.

– Го…говорил я тебе! – сказал торжественно Самсон и хлопнул Иванику по спине. – Ну что – проспорил?

С поезда соскочили начальник железнодорожного участка Орловский, машинист, ревизор, соскочили перепуганные пассажиры^ подбежали к двум приятелям:

– В чем дело? Что случилось?

– Ни… ничего… Не пуг…гайтесь… – икая, отвечал Самсон. – Вот Иваника по…поспорил со мной, что я не с…смогу оста…ановить поезд… А я и ос…становил… Он ду…думает, железная дорога – это иг…грушки…

Самсона сняли с должности, перевели на расчистку дороги.

Расширяется, увеличивается понемногу светлая щель во мраке, сквозь нее видно двор Новоафонского монастыря… И завязанная узлом женская перчатка ударяется в спину Самсона.

… – Чтоб попу Тадеозу, собаке, гореть в аду! – слышится Самсону голос отца.

В ту пору Самсон был подростком. Во всей деревне имелся один-единственный аппарат для опрыскивания виноградных кустов. И пользовались им по очереди – то в одном конце деревни, то в другом. А поп Тадеоз брызгал слюной, проклиная крестьян, призывая на их головы гнев господень, суля им вечные муки на том свете: «Слыханное ли, дескать, дело – ядом травить виноград? Да как я отравленное вино потом святить буду?»

Но крестьяне не слушали его, знай себе лечили виноградники купоросом, чтобы их не съели вредители, не источила гниль, чтобы снять урожай и продать кувшин-другой вина. Как-то вечером отец Самсона вернулся домой, улыбаясь, и весь вечер качал головой да смеялся про себя.

– Что с гобой? Смеешься, как дурачок! – спросила удивленно мать.

– Да вот, шел по дороге мимо усадьбы Тадеоза и слышу шорох в винограднике. Думаю, уж не скотина ли к попу в лозы забралась, зайду, посмотрю. Зашел и застиг самого Тадеоза на месте преступления. Знаешь, что он делал? Ходил, вскинув на спину аппарат, между лоз и качал ручку вверх-вниз, брызгал купоросом на кусты, да так усердно, что борода у него стала голубой от раствора. «Что это вы делаете, батюшка?» – спрашиваю…

Этой истории Самсон еще ни разу не вспоминал.

И вот что удивительно: в последнее время, как только он погрузится в воспоминания, как только из-под темного жернова посыплются белые точки и станет светло. – доносятся до него незнакомые голоса, где-то рядом заливаются веселым смехом, разговаривают то громко, то шепотом; а порой слышится только один голос, звонкий, как колокольчик, девичий или юношеский, И Самсон не может разобрать, из прошлого доносятся эти голоса или звучат сейчас.

Он уже привык к этим молодым голосам и смеху, привык и даже ждет их с нетерпением… Весь напрягается от ожидания, так что даже дыхание у него становится прерывистым, и ему приятно это мучение.

Гуду ли! Где ты был, Гудули?

Гудули Маргания, старый товарищ и друг Самсона, его ровесник, работал в газетном киоске на тбилисском вокзале. Бывало, Митуша спрашивал его:

– Вы в самом деле разносили газеты, дядя Гудули?

– Как же, разносил. И на улицах ими торговал.

Помнишь, Гудули?

Гудули улыбается, кивает.

И тут же раздаются рядом те молодые голоса, звонкий, как колокольчик, смех… А потом все смешивается, сливается в общий, неясный шум..

– Извините, – говорит Гудули. – Я товарищ Самсона, пришел его проведать.

– Нет, дочка, он безнадежен… Если бы ему суждено было выздороветь, он давно пошел бы на поправку! – Старик медленно спускается по лестнице, крепко вцепившись в перила, скользя по ним сжатой ладонью.

– А врач не теряет надежды… Он приходил вчера, – говорит Дудана. – Бывали, оказывается, случаи, когда эта болезнь продолжалась целые годы.

– Чем такая болезнь лучше смерти? – Старик опечален. – Сперва гибель сына подкосила беднягу – кое-как оправился, вернулся было к жизни, а теперь схоронил жену, и это окончательно его сразило. Если он на этот раз встанет с постели, это уж будет настоящее чудо…

Они вышли на улицу.

– Ну, будьте здоровы, молодые люди, – старик пожал руку Дудане и Джабе. – Если чудо все-таки совершится и бедняга очнется, сообщите мне, очень прошу вас. немедленно сообщите, не поленитесь. Найдете меня на вокзале, спросите Гудули Маргания, всякий покажет. – Старик, не дожидаясь ответа, повернулся, заложил одну руку за спину и, раскачивая другой в такт необычайно быстрым для его возраста шагам, пошел по улице, потом вдруг остановился, обернулся: – А вы кто, его соседи?

