Текст книги "Книга Дэниела (ЛП)"

Автор книги: Э. Доктороу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Дэниел открыл глаза. Адвокат сел на место. По-моему, он просто хотел показать Линде, что умеет вести себя достойно. Дэниел говорит: – Я имею в виду, что в жизни каждого из нас обоих есть событие, за которое ни один из нас не несёт ответственности. Ты согласна с этим? Это достаточно справедливое описание?

Она уставилась на него. Затем почти безотчетно её голова опустилась, словно бы в подтверждая, что она хочет, чтобы он понял, насколько узко и мелко то пространство, в котором они могут быть вместе. Но даже это ей пришлось уточнить: – Но ведь это ты поднимаешь этот вопрос. Это ты пришел, чтобы поворошить старое.

– Я надеюсь, твой отец поможет мне уладить некоторые вопросы.

– Какие вопросы? Есть ещё вопросы? Насколько я знаю, все вопросы давным-давно улажены.

– Ты и вправду хочешь, чтобы я говорил с тобой в присутствии этого типа?

– Мы с Дейлом собираемся пожениться. – Их сплетенные руки лежат между ними на диване. Они смотрят на меня, связанные в одинаковых позах: ступни на полу перед ними, колени сжаты вместе, дантистка и её жених, парочка интеллигентов. Мое сердце сжимается от этого их пустого отстраненного взгляда и наполняется яростью от осознания, что в любом своем замысле, я все равно нуждаюсь в них, завишу от них, проделав три тысячи миль, чтобы увидеть их.

И все же в некоторых вещах я почти уверен. Маловероятно, что Линда Миндиш и её родители готовы вернуться к своей прежней идентичности. Я подозревал, что теми крутыми друзьями, о которых она обмолвилась по телефону, являлся лишь этот её жених-адвокат, который и был могущественной крышей её семьи. А значит, она понимает, что я по-прежнему представляю для них угрозу и потенциально мог стать источником публичного разоблачения их былых грехов, к которому никто из них пока не готов. С другой стороны, я уверен, что хотя ей и есть чего бояться, но по крайней мере этот её жених-адвокат считает, что его юридическая подкованность и наличие его здешней адвокатской практики, дают им веские козыри. Я же, по его мнению, лишь временная проблема и он постарается убедить Линду, что легко справится со мной.

Однако после моего телефонного звонка ей, видимо, пришло в голову (сейчас гораздо более разумную, чем моя), что примененный мною подход по сути был дипломатическим. И что (хоть она, конечно, должна была бы предвидеть от меня даже такую глупость) мое насилие в её адрес было маловероятным. И что, возможно, стоило потерпеть несколько напряжённых мгновений, чтобы узнать то, о чем я хочу поторговаться. И что, наверное, у неё возникло предчувствие, что как бы то ни было она сможет меня одолеть и избавиться от последнего возможного свидетеля. Она говорила себе: «Да, у них остались дети и когда-нибудь нам придётся разбираться с ними. Но ведь я умею решать проблемы, а потому мои родители не страдают от зим. А у них нет здесь крутых друзей, впрочем как и у всех остальных здесь, поскольку все они приезжие. Наши соседи кивают нам по утрам. Раз в неделю японский садовник подстригает наш небольшой дворик. У меня же есть практика и у меня есть Дейл. Сейчас в семье Миндишей денег больше, чем отец мог даже помечтать за всю свою жизнь. Почему я должна думать, что этот бородатый лох станет для меня большим испытанием, чем вся моя жизнь с тех пор, как арестовали моего отца?

– Хотелось бы узнать, как вы с матерью обеспечивали себя после того, как твой отец попал в тюрьму.

– Что?

– Линда, это не его ума дело.

– Тебе ведь было всего четырнадцать или пятнадцать. А твоя мама была не из тех женщин, которые могут просто пойти и найти работу. Сбережений вряд ли хватит на шесть-семь лет. А когда ты переехала сюда с отцом, он ведь так и не возобновил свою практику, верно? Я имею в виду, что он больше не практиковал после своего выхода из тюрьмы, как я понял. Ну а ты, несмотря на это, сумела таки закончить колледж и стоматологический факультет.

– Линда, ты не обязана объяснять ему …

– Да нет, ничего страшного, Дейл. Я вижу, куда он клонит. Так вот, во-первых, здесь бесплатное обучение для местных, – говорит она мне. – Кроме того я получала там стипендию, проводила дополнительные курсы и подрабатывала. А во-вторых, мой отец ещё пару лет назад работал в лаборатории.

Она прямо сидела на краю дивана, сложив руки на коленях и чопорно сжав лодыжки. – Дэнни, ты верно говоришь, что ни ты, ни я не отвечаем за все, что случилось с нашими родителями. Но всю тяжесть последствий этого пришлось вынести именно нам. Когда мой отец попал в тюрьму, мы с матерью ужасно страдали. Но нет худа без добра – я открыла в себе множество ценных качеств, о которых я без этого никогда бы не узнала. Судя по тому, что я вижу и о чем слыхала, вам с твоей сестре с этим повезло намного меньше.

Она продолжила, – Хотя во многих отношениях мне было ещё хуже. Ведь для определенного контингента твои родители были героями. Сегодня, как я понимаю, улицы Айзексонов можно найти по всей Восточной Европе. А вот Селиг Миндиш ни героем для кого не стал – и это в лучшем случае. Поступок моего отца не принес чести ни ему самому, ни его семье. За подобные дела лишаются друзей и попадают в тюрьму, где губят свое здоровье. А после этого найти новых друзей уже невозможно. Так что, как видишь, мне во во многих отношениях было хуже. Скажу тебе больше, были времена, когда мне даже сильно, так сильно хотелось бы, чтобы казнили моего отца, чтобы Айзексоны и Миндиши поменялись местами, и я тогда бы с радостью оказалась в твоей шкуре, лишь бы только ты почувствовал себя в моей. Дай-ка мне твой платок, Дейл.

Дэниел смотрит на неё. Он сидит, сложив руки под подбородком и оперевшись локтями на подлокотники кресла. Чей-то удивительно холодный и объективный взгляд сверлит его, пока Линда высмаркивается.

– Сначала ты звонишь со всей этой липовой хипповской покладистостью, а как только входишь сюда, начинаешь вести себя борзо.

– Это ведь не я привел с собой адвоката, – отвечает Дэниел.

– А может, и следовало бы.

– И не я запрятал куда-то своего отца.

– Ты меня за дуру держишь? Я должна была тебе поверить? Я тебе ничего не должна. Все в твоей семейке вечно были лицемерами. Все такие приверженцы высоких идеалов справедливости, пока это касается их, а не их друзей и разрушения их жизней.

– Что это значит?

– Они водили моего папочку за нос. С того самого дня, как он их встретил. Они никогда не считали его своей ровней, но при этом позволяли ему быть своим шофером – возить их куда угодно, выполнять их поручения, лечить им зубы и делаться их шпионом. Да, интеллектом он не блистал. Будучи ребенком, даже я понимала, как мало уважения они оказывали ему и как они использовали его.

– Линда, милая, не волнуйся так, – урезонил её Дейл.

На самом же деле она была даже хладнокровнее его. Словно актриса, которая внутренне совсем спокойна, а вот зрители принимают её притворные эмоции близко к сердцу. На какой-то момент я воспринял суть этой ситуации как торжество правосудия порока. Вот что происходит с нами, детьми этог постыдного судилища – наши сердца пускаются в коварство, наши разумы становятся острыми и цепкими как когти. Эта наша хваткость требует ещё и закалки в недрах наших мировоззрениий, поскольку их можно сформировать лишь в огне. Поэтому для нас с Линдой нет ни единой в мире возможности, ради которой мы не использовали бы свои жалкие жизни – любое предательство в отношении наших страданий, любая распродажа по-дешевке нашего наследия. Как бы мне хотелось, чтобы Сьюзен впитала в себя хоть капельку этого наследия! Но увы, ни в едином поступке Сьюзен не было и намека на порочность: каким бы шумным, настойчивым, глупым и даже саморазрушительным ни был любой её поступок, но он всегда был совершенно непорочным. В отличие от этой суки, Линды. Я вдруг вообразил, как трахаю её. Умозрительно я почему-то не сомневался, что она не отказалась бы. Так вот зачем она позвала сюда своего жениха-адвоката – не для защиты её от мифической угрозы моего насилия, а для обеспечения надежности её запланированного избавления от прежней жизни Линды Миндиш. Впрочем она ведь могла бы ненадолго задержаться в ней. Ради всего лишь одного быстрого перепихона, который был бы весьма прелюбопытен своим кровопусканием, кровосмешением, смертью сперматозоидов и яйцеклетки, и стал бы ещё более извращенным, чем любой мыслимый перепихон с моей родной сестрой. Ибо в таких идеально-лживых негодниках с буйным воображением, как мы с Линдой, был такой запас грязной извращенности, на испепеление которого не хватило бы жара даже целого солнца.