– Да… Нет… Мы… – смешалась Дудана.

– Так не поленитесь, сделайте доброе дело, – повторил старик и продолжал свой путь.

Оставшись с Джабой вдвоем, Дудана почувствовала вдруг смущение и озабоченно огляделась по сторонам – не попасться бы на глаза кому-нибудь из знакомых! Она волновалась, не зная, что теперь будет, куда Джаба предложит пойти, что они станут делать, о чем разговаривать. Она боялась, как бы Джаба не сказал чего-нибудь… не сказал сразу, вдруг, сейчас.

– Джаба, ты слышал, как скрипнула кровать? – Лицо у Дуданы было встревоженное.

– Чья кровать – больного?

– Когда этот старик вошел в комнату, – Дудана показала на Гудули Маргания, успевшего уже отойти на порядочное расстояние, – когда он вошел и спросил Самсона, мне показалось, что кровать скрипнула. А тебе? Тебе не показалось?

– Нет, – сказал Джаба. – Не показалось. Она действительно скрипнула.

– Ох, Джаба, не надо!.. – вскричала Дудана.

– Что тут такого? Человек жив – нет-нет да пошевелится, как же иначе?

– Он до сих пор не шевелился… Ни разу… Я боюсь, я сегодня не останусь тут ночевать – вдруг он встанет и спросит меня: «Кто ты? Откуда ты взялась?» Ох, вот теперь я в самом деле испугалась.

– Ну, разумеется, спросит! И выгонит тебя, а следом за тобой и Ромула.

– Ромула? Ты знаком с Ромулом? Каким образом? И откуда ты знаешь, что… что Ромул..

– Вчера я был у твоего дяди, Бенедикта.

– Зачем?

– Я заходил к нему на работу, по редакционному делу. Потом он пригласил меня в гости. Я думал, что встречу тебя там… Он сказал Ромулу – сегодня ты должен ночевать у Дуданы.

– Бенедикт не дядя мой, Джаба. Мой отец и он сыновья разных родителей.

– Тем более!

– Что – тем более?

– Ничего…

– Мне так жалко Ромула, – продолжала Дудана. – Он еще совсем мальчик, а дядя Бено уж заставляет его работать.

– Да, он еще совсем мальчик, но рисует уже очень хорошо, в особенности… Очень, очень хорошо рисует.

– У дяди Бено денег куры не клюют, и все же он заставляет Ромула работать. Ромул такой способный и не учится. Ничего из него не выйдет.

– Откуда ты знаешь, что у твоего дяди много денег?

– Знаю, они мне такое дорогое платье купили…

– А я два раза слышал, как скрипнула кровать, – вдруг переменил тему Джаба.

– Хочешь меня напугать? – вздрогнула Дудана. – Напугать хочешь, да?

– Помнишь, когда ты смотрела фотоочерк о маскараде в том журнале… И вдруг узнала себя на одном из снимков и от радости захлопала в ладоши…

– Ну? – Глаза у Дуданы расширились.

– Вот тогда и скрипнула кровать в первый раз.

– Я сегодня не буду здесь ночевать, вернусь в общежитие или… Как знать, может, когда у меня собирались подруги и мы так громко разговаривали и смеялись, он тоже шевелился и скрипел кроватью, или когда мы крутили пластинки и танцевали…

– Ромул тоже трусишка, как ты?

– Наверно. Он целыми ночами не спит. Я проснусь утром, а он уже на ногах. Непременно вернусь в общежитие.

– Не возвращайся!

– Почему?

– Мне кажется, что самое лучшее лекарство для твоего старика – это шум.

– О таком лекарстве я еще никогда не слыхала, – засмеялась Дудана.

– Это самое старое и самое целебное средство. Сейчас, например, мне и самому требуется это лекарство.

– Шум?

«Твой голос!»

– Шум, беготня, движение. А то я закис – все сижу неподвижно за столом в редакции…

– А ты умеешь бегать? Перегонишь меня? – с лукавым блеском в глазах спросила Дудана.

– Тебе я дам двадцать метров форы и догоню на одной ноге.

– Ты так думаешь? Посмотрим. Я пробегаю сто метров в пятнадцать секунд.

– Пробегала, наверно, когда тебе было пятнадцать лет. Теперь тебе понадобится двадцать две секунды.

– Ничего подобного! Мне двадцать один год.

– А мне – двадцать четыре, Джаба Алавидзе, журналист, очень приятно познакомиться.

– И мне тоже!

– Как поживает ваше высокостуденчество?

– Так же, как ваше высочество… То есть как ваше журналистичество!