Но тут этот момент истек и я увидел, что она так же зациклена на своих семейных принципах, как и мы на своих. Являлись ли эти установки самой Линды, либо она переняла их от своей матери, Сэди? Не были ли они выработаны её родителями за годы их посещений её отца в тюрьме? Разве они не могли сделать этого там? Я вдруг ощутил себя тем, кто предоставит Линде возможность озвучить праведную претензию, которую их семья репетировала пятнадцать лет.

– Итак, Линда, эти ужасные супруги Айзексоны мертвы. Единственный, кого ты можешь опасаться, это – я. Но что я могу сделать? Разоблачить тебя перед твоими друзьями и соседями в округе Ориндж, Калифорния? Но ведь ты переехала сюда не случайно. Твой выбор этого места был очень разумен. Если даже ваше здешнее прикрытие будет запорото, то в округе Ориндж всегда найдется другое место для бывшего коммуниста. Верно? Ведь в конце концов твой папаша помог раскрыть печально известную шпионскую сеть, внеся свою лепту в казнь печально известных Айзексонов, правда?

Линда помрачнела, а её жених-адвокат парировал: – Показания её отца зафиксированы в судебном протоколе.

– Да, конечно. Но всё равно остались вопросы, на которые нужно ответить. – Дэниел немного задумался. – К примеру, ты когда-нибудь обсуждал с ним, почему он согласился на признание своей вины? Ты же адвокат, Дейл. Разве у тебя нет к этому профессионального интереса? Ведь это было одним из самых нашумевших дел.

– Это – наивный вопрос.

– И все-таки, почему он раскололся – потому, что его схватили? А он отмазался тем, что признался и рассказал всю правду? Чтобы исповедаться, что ли? Он это сделал ровно потому, что его застукали, и у него не было иного выбора? Или он сделал это, чтобы спастись, спасти свою жизнь? Мои родители так думали – они думали, что он их подставил ради собственного спасения. Они считали его шпионом. Или притворялись, что так считают. Всё это очень запутанно.

– О чём это ты? – спросила Линда.

– Блин, да я сам не знаю. Я хотел сказать твоему отцу, что считаю его невиновным. Я просто хотел выложить ему это …

Линда и Дейл коротко переглянулись, словно мысль, которую они обдумывали ещё до моего приезда – что я сумасшедший – теперь казалась пророческой. Линда скрестила ноги и оправила юбку. Достав сигарету из коробки на приставном столике, она держала её перед собой одеревеневшими пальцами с присущей курящим дамам манере, пока Дейл доставал свою зажигалку.

– Ты очень меня огорчаешь. – наконец отозвалась она.

– Да, конечно, это трудно признать. Мне и самому это было трудно. Но начнем с той версии, что существовала шпионская сеть и все было точно так, как Селиг показал в суде. Давайте спросим себя, зачем? Ведь никаких иных доказательств этого, кроме его признания, у копов не было и если бы он не раскололся, то не было бы и оснований открывать дело на кого бы то ни было, включая его самого. Мой отец, в смысле, отчим, считает, что Селига прихватило ФБР и что он просто не выдержал их допроса. Ведь они держали его там долгое время, а у них было что-то на него – возможно, каие-то нарушения при оформлении его гражданства. Якобы он был, скажем так, не очень искушенным юридически и не знал, что можно, а чего нельзя делать. Но я с этим не согласен.

– Не согласен?

– Да. А что, если он прекрасно осознал все преимущества этой ситуации. Интерпретациям моего отчима не достает понимания старого Левого движения. Условий быта членов Компартии, оказавшихся в трудном положении в то время. Вот чего не хватает его анализу. К тому же все члены партийной ячейки Бронкса знали, что в их рядах состояла ещё одна семейная пара, которая за несколько лет до этого исчезла из партийной жизни. Вы когда-нибудь слышали об этой паре? Рядовые члены партии часто шептались, что все это случилось потому, что наши семьи и их приятели, были лишь мелкими заурядными членами, а вот эта незаурядная пара перешла на нелегальное положение и занялась шпионажем. Судьба этой пары окутана некой героической тайной. Тебе не известна их фамилия? Может, твой отец когда-нибудь упоминал о них? Неужто он никогда про них и словом не обмолвился?

– Нет, Дэнни.

– Так вот, у этой второй пары также было двое детей и они были примерно в том же возрасте, что и мои родители. Вокруг них возникло множество мифов. О них нельзя было говорить, не приглушив голоса. Никто, конечно, не знал, сколько у них было детей или сколько им было лет, но говорят, что они были ещё довольно молоды, имели детей и жили всего в нескольких кварталах от меня, на Конкорсе.

Задумайся об этом немного. Смотри на меня.

– Это всё? – спрашивает адвокат.

– Так в этом-то вся суть.

Он покачал головой и грустно улыбнулся. – Эта версия, мягко говоря, весьма спекулятивна.

– Верно. Вот почему я и хочу поговорить с Селигом.

– Хватит называть моего отца по имени, – возмутилась Линда.

– У меня же до сих пор во рту его пломбы, – ответил ей Дэниел, выставив ладони вперед.

– Дай-ка я гляну, правильно ли я всё понял, – отозвался Дейл.

– Да брось, Дейл, это просто бред.

– Нет, дорогая, погоди-ка минутку. Значит, ты утверждаешь, что доктор Миндиш оклеветал твоих родителей, чтобы выгородить другую пару, которая была на них похожа?

– Не знаю, были ли они похожи, но считаю, что он поступил так, чтобы уберечь эту вторую пару, которая, как все думали, работала под прикрытием. Чтобы отвлечь ФБР от реально ценных кадров, к которым те подбирались все ближе. Чтобы сбить легавых со следа и вывести своих из-под огня.

– Значит, доктор Миндиш, который сам был ни в чем не виноват, сочинил эту легенду о себе и твоих родителях?

– Ну, вообще-то для действенности этой версии Селигу не требовалось быть абсолютно невиновным. Он мог быть причастен к этому лишь косвенно. Ему ведь могли приказать это сделать. Но давайте допустим, что он был полностью невиновен.

– И что, выходит, что та мифическая пара, это они в действительности украли секретные сведения?

– Ну, тоже не факт, поскольку никто никогда не представил доказательсв того, что были украдены какие-либо секреты. Эта кража не была реальным событием, которое уже случилось или могло случиться, а только тем, что что произошло или могло произойти по мнению Селига и/или некоторых других. Это была та же самая фантазия, которую выдумало себе и ФБР.

– Понятно. А ты нашел какие-нибудь факты или сведения в подтверждение этого?

– Это всего лишь версия, чувак, – ответил Дэниел с улыбкой. – Это моя версия о второй паре.

ВЕРСИЯ ВТОРОЙ ПАРЫ

Дэвид Шеннон в своей книге «Упадок американского коммунизма» указывает на огромный вклад Американской компартии в дело собственного развала в течение нескольких лет после войны. Её вожди обладали всеми задатками тщеславия и меркантильности, необходимыми для успешного завершения этого суицида. В то время Компартия превратилась в некий клуб, включающий в себя идеологов рабочего класса, самозваных мучеников, камертонов сталинизма, сентименталистов, визионеров, лузеров, истериков, фантазеров и искателей справедливости, поэтому ничего удивительного, что, вследствие их преклонения перед воистину сильными личностями, среди них родился некий миф. Ирония заключалась в том, что, хотя подобный миф возник безо всякой подготовки или намерения со стороны их кропотливо созданной мифической коллективной личности, но они оказались беспомощны перед ним. Ведь у каждого из нас тоже есть свои благородные бесшабашные разбойники, Робины Гуды и маски Зорро. У всех они есть.