– Ух, как здорово звучит! Я посоветовал бы вам устроиться на работу в редакцию, стилистом.

– В редакции работает один мой знакомый молодой человек, который закис от неподвижного сидения за столом.

– Этот молодой человек жаждет видеться каждый день с одной девушкой, хотя знает, что не имеет на это права, и очень интересуется, будет ли иметь его когда-нибудь.

– Джаба, Джаба! – вскричала Дудана. – Ну-ка, покажи мне на фасаде оперы дату, когда она выстроена? А то я все смотрю с балкона, ищу… – Дудана повернулась лицом к театру.

Джаба посмотрел на позолоченный солнцем фасад… Положить руку на плечо Дуданы он не осмелился.

– Видишь три больших круга? – Он показал рукой. – В углах над крайними кругами, повыше, маленькие кружки…

– Не вижу.

– Их нелегко различить среди орнамента. Приглядись получше.

– Не вижу, Джаба.

– Большие круги видишь?

– Да.

– А внешние круги?

– Вижу.

– Над ними, по диагонали, – маленькие кружки, в левом вырезано «18», в правом – «87», то есть 1887 год.

– Наверно, у меня глаза не годятся, не вижу. – И, словно для того, чтобы тут же опровергнуть свое утверждение, подняла на Джабу взгляд, который перевернул ему душу.

– Тогда я сделаю снимок и потом покажу тебе дату на фотографии, – Джаба вытащил из кармана пиджака фотоаппарат.

– Да, кстати, третьего дня какой-то парень поднялся на крышу нашего дома и снимал оттуда здание оперы. Сказал, что он из Москвы, из журнала…

«Виталий!»

– Потом он попросил разрешения пройти на наш балкон и снимал еще оттуда.

«Потом он снял тебя».

– Потом он снял меня. Записал адрес и обещал непременно прислать снимок. Такой славный…

– А ты ему тоже понравилась?

– Не знаю, – застыдилась Дудана.

– Этот парень – мой друг.

– Как ты можешь знать?..

– А что тут знать – он мой друг, и все.

– Да нет, почем ты знаешь, кто…

– Накануне вечером он как раз хотел снять театр с крыши вашего дома, но отложил на следующий день. Он гость нашей редакции.

– Правда, Джаба? Тогда скажи ему, пожалуйста, чтобы он не забыл прислать мне фото…

– Непременно, – Джаба поиграл фотоаппаратом. – Ну, так я уж не буду тогда тебя снимать. Я собирался сегодня тебя фотографировать, но с Виталием состязаться не берусь…

– Что ты, что ты, непременно, очень тебя прошу! Ты уж наверняка отдашь мне снимки. Будешь меня снимать, Джаба, да? Будешь?

– Куда мы пойдем? – Джабе была приятна настойчивость Дуданы.

– Куда?.. Знаешь что – пойдем в Ботанический сад или… – Дудана была одета в зеленое, тесно облегающее фигуру платье, она была похожа на высокий, живой стебель, – и на этом стебле, казалось, только что распустились два синих глаза. – Или на Мтацминду – хорошо, Джаба? – Синие цветы на мгновение исчезли и потом расцвели еще пышней. – Но, может быть, ты не хочешь? Или у тебя нет времени?

– Идем! – сказал Джаба.

Они пошли по людному проспекту. Удивительно мягкий, солнечный день выдался в это воскресенье, – наверно, один из последних теплых дней осени. Тротуар был густо усеян желтыми листьями платанов, и тбилисцы с удовольствием шагали по щиколотку в этом сухом потоке, зачарованные шуршащим звуком собственных шагов, живо напоминающим о позабытых сельских тропинках. Если бы на минуту остановился и замер весь городской транспорт, если бы выключить все серебристые рупоры-репродукторы на столбах, то тихий, нежный лесной шорох повеял бы по проспекту.

Джаба потрогал у себя в кармане единственную десятирублевку. Впереди была остановка такси – он боялся, что там окажется свободная машина и Дудана захочет проехаться. Десятки было недостаточно, чтобы подняться на Мтацминдское плато. Можно было бы доехать на такси до нижней станции фуникулера, но как быть, если потом Дудане захочется газированной воды или мороженого?

– Иди сюда, я кое-что тебе покажу, – сказал Джаба, подхватив Дудану под локоть, и увлек ее по направлению к старинному подъезду с чугунными узорчатыми решетками.

– Куда ты меня ведешь?

– Сейчас узнаешь.

Они остановились на пороге. Узор мраморного мозаичного пола в парадном был составлен из восьмиугольных звезд. В плиту у самого порога были вделаны желтые, медные, стертые до блеска буквы: «Andreoletti» – так звали итальянца, некогда владевшего фабрикой изразцов.