Итак, одним воскресным днем загадочная пара из Гранд-Конкорса вместе с двумя своими детьми вышли из своей квартиры как будто бы на прогулку. Никакого багажа у них с собой не было. У мужчины лишь фотоаппарат на плече. У его жены в руке лишь авоська. Оставив свою квартиру как есть, с посудой в мойке, они бесследно исчезли. Это произошло вскоре после ареста моего папы Пола. Позже сообщалось, что эта пара живет под другим именем в Новой Зеландии. Затем сообщалось, что она путешествует по Британии по австралийским паспортам. Затем, что она путешествует по Франции по британским паспортам. Затем их арестовали в Западном Берлине, где, продержав полгода без суда, обменяли на двух англичан, арестованных русскими в Москве. В последний раз сообщалось, что они живут в Ленинграде.

Когда Селига Миндиша вызвали на трибуну свидетелей, моя мама выпрямилась на стуле, сложила руки на груди и подняла голову. Неужто это он? Глянь, как скукожился! Ведь он был таким здоровенным детиной, но сейчас она просто оторопела от радикальных перемен в его внешности: весь сжался, втянулся в себя, из воротника торчит худая шея, а костюм при каждом его движении норовит сползти с него. Хотя его прежний толстый шнобак так и остался толстым, а маленькие жемчужно-серые глазёнки с этой присущей ему собачьей смышленностью во взгляде, глядели на этого сального ассистента Генпрокурора Фейермана, приступившего к процедуре его допроса.

Именно в этот момент судебного процесса она чуть было не потеряла самообладание, хотя Джейк и предупреждал их, что этого следовало ожидать. И всё же слушать клеветнические выдумки, произнесённые со знакомым акцентом и сопровождаемыми эмфатическими кивками головы, от своего многолетнего друга, было просто невыносимо. Ей казалось, что она сдерживает себя своими сложенными на груди руками. Слезы переполнили её глаза и хлынули ей в горло. Но ни единый мускул её лица не дрогнул. По телу словно электрический ток пробежала волна ярости. Ей хотелось вскочить со стула, вцепиться Миндишу в горло и вырвать ему этот лживый язык.

А тот не удостаивал их своего взгляда. Даже когда его попросили указать на них, он сделал это только жестом руки, направив её на их стол, но не отрывая глаз от прокурора. Он не смел даже глянуть в их сторону. Пытаясь что-то записать в блокноте, Джейк сломал грифель карандаша. Миндиш продолжал говорить, называя имена и даты, вспоминая беседы с ними. Рошель пристально смотрела на него. Слезы её иссякли. Ярость угасла. Она продолжала смотреть на свидетеля, устремив взгляд на его трибуну, со сложенными на груди руками и неугасимым вниманием. Для неё сейчас было важнее собственной жизни заставить Миндиша признать её присутствие в этом судебном зале. Она жаждала этого, пытаясь выбить из этого жалкого, изможденного типа признание её реального существования. Она могла смириться со своим преследованием, даже смертью, но только не с таким чудовищным заблуждением, которое не позволяло ей понять смысл собственной жизни. Посмотри на меня, скотина! Посмотри! Чтобы я поняла, почему ты это сделал. Ты не смеешь игнорировать меня. Ты должен показать мне хотя бы краешек твоей гнилой трусливой душонки! Слышь ты, казачий мясник! Скотина! Смотри на меня! Я заклинаю тебя, смотри на меня!

В этот момент своих показаний дантист описывал то, как некоторые эскизы хранились в его фотолаборатории, которую он сделал из шкафа в своём кабинете. Эти эскизы были уменьшены в масштабе и нацарапаны на рентгеновских пленках, хранящихся среди папок документации, шлифовальных машинок и гипсовых челюстей. Низенький ассистент Генпрокурора сходил к своему столу и вернулся, держа между большим и указательным пальцами дентальный рентгеноснимок, оформленный в виде слайда.

– Это то, о чем вы говорите?

– Да.

– Пожалуйста, осмотрите его и сообщите суду, что это.

Взяв эту пленку и подняв её к свету, Миндиш даже заулыбался – это смахивало на то, как ведут себя дети – щеки надуваются, а из носа раздается громкое сопение в предвкушении момента раскрытия тайны. Он явно был идиотом. Однако, перед произнесением слов, которые отправили их в могилу, он повернулся и все-таки кинул мимолетный взгляд на Рошель, глянув на какой-то миг в её глаза с той же идиотской, замершей на его лице, улыбкой и абсурдно важным дентальным рентгено-слайдом в своих толстых как брёвна пальцах. В серых поросячьих глазенках этого дантиста она, наконец, нашла то признание, которого от него так ждала. Это было корявым признанием его понимания решающей роли этого момента в исходе как этого судебного процесса, так и всей их жизни, хотя она оцепенела, когда по тону этого сообщения поняла, что он не чувствует себя предателем …

(посмотрим на роман как на совокупность рассуждений. И как же поживает наш палач? Ныне это тихий, уважаемый гражданин, уже на пенсии, который числится даже в телефонной книге Ионкерса)

… отнюдь, он вел себя вовсе не как предатель, молящий о прощении, в нем не было никакой мольбы о прощении. Вместе с тем она не наблюдала в нем ни какой-то осознанной ненависти к ним, позволявшей ему найти оправдание своему предательству их, ни зачарованного взгляда зомби, ни актерского позирования, разыгранного для суда соучастником заговора – ничего подбного. Его взгляд демонстрировал его товарищескую преданность к своему товарищу, верность одного соратника по самоотверженной борьбе к другому соратнику. Дескать, «Я не могу сообщить ничего кроме этого, но на данный момент ты должна понять, что и почему здесь происходит.» В его взгляде отражалась незавидная доля его, одного из двух товарищей, полная ужасной тоски и безнадежной страсти к второму товарищу, а также надежда первого на то, что они оба знают о сексуальной природе этой страсти. И тут вдруг Рошель повернулась, чтобы взглянуть на своего мужа. Эшер, склонившись над столом, неистово что-то писал, а за его плечом словно скульптура, олицетворяющая все бремя людского бытия, сидел её муж Пол, прямой как кол и зажмурившись от муки, которая подняла вверх уголки его рта. Сейчас они все трое, покинув этот судебный зал, перенеслись обратно в тот летний лагерь «Пейн-Лодже». Там в потемках той ежевичной ночи под гомон оркестра скрипачей-сверчков и трубачей-жаб эта троица, Миндиш, Пол и Рошель, вскидывали свои сомкнутые руки и, ныряя сквозь арки своих рук, сплетались замысловатыми, витиеватыми кружевами, восхищая своих собратьев неким народным танцем неземной красы и божественной грации. Её вдруг пронзила потрясающая догадка о том, что Пол вовсе не нуждался в перехвате этого взгляда Миндиша для понимания всей сути событий. Что все то время, пока она ограждала его от своего смертельного предвидения, он также скрывал от неё свое главное предчувствие. И что это осознание, охватившее её в данный момент, было тем же пониманием, которое её муж уже и сам вынашивал в себе и про себя.

В одном из её последних писем к нему была такая фраза: «Рискователь остается бесправным», в которой он не увидел ни какой-либо логической связи с контекстом, ни какого-то переносного смысла. А ведь подоплекой этой фразы была одна из тех несчастных бесед, которые им позволяли вести через проволочную сетку раз в неделю. По сути это была супружеская перепалка – тихая, но напряженная, лихорадочная и тошнотворно– унизительная, где он пытался получить её одобрение на то решение, которое принял в одиночку за них обоих, насчет тактики их защиты, представляющую риск для их жизней. После того, как была отклонена их третья апелляция, она прекратила всякое общение с мужем. Обычно это объяснялось её известными психическими проблемами и суд раз в неделю предоставлял ей для лечения психиатра. – Они хотят, чтобы я привыкла к мысли о смерти, – писала она Эшеру. Но Полу она в последний месяц их жизни писать не хотела, и даже неясно, повидались ли они накануне казни, хотя обычно считалось, что повидались. И, возможно, что они все-таки встретились – для их последнего перед смертью танца, для их примирения в пылу любви и ужаса, пока тюремщики убегали по коридору, слыша, как стонут камни и тарахтят решетки. А они судорожно извивались, тряслись и трепетали так, словно подверглись какой-то групповой процедуре электроказни.

– Мне тебя жаль, Дэнни. Ты, похоже, совсем рехнулся, – сказала ему Линда Миндиш, яростно воткнув окурок в пепельницу. – Вот почему ты хочешь увидеть моего отца? – Она нервно засмеялась. – Да что ж это такое, прости-господи! – Она встала, разглаживая на себе блузку и юбку.

– Ты мне не веришь?

– Бедный измученный мальчик. Я знала, чего он хочет. Как-то выкрутиться. Ты представляешь? – она повернулась к Дейлу. – Ты когда-нибудь слышал такую шаткую, хрупкую чепуху? Боже мой. Слушай, Дэнни, от моего отца тебе ничего не обломится. Господи, мне аж тошно, когда я об этом думаю! Дай-ка я скажу тебе кое-что, потому что мне пора идти. Я уже и так потратила на тебя слишком много времени. И имей в виду, я не боюсь тебя и тех проблем, что ты мне причинишь. У нас тут все схвачено – затеешь что-нибудь, пожалеешь. Папа не рассказал и половины того, что мог бы. Они участвовали во всевозможных операциях, которые так и не всплыли в этом судебном процессе. У них были свои кроты в областях разработки космических и ракетных технологий, бактериологического оружия – короче, во всех сферах. Твои родители возглавляли целую шпионскую сеть. Именно они рулили всей этой кухней – все планировали, подкупали нужных людей. Они шпионили за лазерными технологиями ещё тогда, когда о лазерах никто ещё даже не слыхивал. Короче, они шпионили за всем. Так что не надо лезть ко мне со своим червячным выражением глаз и вешать мне эту лапшу о том, что мой папа подставил твоих предков. Или даже о том, что он вообще был способен подставить кого-либо. Ты не сможешь так легко от этого отмахнуться. Твои предки были такими, как они были, и ничего с этим не поделаешь. Версия другой пары? Прости господи, да это просто убого!

– Линда, пойми, что я проехал сюда три тысячи миль, не для того, чтобы послушать лишь легенду о своих предках. Вот в чем суть дела. Нельзя ли мне стакан воды? – спросил я, вставая. – Просто скажи, где кухня, и я сам налью себе.

– Нет уж, будь здесь, – ответила она. – Я сама принесу тебе. А потом я хочу, чтобы ты ушел.

Когда она вышла из комнаты, я спросил адвоката: – А где Селиг?

Взглянув на меня, он ничего не ответил, как будто бы без руки Линды на его спине он был лишь бревном. – Селиг! – крикнул я. – Селиг Миндиш, ты здесь!?

Линда вернулась со стаканом воды в зеленом пластиковом стакане. – Ты зря напрягаешь свои легкие. – ответил адвокат, поднимаясь, после чего они оба наблюдали за тем, как я пью воду.

– Эх, Линда, – сказал я, представляя себе, что мы стоим рядом в тесноте многолюдной вечеринки, – что с тобой случилось? Ты уже не та молодая хипстерша, которую я знал раньше. Помнишь, что случилось, когда русские сделали свою атомную бомбу? Все ведь изменилось, верно? Ситуация в мире стабилизировалась, сверхдержавы её охладили, и это дало всем нам немного времени. К тому же из-за этой бомбы Россия фактически вышла из мировой революции. Ведь пока она перенапрягалась созданием своей бомбы, это сильно тормозило её. Но в этом были и свои позитивные моменты. Открылись совсем новые возможности деятельности, партизанская борьба, партизанские войны, восстановление древнейших революционных возможностей – вот что случилось, подружка. Революция снова вернулась к народу. И посмотри на мир сегодня. Он устремлен к собственному образованию. Он возбуждён, подружка, и торчит как эррегированный член. Так вот, если мои родители в своё время сделали своё дело и все это результат их действий, то неужели ты всерьез думаешь, что я пытался бы откреститься от этого?

Она покачала головой. – С тобой явно что-то не так.

– Нет, Линда. Ты отвернулась от истории. Посмотри на это. Я развел руками, указывая на дом: – Это не та девчонка, которую я знал. Я в ужасе, просто в ужасе. В смысле, даже если это прикрытие, то оно выполнено в дурном вкусе. Твой отец и вправду участвует в этом дерьме?

– Дейл, я хочу, чтобы он ушел отсюда.

– А ты и в самом деле дантистка – в смысле, с кабинетом, креслом и всем прочим?

– Нет, это постановка. Так они это называют.

– Прошу тебя, Дейл, он – псих.

– Тебе пора, – сказал Дейл. – Если ты не освободишь это помещение, я вызову полицию.

– Не делай этого, Дейл. Просто скажи мне, где старик. Я не причиню ему вреда. Его, правда, здесь нет?

– Да.

– Знаешь, Линда, посмотри-ка на Дейла в его красивом дорогом костюме и галстуке. Посмотри на его прическу. Если бы это касалось его родителей, то он бы пожелал, чтобы подтвердилась версия другой пары. Но здесь речь идет о моих родителях. А разве я похож на Дейла? Глянь на меня. Теперь ты понимаешь, в чем тут дело? Все то, что ты мне только что рассказала я должен услышать от Селига. Я хочу убедиться в том, что те, на кого он дал показания, действительно совершили это. Я хочу услышать все это лично от него, вот и все.

Видимо, в этот момент до Линды, наконец, дошло, что я и в самом деле опасен. Я улыбнулся и поднял за них тост стаканом воды. Тот Дэниел, которого она называла убогим, был её Дэниелом. Если те её догадки подвели её, то кто же тогда тот, кто перед ней? И чего он действительно хочет? Когда ты изменяешь свою жизнь, ты теряешь свои связи. Когда при этом ты остаешься верен своим принципам, ты теряешь свои навыки. Она явно испугалась и хотя никто не просил её поступать, поддавшись этому страху, но и запретить ей этого также никто не мог. В итоге всё, чего она этим достигала, лишь укрепляла свой страх. Один резкий тычок пальцем – и все эти укрепления рухнули.

Мне это явление знакомо – Сьюзен, подтверди ей, что твой брат, живущий в библиотеке, отлично понимает все то, через что сейчас проходит дочь Миндиша. Если теперь она утратила уверенность в своих догадках, то почувствовать себя в безопасности она могла лишь предположив худшее. И я видел это на её лице, наконец-то осознание того, что я пришёл сюда, чтобы уничтожить её семью.

– У меня ведь тоже есть права, не так ли, Линда? Подумай. Неужели я ничего не заслуживаю? Даже минуты разговора с твоим отцом. Подумай.

– Дэнни, клянусь, это не принесет никакой пользы.

– Это позволит мне почувствовать себя лучше. А потом я уйду, и ты меня больше никогда не увидишь. У меня сегодня днём самолёт.

– Он ведь уже старик. Он уже не тот, что раньше. Честно говоря, я не думаю, что он сможет тебе помочь.

– Позволь мне решить это.

Она посмотрела на меня. Я могу лишь гадать о её мотивах. Возможно, я поджег фитиль беспредела, возможно, все мы живём желанием разрушения, причем Линда не меньше, чем мы с сестрой. Возможно, она ненавидела своего отца так же сильно, как и любила его, но каким-то странным образом убедилась в нашей общей заинтересованности только благодаря внезапному острому осознанию личной опасности. Если бы я в безумии убил Селига Миндиша, разве это не освободило бы её навсегда от всей наследственной вины? Эта Линда была такой сдержанной. Какое же сильное желание отпустить ситуацию находится под таким контролем. А может, она даже хотела, чтобы моя версия оказалась правдой, и тогда она могла почувствовать себя дочерью не позорного стукача, а некого архитектора, чья хитроумность позволила ему не только обломать этих высокомерных Айзексонов, но и обдурить самое могущественное правительство в мире.